Питер Батлер

Питер и Хилари Батлер

Хилари Батлер

Просто укольчик

Перевод Марии Семеновой (Санкт-Петербург)

67. На авансцене, лицом к лицу со СМИ

Когда нужно, чтобы все прошло гладко, что-нибудь обязательно пойдет не так. Ты рассчитываешь время с запасом на прокол шины и другие непредвиденные обстоятельства и выезжаешь.

Но есть одна проблема. Обычно я стараюсь не попадать в часы пик и ездить в Окленд и обратно, когда трафик небольшой. Я знаю дорогу, и мои поездки — это просто приятное путешествие.

Сотрудники "Ти-Ви-1" попросили меня подъехать к определенному времени в кафе на Бомбейской автостраде, чтобы их мобильная команда новостей смогла взять у меня интервью. Это меняло дело. Это означало ехать в такое время, когда я обычно не езжу, интенсивно проворачивать в уме информацию, над которой обычно не ломают голову во время вождения, и в плотном потоке машин, с которым я не привыкла иметь дело. В лучшем случае моя поездка домой займет 50 минут, в худшем — неизвестно сколько.

Пробка, в которой я оказалась зажатой среди других машин, требовала от меня повышенного внимания. Слегка зазевавшись, я встаю в неправильный ряд на важном перекрестке, оказываюсь в ловушке дорожной разметки, и мне ничего не остается делать, как ехать дальше прямо, хочу я того или нет. Куда приведет меня эта дорога, я понятия не имею. Я еду под ведущей на юг автострадой, на которой я должна была оказаться, по совершенно новому для меня маршруту. У меня в машине нет карты, и это час пик. Я откидываюсь назад и смиряюсь с тем фактом, что мне лучше ехать вместе с потоком. Нет смысла паниковать, и пока заходящее солнце у меня справа, а я продолжаю ехать, это направление должно привести меня на юг, ближе к дому.

Неизвестно куда ведущий меня маршрут с трафиком со скоростью улитки съел все время, отведенное на прокол, на остановку перекусить и даже на крюк в сторону рыбалки. Наконец, я вижу знакомый съезд на аэропорт и понимаю, как мне добраться домой. Но впереди меня ждут еще сложные оживленные перекрестки, и моя голова начинает ощущать избыток давления.

Вот почему, когда дело касается интервью для телевидения, я предпочитаю ехать на такси и прямо из дома. В этом случае не приходится думать о том, как добраться или в каком виде добраться, и можно сосредоточиться на том, что предстоит.

Да, времени было в обрез, поскольку надо было еще отправить доказательства по факсу в шоу Холмса до его выхода в эфир. Мне сказали, что Холмс был не готов задавать некоторые вопросы, если у него перед глазами не будет доказательств.

На кону были два вопроса — что Департамент здравоохранения снабдил телевидение графиком, который не вполне сходился со словами, а также одно отложенное неоконченное дело, касающееся случая дифтерии, которого не было.

Следует также сказать, что между мной и одним из сотрудников Консультативного центра иммунизации (IMAC) возникли некоторые интерпретационные разногласия, имевшие прямое отношение к "случаю" дифтерии, которого не было… в некотором смысле этого слова.

Произошло это на выступлении Консультативного центра иммунизации в прошлом году на шоу "Оклендские родители". В самом выступлении было сделано провокационное замечание в мой адрес, что заставило меня подойти к микрофону без приглашения и исправить это, а также предложить выслать "доказательство" любому, кто пожелает его увидеть.

Остальные сотрудники, связанные с Консультативным центром иммунизации, не присутствовали в тот момент на выступлении, но позднее вернулись к своему стенду. После выступления они переместились оттуда, чтобы ответить на вопросы по лекции. Я стояла неподалеку со своей знакомой, слушая, что будут говорить. Очевидно, остальные сотрудники не знали меня в лицо, иначе бы они были более осторожны в своих высказываниях. Или не были бы — в зависимости от ситуации.

Рядом стояли женщины, слушая, как одна дама рассказывает о том, что не было ни одного доказанного случая вреда от вакцины в нашей стране. Незадолго до этого вполне успешный случай нанесения вакциной вреда был описан в "Нью Айдиа".

Статья вызвала поток писем в адрес мамы пострадавшего ребенка, и мой тоже. Позже, после статей в "Бэлэнс" и "Хелзи Опшнз", эта мама получила еще больше писем и звонков. Она записывала имена, адреса и даты вакцинации.

Оказалось, что у меня имелись годы выпуска партий вакцин, а также огромная компьютерная распечатка из Центра мониторинга побочных реакций (CARM), которая стоила Обществу осведомленности об иммунизации $500. Мы сравнили все даты, когда дети были вакцинированы, и для нас не стало сюрпризом, что большинство из них укладывались в определенные временны́е рамки одной определенной серии, которая была, что называется, "горячей". Это была та самая серия, которая вызвала столько сообщений о побочных эффектах, что Центр мониторинга побочных реакций заново протестировал ее в Австралии. Большинство реакций, о которых сообщали в Центра, были не слишком серьезными, но достаточно тревожными для родителей.

И мы с этой мамой теперь видели, что было куда больше родителей детей с идентичными ее случаю проблемами, говоривших, что их врачи упорно отказывались сообщать о реакциях. Некоторые сумели настоять, чтобы врач поговорил с Центром мониторинга побочных реакций, и им ответили, что эта партия была без проблем, и что такая реакция была одна на миллион. Нас это нисколько не удивило. Общество осведомленности об иммунизации и я постоянно слышим это и сегодня. Это вечная мантра, которая не меняется со времен изобретения вакцин.

Но "без проблем" означало, что во время повторных испытаний при проверке на соответствие стандартам безопасности оказалось, что содержание коклюшного компонента в партии было выше нормы1, хотя в том же докладе было сказано:

3) Эта серия вакцины безопасна и эффективна2.

Для всех, кто, возможно, читает это сейчас, и кто считает, что его ребенок мог быть одним из тех, кто был привит вакциной из этой партии, это тривакцина Государственной серологической лаборатории, серия 0433 216. Не страшно, если врач не записал серию в медкарту (будем надеяться, что записал), поскольку эта серия использовалась у нас в стране почти год, хотя большинство тяжелых реакций на нее приходится на первые девять месяцев 1988 г.

Пока эта женщина из Консультативного центра иммунизации продолжала объяснять, как безопасны вакцины и сколько смертей от коклюша они предотвратили без каких-либо побочных реакций, я спокойно спросила: "А как насчет того случая из 'Нью Айдиа' некоторое время назад?"

"Ах, да, — сказала она, — мы видели документы по этому случаю, там нет абсолютно никакой связи".

Интересно. "Вы точно имеете в виду _____, не так ли?"

"О да, нам известны все подробности, и это не было реакцией на вакцину".

"Забавно, — сказала я. — Я проделала всю работу по этому случаю на всех этапах рассмотрения, и у меня находятся все бумаги, включая заключительное решение. Маме будет очень интересно узнать о вашем утверждении, поскольку ни у нее, ни у меня никто не просил доступа к документам, необходимым для ознакомления со случаем".

По лицам стоявших рядом людей было видно, что им ясно, какие выводы из этого следуют.

В марте 1998 г. Никки Тёрнер и я давали интервью в передаче "Доброе утро" с Мэри Лэмби. Я представила Мэри Лэмби документ на фирменном бланке Консультативного центра иммунизации, подписанный его сотрудником, в конце которого были перечислены производители вакцин, которые финансировали Консультативный центр иммунизации и отделение Гудфеллоу (кафедра медицинского факультета Оклендского университета. — прим. перев.), в стенах которого Консультативный центр работал в то время. Я попросила Мэри спросить Никки в эфире, получал ли Консультативный центр иммунизации какое-либо финансирование от производителей вакцин. Никки Тернер дважды задали этот вопрос, и дважды она ответила отрицательно. Значит, справедливости ради можно сказать, что никто не оценил по достоинству modus operandi Консультативного центра иммунизации после событий за последние 18 с лишним месяцев.

На шоу Холмса для меня было важным собрать воедино все это и кое-что еще. Появившись дома в последний момент после незапланированного крюка, который мне пришлось сделать, я выслала по факсу больничные документы как доказательство того, что случай НЕ был клинической дифтерией, а также и другие материалы, чтобы Пол разрешил мне сказать определенные вещи.

Затем последовал звонок от продюсера, который получил материалы, с подтверждением того, что, в случае чего, он позволит мне изложить свои доводы. Я была удивлена, поскольку, с учетом того, что в то время женой Холмса была врач, я думала, они в последний момент отменят интервью, как в шоу 1991 г., либо заткнут мне рот, как во время моего фиаско у Сьюзен Вудз.

Но в том придорожном кафе возможность мне была предоставлена, и я воспользовалась ею и подняла вопрос не только о противоречии графика утверждениям Никки Тернер, ее выступлениях в СМИ, но и о дополнительном финансировании, ставшем, как мне было известно, результатом этого. Она все отрицала. Впоследствии единственным негативным отзывом, полученным мной через председателя Консультативного центра иммунизации, было электронное письмо от сотрудника последнего, призывавшего меня к ответу за мое ужасное поведение в отношении Никки Тернер.

Интервью на автобане имело еще одно продолжение, которое, оглядываясь назад, тоже было предсказуемым.

Похоже, Департаменту здравоохранения пришлось пойти на самые отчаянные меры. Мне неизвестен точный механизм, но я знаю, что вмешательство было на высоком уровне, поскольку недавно один человек с "Ти-Ви-1" рассказал мне, что результатом этого интервью стало то, что я никогда больше не появлялась на телевидении с того самого дня — 8 июня 1999 г.

И по сей день сотрудники Консультативного центра иммунизации скажут вам, что они не никогда не получали ни единого цента от производителей вакцин. Консультативный центр иммунизации, по словам его самого, это источник самой непредвзятой и независимой информации.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Докладная записка Совета здравоохранения (Health Board) от 13 февраля 1989 г., стр. 2.
2 Там же, стр. 3

68. Вершина айсберга

Однажды вечером, в апреле 1988 г., я записала в свою тетрадку звонок от женщины по имени Люси, которую очень беспокоил ее ребенок, Джон. Ему было сделаны две серии прививок, и после каждой он попадал в больницу.

Первые прививки ему были сделаны спустя два дня после того, как он лег в больницу с апноэ и потерей в весе. Почему-то решили, что это подходящее время, чтобы привить такого ребенка, т.к. педиатр считал, что ребенок достаточно здоров. Через пять часов после прививки у Джона поднялась температура, он пришел в сильное возбуждение, и все колено на два дюйма ниже места укола распухло. Анализы крови показали наличие гиперсегментированных нейтрофилов. Такие нейтрофилы содержат ядра с шестью и более долями. Но никому, видимо, не пришло в голову посмотреть, нет ли у этого ребенка проблем с иммунной системой. Вместо этого опухшее колено приняли за целлюлит и лечили антибиотиками.

Вторая серия прививок была сделана через три недели, и дыхание Джона отказало. У него случилось пять крупных приступов апноэ с потемнением кожи, и Люси сразу отвезла его в больницу, где его положили на обследование.

Когда я это все услышала, мой совет был больше не позволять ему делать никаких прививок, т.к. я считала, что у него была побочная реакция на вторую серию прививок, и боялась, что может случиться что-нибудь похуже, если она позволит еще вколоть ему прививки.

Все предположения о реакции на вакцину педиатр Джона считал самой большой глупостью, какую ему когда-либо приходилось слышать. После прививки в три месяца, когда Джон снова оказался в больнице, Люси случайно услышала весьма оскорбительное замечание своего врача в разговоре с другим врачом о том, что, по его мнению, все проблемы Джона были в голове его родителей. Родители Джона потребовали другого врача, и все лечение после этого шло частным образом.

Люси оказалась в тупике, поскольку нутром и умом она чувствовала, что проблемы вызваны прививками, а люди, окружавшие ее, говорили, что проблема не в прививках. Как и многих до нее, Люси уговорили поверить в то, что со следующими прививками будет все хорошо.

И 8 июня 1988 г. в 10:30 утра Джону сделали его третью прививку DPT (АКДС. — прим. перев.)

К 11:15 все его бедро опухло и покрылось сыпью.

В 12:30 Джон начал кричать и выгибаться без остановки.

К 14:30 Люси привезла его обратно к врачу, но никто не мог ничего сделать, и его отправили в больницу, куда он поступил "с криком, перевозбуждением ++". В отметке врача говорилось "Тяжелая реакция на прививку". Они взглянули на него лишь раз и отправили в другую больницу.

Поступивший в больницу Джон кричал, не переставая, у него была ягодичная эритема, пронзительный и странный крик, он выгибался назад и никак не успокаивался. У него была температура 39,5°С, а место укола было красным и расчесанным. В моче не оказалось инфекции, и посев крови был отрицательным. Нейтрофилов был 16,3, базофилов — 0,2, моноцитов — 0,6, лимфоцитов — 3, лейкоцитов — 20,1 х 109/л.

Интересно, что в примечании на анализах крови сказано: "Имеются токсические изменения нейтрофилов". Токсические изменения нейтрофилов обычно присутствуют при тяжелых инфекциях, ожогах или в результате воздействия токсических веществ.

В больничных записях была указана "Аллергическая реакция на DPT". Люси сказали, что такой крик называется мозговым, что вакцина "попала в мозг", и поэтому он кричал. Но что "это пройдет".

К следующему утру Джон довел себя криком до оцепенения, и их выписали домой в надежде, что на этом все кончилось.

Сон Джона совершенно изменился. Он стал спать значительно больше, чем раньше, движения его стали дерганными и напряженными. Изменился его характер, так и не восстановился его мягкий нрав и плавные движения, которые были до прививки в пять месяцев.

Постоянные респираторные инфекции, отиты среднего уха и фебрильные судороги стали обычным делом. Регулярно, с частотой не реже раза в два месяца, приходилось что-нибудь лечить. Обычно назначался еще один стандартный цикл антибиотиков.

К возрасту четырех лет стало ясно, что дела обстоят не слишком хорошо. С ним происходили странные приступы, которые были, как теперь понимает Люси, сложными парциальными эпилептическими припадками. После таких приступов он всегда отправлялся в постель и спал целую вечность.

Оценка, данная педагогами, подтвердила, что у Джона серьезные умственные отклонения. Помимо этого были проблемы с поведением и привычками, граничащими по своей природе с аутизмом. Он хлопал в ладоши, т.е. "зацикливался", а любой избыточный шум выводил его из себя. Специальные тесты на проверку слуха показали, что у него также нарушения слухового восприятия, и во время одного из тестирований уровень шума, по мнению проводившего исследование, спровоцировал эпилептический припадок.

Так впервые для Люси прозвучало слово "эпилепсия". К тому времени она провела определенное расследование и пришла к выводу, что все реакции на прививки, особенно на прививку в пятимесячном возрасте, имеют непосредственное отношение к его состоянию.

И Люси решила подать заявку на компенсацию в "Эй-Си-Си", Корпорацию по компенсациям за увечья в результате несчастного случая (ACC, Accident Compensation Corporation), чтобы покрыть расходы на лечение. Она поняла, что признание причины было жизненно важным, т.к. без этого будущее сына было более чем неопределенным. Она хотела получить некую гарантию для Джона, но еще она хотела и поставить в известность систему.

Так в 1995 г. наши пути вновь пересеклись. У Люси была серьезная проблема с подачей заявки в Корпорацию. Люси не пришлось столкнуться с обычными проблемами и препятствиями в получении медицинских документов. Она запросила и получила полные точные копии всех записей, что значительно облегчало решение вопроса. Но в сентябре 1996 г. Корпорация во второй раз отказала Люси в претензии. Она запросила документы, на основании которых было принято такое решение.

Из Корпорации ей в ответ прислали письмо, где говорилось: "Комитет располагал самыми полными отчетами, включая подробные записи в отношении многочисленных госпитализаций Джона…" и т.д., и т.п.

Что это были за "самые полные отчеты"?

Оказалось, что это документ на четырех страницах, плюс выборочно приложения от ее первоначального врача, которого они заменили, когда Джону было три месяца.

Читатель, изучающий этот документ, решил бы, что это был основной врач Джона на протяжении многих лет. В документе информация была преподнесена так, что все утверждения Люси выглядели неверными. Никаких полных записей к нему не прилагалось. Имеющие действительно важное значение страницы были пропущены.

Этот врач не видел Джона со времени его пятимесячных прививок, однако считал, что был "в команде", и утверждал, что реакция в пять месяцев была не только мягкой и носила местный характер, но и не задела мозг Джона. Другими словами, у Джона не было энцефалопатии. Предыдущие реакции также получили очень ловкие и изобретательные объяснения.

Но к этому моменту Люси решила, что с нее уже довольно. С помощью больничных бумаг мы составили очень четкий документ, включавший копии всех соответствующих страниц из больничных документов и их сравнение с анализом врача в параллельной колонке. Мы также приложили заключение одного медицинского исследования, охватывавшего все явления, происходившие с Джоном.

Затем Люси на основе фактической информации высказала собственное мнение, заявив, что именно она думает о том искусственном способе, каким от нее вновь отделались при помощи того самого врача, которому они были во многом обязаны тем, что оказались в своей нынешней ситуации и вынуждены были теперь жить с ней, и которого они уволили, когда Джону было три месяца.

24 ноября Комитет полностью пересмотрел свое решение и объявил заключение о том, что у ее сына действительно энцефалопатия, и что его многочисленные проблемы берут свое начало от энцефалопатии, которая была вызвана прививкой.

Предварительно я запрашивала у Центра мониторинга побочных реакций (CARM) полный расклад по всем реакциям на вакцины. Нас с Люси обеих поразило то, что Джону была привита вакцина именно из той серии, которая спровоцировала огромное число побочных реакций.

Потрясенная, я вернулась к своему журналу телефонных звонков за этот год. Неудивительно, что мне так часто звонили в то время. Записи шли буквально страница за страницей. Я прошлась по спискам и начала обзванивать некоторые из перечисленных номеров. Многие были уже недействительны. Родители переехали. У некоторых до сих пор были проблемы, но всем им было тогда отказано под предлогами, которые противоречили всякой логике.

Я сказала Люси, что ей пора обратиться в СМИ. Она уже приняла такое решение и обратилась в "Нью Айдиа", где написали совершенно неудовлетворительную статью, гораздо больше подчеркивающую, как чудесны прививки, нежели аспекты информированного согласия на случай возможного вреда, которые хотела поднять Люси. В целом, статья размывала вопросы, беспокоившие Люси, и концентрировалась на эффектных запугивающих данных, заставляющих родителей прививать.

Мы не знали объем читающей аудитории "Нью Айдиа", но можно с уверенностью сказать, что статью прочитало не слишком много людей. Люси позвонила мне очень расстроенная и сказала, что за эти выходные ей позвонили целых 85 человек. Еще через неделю она перестала считать поступавшие звонки.

Люси составила список детей по возрастам и (если у родителей была такая информация) по дате проведения прививки, вызвавшей проблемы.

Затем мы вернулись и сравнили эти данные с датами использования подозреваемой серии DPT. Более чем три четверти этих детей были привиты той же вакциной, что и Джон, и это поднимает интересный вопрос.

Джон — единственный известный нам на сегодня ребенок, получивший компенсацию Корпорации за побочную реакцию на вакцину из данной конкретной партии. Если известны сотни случаев побочных реакций, и если более 80 пар родителей связались с Люси после публикации статьи и рассказали о тех же проблемах, что и у ее сына, то сколько же еще детей в нашей стране за это время пострадали от этой партии вакцин?

Было бы очень интересно вернуться к началу и провести ретроспективное исследование всех детей, получивших прививку вакциной из этой партии, сравнить их с контрольной группой тех, кто был привит другой вакциной, о побочных эффектах которой не поступало сообщений, и посмотреть, была ли частота когнитивных расстройств и поведенческих дисфункций выше в этой возрастной группе. Но этого никогда не будет сделано.

Сколько еще тех, кто не читал историю Люси, но чьим детям был нанесен подобный вред, и у кого не хватило умения, энергии, уверенности и возможностей добиться компенсации для своих детей?

История Люси отражает существующую в нашей стране проблему. Родителей, которые настроены решительно бороться за справедливость, очень мало, и они редкость.

Тому есть много причин. Самая большая в том, что при нашей системе компенсаций добиться успеха с материальной точки зрения непросто. Что хуже, вдобавок родители подвергаются испытанию эмоциональными "американскими горками", поскольку обычно на их пути возводится множество препятствий. Из-за этого процесс еще разрушительнее воздействует на душу. Они сталкиваются с системой, где зачастую одни и те же люди выносят решение о медицинском несчастном случае и одновременно выступают адвокатами обвиняемых методов, а иногда и сами в первую очередь практикуют эти методы.

Мне известны только два случая, когда врачи сразу признали, что прививки стали причиной полученного вреда.

Большинство родителей сталкивается со стеной отрицания, отказов и оправданий. Иногда им приходится иметь дело с откровенной ложью. Иногда в ход идет служба опеки с требованием полного психического освидетельствования родителей и семьи, словно это психическая проблема. Порой документы просто исчезают. Остальным угрожают лишением медицинской помощи, если они будут продолжать.

Даже Люси не удалось избежать психологической травмы, хотя это и сделало ее одним из самых стойких родителей, каких я знаю. Проблема в том, что вы не можете отменить тот психологический урон, который наносит подобное отношение. Вы уже никогда не сможете смотреть на врачей прежними глазами.

Для меня проблема заключалась еще и в том, что обвиняемый врач регулярно был "судьей и присяжными" в комитете Корпорации при рассмотрении других случаев, где я принимала участие.

Случай Люси был самым легко доказуемым среди прочих, поскольку у нас были все документы, и я понимала, что он мог бы стать идеальной отправной точкой, открывающей двери для других случаев, в которых был получен несправедливый, с моей точки зрения, отказ.

Понятно, что этого просто не могло случиться. Иногда справедливость означает компромисс. Ради своей семьи Люси, получив компенсацию, мудро решила оставить остальные вопросы в покое.

Джон несомненно был вершиной этого айсберга.

Проблема в том, что этот айсберг 1988 года — не единственный. Реакции на продолжаются и сегодня. Большинству родителей не рассказывают о том, что МОЖЕТ случиться, поскольку принцип информированного согласия до сих пор не действует в нашей стране. Родители живут уже не в таком мире, как даже десять лет назад. Многие дети ходят в детские сады; жизнь многих родителей это балансирование над пропастью, когда нет времени на долгие размышления, на анализ или тщательную оценку вопросов, даже если бы им была дана полная информация. Некоторые родители просто не желают думать об этом.

Если или когда случается что-то нежелательное после прививки, наготове всегда имеется быстрый удобный ответ, сваливающий вину на что-нибудь другое. Куда вы пойдете, если ваш ребенок окажется в серьезной опасности? К тем самым людям, которые сами же и привили его, или к тем, кто порекомендовал бы вам вакцинацию, если бы вы спросили совета? Вы доверяете этим людям лечение своего ребенка и у них же добиваетесь справедливости. И обычно не получаете ни того, ни другого.

Что это, если не конфликт интересов? Как результат, редко можно найти врача, желающего сообщать о реакциях на вакцину, и это тот изъян системы, который поддерживает миф о безопасности, эффективности и надежности вакцин.

Но история с Джоном не заканчивается на проблеме многих незарегистрированных случаев реакции на вакцину. Случай Джона теперь стал медицинским критерием, и ему учат на медицинских факультетах. Он признан. Так почему теперь не признать остальные случаи?

История Джона теперь не имеет никакого отношения к вакцине от коклюша. В этом вся прелесть этого случая для врачей, которые по-прежнему могут выглядеть ответственными, признавая существование одного случая в своей картотеке, и, не переводя дыхания, сводить его к нулю, говоря: "Теперь такое невозможно. Мы используем другую, более безопасную вакцину".

При том количестве случаев, которые были признаны в прошлом, и количестве имеющихся у меня на руках или известных мне решений, меня не перестает удивлять, что врачи, вероятно, считают Джона единственным пострадавшим от вакцины ребенком в нашей стране. Они, видимо, решили, что рассмотрели все случаи, что явно не так. Они даже с гордостью говорят о случае Джона, т.к. он — доказательство того, что они бдительны и готовы быть честными. Но это лишь иллюзия, поскольку они дрались до последнего, и сдались только тогда, когда Люси возмущенно обвинила медицинский комитет в медицинской дислексии и потребовала пересмотра дела, т.к. утратила доверие к процессу.

К сожалению, большинство родителей не имеют ни возможностей, ни сил, ни душевной стойкости сделать то, что сделала Люси. Чтобы бороться, приходится, как правило, платить слишком высокую медицинскую, финансовую и социальную цену за право на свое мнение. Мало того, требуется особое мужество, чтобы быть готовым рассказать обо всем в такой книге как эта. Многие получили такое предложение. Лишь некоторые нашли в себе мужество принять его.

69. Дневник матери

"У меня было такое чувство, будто он 'покинул' меня".

Дневник одной мамы, которая сохранила его и поделилась им со мной, в очередной раз стал для меня иллюстрацией того, через какие испытания иногда приходится проходить родителям привитых детей. Вопреки своему голосу раccудка, она поддалась на уговоры сделать маленькому сыну прививки DTPH (АКДС + гемофильная инфекция. — прим. перев.), от гепатита B и полиомиелита. Ребенок сразу же перешел на пронзительный, животный крик, и начал выгибаться назад. Его фекалии приобрели ярко-оранжевый цвет и дурной запах, а сам ребенок покрылся воспаленной пятнистой красной сыпью, которая постепенно распространилась по всему телу — все то, о чем мне так часто рассказывали. "У меня было такое чувство, — сказала она, — что он 'покинул' меня". В ответ на мамино беспокойство ей сначала было предложено попробовать парацетамол, но она видела, что проблема была в чем-то очень серьезном. У него был остановившийся взгляд, и если она проводила рукой перед ним или щелкала пальцами, никакой реакции не следовало.

Когда он не кричал, и у него не вытягивались ножки, то становился апатичный, почти не "разговаривал" и кормился через силу. На том месте, где сделали прививку от гепатита B, развилась твердая шишка, которая есть и до сих пор. Один из врачей приемного отделения признал, что это могло быть реакцией на прививки, но остальные врачи это горячо отрицали. Измученная чрезмерными нагрузками по уходу за своим безутешным и тяжело больным ребенком и нескончаемыми обращениями за медицинской помощью, мать была шокирована, когда одна врач покровительственно поинтересовалась у нее, достаточно ли она хорошая мать. В ответ на высказанные опасения ей сказали, что у ребенка могла быть мочевая инфекция. Но у него не было мочевой инфекции.

С каждым новым посещением врача ей сообщали все новые фрагменты правды, пока, наконец, медсестра не сказала ей, что проблема могла быть в коклюшной вакцине. Она принесла своему участковому врачу бланки Центра мониторинга побочных реакций (CARM) по реакциям на вакцины, чтобы получить от него лишь иррационально злой отказ на просьбу помочь с его заполнением.

Значительно позже одна врач признала крапивницу и крик и посоветовала матери не рисковать и не прививать ребенка от коклюша и гепатита B, а также сообщила за нее о реакциях.

Во всем этом мать больше всего поразило, сколько врачей не смогло распознать у ребенка классических симптомов шока, крика, крапивницы, которые перечислены даже в буклете производителя как возможные реакции на прививку от гепатита B. Прививки следовало делать в разное время или в ином порядке — это все, что ей смогли подсказать в медицинских учреждениях, вместе с таким вот классическим советом, который она сразу же записала в свой дневник:

Если у вашего ребенка шок и он перестает дышать в ответ на прививку, неважно, что вызывало такую реакцию. Он превращается в пациента, которому требуется реанимация, независимо от причины. В следующий раз, когда вы будете прививать его, делайте так всегда — привозите его в больницу, где он будет в безопасности. Мы сможем реанимировать его, если это потребуется.

Ее вера во врачей была полностью разрушена. Реакцию на свою обеспокоенность она описывает как "в худшем случае оскорбительную, покровительственную и пренебрежительно высокомерную, а в лучшем — как искреннюю озабоченность тем, что не все в порядке, при неспособности определить, что именно не в порядке, сопровождаемой словами 'Мы ничего не можем сделать'".

предыдущая часть Главы 64–66   оглавление Оглавление   Главы 70–72 следующая часть