Питер Батлер

Питер и Хилари Батлер

Хилари Батлер

Просто укольчик

Перевод Марии Семеновой (Санкт-Петербург) / Андрея Сабо (Украина)

40. 1989 — начало сражений

Перевод Марии Семеновой (Санкт-Петербург)

Я не замечала грозовых туч, надвигающихся в 1989 г., поскольку в глубине души мне очень хотелось верить в здравомыслие медиков, разумно говоривших о прививках. Из письма, написанного мне Тони Моррисом 26 июня 1987 г., я не поняла тогда, что затронутое в нем могло касаться и Новой Зеландии. Вот отрывок из него:

На конференции Совещательного комитета по иммунизационной практике (ACIP), состоявшейся 23–24 июня в Атланте, председатель Сэм Кац и другие члены комитета заслушали представителя Военно-морских сил, доложившего, что новобранцев они предпочитают прививать от тифа не до начальной подготовки, а после нее, поскольку после прививки от тифа "новобранцы валятся десятками", и что тяжесть и частота побочных реакций прививки от тифа нарушали ход начальной подготовки. Этот доклад вызвал не обеспокоенность, а смех заседавших (некоторых из них1).

В январе 1988 г. оба наших сына заболели корью во второй раз. У Дэвида были пятна Коплика и все то же, что и в первый раз, но диагноз кори даже не приходил мне в голову, поскольку я была твердо приучена к мысли, что корь не бывает дважды. Сутки напролет Дэвид давал всем тогда прикурить. Я признаюсь, что не выдержала и отвезла его к врачу. Это было большой ошибкой. Муж, обеспокоенный, поехал с нами, т.к. я была слегка не в себе. Дэвиду не нравилось такое внимание к нему, он ничем не хотел нам помогать и молчал, угрюмо уткнувшись лицом у папы на груди. Спустя некоторое время он позволил врачу осмотреть свое ухо и затем снова спрятал его. По словам врача, ухо было очень красным и "распухшим".

Мы не хотели применять антибиотики, но согласились попробовать назальное противоотечное средство, которое могло уменьшить давление на барабанную перепонку. Ребенку не доводилось раньше испытывать острую боль от струи впрыскиваемого противоотечного средства, и он встретил ее криком. Когда он совершенно вымотался, я позвонила врачу, чтобы узнать, было ли это, по его мнению, просто истерикой или было вызвано болью в ухе. Врач ответил, что, по его мнению, дело было в менингите.

Слово "менингит" застало меня врасплох. Врач хотел, чтобы мы привезли Дэвида в больницу для анализа крови и для люмбальной пункции, но диагноз не соответствовал имеющейся картине, и я отказалась. Тогда он поговорил с Питером, который считал, что у маленького мальчика просто необычно сильная реакция на инфекцию, и тоже не хотел отправляться с ним в больницу.

Когда мы отказались везти его в больницу, врач заявил, что сообщит в органы социального обеспечения, и упомянул закон о защите прав несовершеннолетних.

Хммм…

В тот же вечер, как только Дэвид успокоился, у меня появилась возможность хорошенько осмотреть его. К тому времени сыпь выглядела уже по-другому, и картина стала проясняться. Сыпь имела вид коричневых пятен. Только при одном заболевании сыпь могла иметь такой вид — при кори. Но ведь корью нельзя заболеть дважды. Или можно?

За шесть недель до беременности нашим старшим сыном у меня был положительный тест на краснуху с высоким титром антител. Тем не менее, на восьмой неделе беременности я снова заболела краснухой, что было подтверждено двумя анализами крови, взятыми с разницей в четыре недели, которые показали рост IgM. Я решила… что… конечно, это странно, но, если краснуха может быть дважды, то, как бы невероятно это ни звучало, почему бы корь у детей тоже не могла быть дважды?

Тем же вечером, совсем поздно я позвонила врачу, который уже спал, и сказала, что все же согласна привезти Дэвида в больницу. Врач спросил меня, почему я хочу приехать сейчас, а не утром. Я ответила: "Потому, что не верю, что у него менингит. Я считаю, что у него корь. И он никогда раньше не бывал в больнице, так что вечером там будет тихо, и стресс у него будет значительно меньше". Но больше всего мне хотелось опередить врача, который мог предпринять утром что-нибудь, что могло бы привести к потере нами контроля над ситуацией. Я была теперь уверена, что у Дэвида корь, и поэтому надеялась, что для любого здравомыслящего медицинского работника это будет очевидно.

Врач позвонил заранее, вероятно, с целью подготовить реанимационную бригаду для тяжелобольного ребенка с менингитом, который прибыл в больницу полный бодрости и жизненных сил, возбужденный таким необычным приключением в длинных, гулких коридорах. Он заметил жирафа на стене: "Я хочу увидеть его макушку, мама!"

Реанимационная бригада быстро растворилась, оставив нас с двумя педиатрами, которые выглядели очень уверенно, чего нельзя было сказать обо мне. Отчасти из самообороны, я сразу сообщила им, что у него корь, как я считаю, и что они могут даже взять кровь на анализ, если хотят проверить ее на корь, но только не люмбальную пункцию. У меня до сих пор еще было свежо в памяти одно событие шестилетней давности.

После двухчасового обсуждения они согласились, что у Дэвида не было абсолютно никаких клинических признаков менингита. На основании нескольких остаточных пятен Коплика, а также коричневой сыпи, уха, которое явно не было уже красным или распухшим, и незначительных симптомов бронхита они тоже назвали корь. Пока не увидели в его карте, что два года назад у него уже была корь и, как нарочно, с идентичными, хотя и менее тяжелыми симптомами. Они вычеркнули корь и вместо нее записали "кореподобное заболевание", объяснив, что "множество других вирусов" могли вызвать симптомы, подобные коревым.

Затем они проверили его прививки и обнаружили, что их нет. К моему удивлению, они начали ворчать, что если бы он был привит, то не попал бы в больницу. Я напомнила им, что они только что сказали, что это не корь. "Может, вы возьмете кровь на анализ и посмотрите, растут ли титры, чтобы убедиться?" Но нам отказали, потому что ребенок не умирал, и анализ был бы пустой тратой денег. Однако, поскольку оба они были недовольны тем, что мы не привиты, для меня стало делом чести выяснить этот вопрос до конца.

Я спросила их: "А как же до появления вакцины от кори врачи отличали то, что вы видите сегодня, от классической кори? У вас же все записано в карте. У него снова классические симптомы кори. До вакцин врачи не знали, что множество вирусов вызывают кореподобные заболевания. Как же вы можете утверждать, что коревая вакцина искоренила корь, если вы не знаете, была ли это в действительности корь или кореподобная болезнь?" Они не знали, что ответить. "Но если вы не знаете, то почему ругаете меня за то, что мы не прививаемся, тем более что теперь, по вашим словам, у него не корь, и вы не хотите это проверить?" Молчание.

Через несколько дней мы получили довольно большой счет от нашего врача и соглашение, которое должны были подписать, в противном случае врач грозился отказать в медицинском обслуживании нашей семьи. В соглашении говорилось, что родительские права относительно лечения детей не абсолютны, и любые решения врача в будущем не подлежат обсуждению. Были и другие неприемлемые условия, касающиеся нас, особенно в свете того факта, что мы были правы, а он нет.

Я решила, что необходимо оспорить как законность условий соглашения, так и сумму счета. Врач высказал свою точку зрения, а мы высказали свою. Реальный процесс официальных слушаний стал не только пугающим и отнимающим много времени, но еще и затратным, и мы сдались, и нам осталось лишь оплатить счет. Мой муж обсудил это с врачом, и мы вышли из положения, просто вернувшись к нашему прежнему врачу, жившему далеко от нас, посчитав, что на этом дело закончилось.

Но это было еще не все. Через несколько месяцев нас ждало продолжение.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Имена удалены из текста по юридическим причинам.

41. 1989 — и снова то же самое

Перевод Андрея Сабо (Украина)

Немного позднее том же году маленькая девочка из Таранаки, привитая вакциной от гепатита В на основе плазмы, почувствовала себя плохо через несколько дней после укола.

Мать повела ее к врачу, который констатировал простуду и отослал их домой, снабдив парацетамолом. Инстинкт подсказывал матери, что диагноз неправильный, поэтому она продолжала приходить к врачу, но от нее все время отмахивались. Затем другой врач предположил, что у девочки моноцитарная ангина. К тому времени мать уже устала и была крайне взвинчена. Я сочувствовала ей, так как еще недавно сама прошла через то же самое.

После того, как бабушка девочки в отчаянии связалась со мной, они вместе с матерью отвезли девочку в больницу и потребовали, чтобы ее госпитализировали, но возник конфликт, так как в больнице все больше убеждались, что проблема не в девочке, а в ее матери. Когда сотрудники больницы уже были готовы захлопнуть перед матерью дверь, девочка неожиданно потеряла сознание. Через пять минут она уже была в реанимации. В 2 часа утра мне позвонила ее бабушка, сказав, что, хотя девочка все еще находилась в палате интенсивной терапии, в больнице говорили, что не могут понять, в чем дело.

Когда бабушка упомянула, что ранее они обнаружили у девочки чрезвычайно высокую чувствительность ног, покалывание в них, что ребенку было больно, когда к нему прикасались, и он не хотел, чтобы к нему прикасались, то я подумала, что это может быть вызванный вакциной синдром Гийена-Барре, и послала ей данные производителя вакцины об этом, а также несколько статей, объясняющих на понятном языке, что такое синдром Гийена-Барре.

Поскольку в больнице продолжали скрывать правду и говорить, что не понимают, что случилось, то я посоветовала бабушке встретиться с педиатром, и, вместо того, чтобы задавать вопросы, положить ему на стол международную памятку производителя для врачей, с соответствующими подчеркнутыми местами прямо перед ним, и просто спросить: "Почему вы не сказали нам, что у девочки синдром Гийена-Барре?"

Так она и сделала. Он поднял голову и спросил: "Как вы узнали об этом?". Но она заладила свое: "Почему ВЫ не сказали нам?" С ударением на слове "ВЫ". Он признал, что это действительно синдром Гийена-Барре, но что он не думает, что тут есть какая-либо связь с прививкой. "Тогда почему же об этом написано здесь, в брошюре производителя вакцины? Синдром у нее развился в указанные сроки", — сказала бабушка.

Как оказалось, врач никогда не читал эту брошюру и понятия не имел о побочных эффектах вакцины, за исключением того, что слышал о возможном анафилактическом шоке в очень редких случаях.

Внучка еще некоторое время оставалась в больнице. В итоге она получила страховку "Эй-Си-Си" (ACC, Accident Compensation Corporation — новозеландская Корпорация по компенсациям за увечья в результате несчастного случая. — прим. перев.), и случай был наконец зарегистрирован, после многочисленных стычек бабушки с педиатром. Но все равно его зарегистрировали как реакцию на дрожжевую вакцину, а не на плазменную.

Этот ребенок был одним из семи детей с вероятным синдромом Гийена-Барре после прививки от гепатита В, чьи родители обратились ко мне в том году. Кроме того, у меня был длинный список других осложнений на вакцину, заставлявших родителей сильно переживать, и потому я начала долгую переписку с доктором Ральфом Эдвардсом, судмедэкспертом Центра наблюдений за побочными реакциями вакцин (CARM) при медицинском факультете Университета Отаго в Данидине. Он оказался еще одним думающим человеком, и ему действительно было не все равно.

Мы с ним переписывались и перезванивались во время скандальной кампании по прививанию вакциной "Меномьюн А", поэтому некоторая связь между нами уже наметилась.

Оказалось, что он серьезно обеспокоен и расстроен, поскольку в некоторых из тяжелых случаев, которые я отправила ему, речь шла о попавших в больницу детях, но больницы иногда не желали предоставлять информацию, которую он запрашивал.

Тогда же ко мне обратились два врача общей практики, которые вакцинировали своих собственных детей и наблюдали у них серьезные поствакцинальные реакции. Мне кажется, что тяжелее, чем быть родителем, наблюдающим реакцию у своего ребенка, может быть только одно: быть врачом, сделавшим прививку своему ребенку, а потом наблюдающим реакцию на нее. Ко мне обращались и другие врачи, начинавшие отмечать у своих пациентов реакции, которые беспокоили их. Вероятно, они предпочитали общаться со мной, поскольку, будучи "лицом" противоположного лагеря (а иногда и больше, чем просто лицом), им тяжело было говорить на эту тему со своими коллегами. И хотя я знала, что таким как Тони Моррис пришлось столкнуться со стеной, я не подозревала, что на обычных врачей могли оказывать не менее сильное давление.

В 1989 году, как гром среди ясного неба, раздался еще один сомневающийся голос, в том числе и по поводу СХУ — синдрома хронической усталости. Однажды утром, пытаясь проснуться с помощью чашки кофе и читая газету, я слушала передачу "Морнинг Рипорт", в которой профессор чего-то там, рассуждая о пациентах СХУ с подорванной иммунной системой, предположил, что хронические проблемы с иммунной системой могли быть вызваны антибиотиками и прививками. Я чуть не подавилась.

Пропустив несколько частей этой дискуссии, которая длилась уже несколько дней, я с большим интересом слушала, как лилась мелодичная с шотландскими интонациями речь человека, ясно заявлявшего о проблемах.

Затем кто-то рассказал мне, что 31 мая 1988 г. в Политехническом институте Крайстчерча состоялась записанная на магнитную ленту публичная беседа с д-ром Найджелом Эшвортом, этим шотландцем, еще одним врачом и гомеопатом на тему иммунизации от гепатита В, во время которой эти вопросы разбирались более полно. Запись стала для меня откровением. Неужели профессор общей практики мог говорить такое?

Я написала профессору Мэрдоку, выразив свое удивление по поводу его позиции и предложив ему помощь с медицинской литературой, которую, возможно, ему было бы интересно посмотреть, если возникнет необходимость. Кроме того, я упомянула, что у меня тоже СХУ, хотя и протекающий в основном в мягкой форме. Самыми тяжелыми были периоды утомления, когда мое давление падало так низко, что приходилось быть очень осторожной, если я быстро вставала, но в большинстве случаев моя усталость была обусловлена многочасовым сидением в медицинской библиотеке, что не всегда хорошо сказывалось на семейной жизни и здоровье.

42. 1989 — принужденные замолчать

Перевод Андрея Сабо (Украина)

Последовала интересная переписка, во время которой множество статей было выслано профессору Мэрдоку, и некоторое количество было статей выслано мне. Затем, в сентябре этого же года, я приняла приглашение посетить однодневную встречу в Крайстчерче, на которой разные выступающие, в том числе и профессор Мэрдок, должны были высказать свои соображения. День был очень интересным, потому что профессор Мэрдок высказывался очень смело, что беспокоило меня. Поскольку он занимался исследованием пациентов с СХУ и их эритроцитов, то попросил у меня образец крови. Меня это немного смутило, поскольку врачи как правило не очень хорошо умеют брать кровь, но этот случай был одним из немногих, когда я даже не почувствовала иглу, и никто не сказал мне: "Это всего лишь укольчик!"

Прежде чем улететь, каждый своим ночным рейсом, выступавшие собрались в доме спонсора конференции, где я поймала профессора Мэрдока и поинтересовалась, вполне ли он отдает себе отчет в том, что делает, с точки зрения собственной безопасности, и сказала, что предвижу тот день, когда гнев его хозяев обрушится на его голову куда сильнее, чем раньше.

Широко улыбнувшись, он наклонился ко мне и сказал, что он очень важный, очень смелый, и с достаточно широкими плечами, чтобы справиться с чем бы то ни было на своем пути.

Через несколько недель он позвонил мне дважды — в первый раз по поводу моих эритроцитов, которые, как он сказал, были "довольно жуткие" и "типичные для пациентов с довольно серьезным СХУ". В то время я чувствовала себя хорошо, поэтому, когда результаты анализа прибыли по почте, их подшили к моей истории болезни как интересную находку.

Второй звонок оказался куда более интригующим. Мой бывший врач решил написать теоретическую статью об этических проблемах тех семей, которые предпочитают альтернативное лечение, и попросил профессора Мэрдока быть рецензентом. Последний эту просьбу отклонил на основании того, что по прочтении статьи сразу понял, что речь идет именно о моей семье, и сказал врачу, что, поскольку знает нас и знаком с нашей историей, то не считает этичным давать отзыв на статью, которая вовсе не была теоретической.

После этого был найден другой рецензент, и статья была опубликована. Я написала опровержение, которое опубликовали бы, если бы не сменился редактор журнала, но я уже выдохлась.

В конце этого года я то и дело чувствовала себя так, как будто моя голова готова была разорваться. Ее словно сдавливал тесный обруч. У меня развилась сильная чувствительность к свету, даже в пасмурные дни. Я чувствовала усталость, усталость и еще более сильную усталость. Раньше мой муж все время говорил мне, что я не умею говорить "нет", что я общаюсь со слишком большим количеством людей, что я пытаюсь помочь слишком многим, что я "жгу свечу сразу со всех сторон". А теперь он сказал: "Будь осторожна, ты вот-вот сломаешься!"

Однажды в субботу мы собирали шишки, и когда возвращались домой с мешками на плечах, я почувствовала, что меня как будто огрели палкой по животу, отчего я согнулась, и моя голова готова была разорваться на части. Правая щека онемела и словно покрылась паутиной, а правая рука внезапно сделалась тяжелой и онемевшей, но при этом безумно болела. Когда я открыла рот, чтобы что-то сказать, не раздалось ни звука. Мой муж увидел, что мне плохо, и забрал у меня мешок.

Я не могу припомнить, как добралась домой, но помню, как вошла и схватила левой рукой баночку с арникой. Я не знаю почему. У меня было ощущение, как будто меня ударили чем-то тяжелым по голове, и я думала лишь о том, как бы избавиться от этой боли. Моя правая рука была бесполезна, и я зажала баночку с арникой между колен и открыла крышечку левой рукой. Что со мной творилось?

Соображала я довольно хорошо, несмотря на борьбу с невероятной болью, которая была похожа не на головную боль, а... на нечто трудноописуемое. Когда Питер спросил, все ли в порядке со мной, я только отрицательно покачала головой. Он попросил меня: "Скажи что-нибудь". Но это было слишком сложно. Несмотря на то, что моя рука повисла и онемела, она так болела, что мне хотелось ее оторвать. Моя правая нога тоже была слабой, и я не могла опираться на нее без боли.

Следующую неделю я находилась на полном обслуживании и ничего не делала.

Я могла произносить простые слова, но при попытке сказать что-то посложнее у меня получалась какая-то мешанина.

Все это время я принимала арнику и значительно увеличила прием витамина С, омега-3 и других добавок. Когда я смогла более-менее связывать слова, я навестила своего врача, которому не понравилось, что тест укол булавкой выявил снижение чувствительности правой стороны тела, и он отправил нас в неврологическое отделение больницы Окленда.

Само собой, подозревали мое кровоснабжение, и мне сделали компьютерную томографию в поисках инсульта, но ничего не нашли. Кроме того, мое кровяное давление было 125/65, что было для меня нормальным, за исключением приступов СХУ, когда оно было еще ниже... Невролог сказал, что в 30% случаев сканирование не выявляет инсульты, и потому захотел провести еще одно сканирование с применением контрастного вещества. Но проблема в том, что в 1% случае такие исследования ведут к смерти, и я отказалась, не желая попасть в этот процент.

Он решил, что у меня мигрень и прописал мне антибиотики, несмотря на то, что наверху в моей медицинской карте большими красными буквами было написано, что у меня на них аллергия. Также он прописал варфарин, таблетки от мигрени, и, что еще более невероятно, лекарство, которое, как он сказал, было "от давления".

Я выписалась, так как я не видела никакого смысла там оставаться, и взяла показать рецепт и выписку своему врачу, у которого глаза полезли на лоб при виде рецепта, и он порвал его.

Немногим ранее в том же году мое увлечение вышиванием обрело новое направление: я записалась на курсы японской школы с дистанционным обучением. За день до того, как мы пошли собирать шишки, я натянула ткань для вышивки яркого петуха.

Дни шли, и меня одолевали скука и отчаяние. Чтение давалось с большим трудом. Глазам было больно следить за строчками. Однако я решила, что, несмотря на плохо слушающуюся руку, я смогу закончить свою вышивку. Я взгромоздила наполовину непослушную руку на раму и делала ею то, что она могла, используя левую руку для того, чтобы делать то, чего не могла правая.

Вышивание петуха заняло у меня шесть недель, став упражнением в чистом упрямстве. Но зато к этому времени правая рука начала возвращаться к своему нормальному состоянию.

Год ушел на то, чтобы я снова могла взбивать яйца без мучительных болей, охватывающих руку. Спустя год я снова повторила ту же вышивку, но в других цветах, и на этот раз моя работа заняла всего пять дней.

Лишь через три месяца я смогла внятно изъясняться по телефону и нормально читать. Однако моя уверенность в себе была подорвана, и я опасалась выступать публично, т.к. при любом стрессе мои слова превращались в нечто неразборчивое, поэтому я почти весь следующий год сконцентрировалась на исследованиях, написании статей и вышивке.

Но когда Мэгги Бэрри пригласила меня в передачу на "Радио Новая Зеландия", я уже была достаточно уверена в себе, чтобы принять приглашение. Это была передача о гриппе. Мне должен был оппонировать кто-то из Департамента здравоохранения, но его имя мне ни о чем не сказало.

Незадолго до программы д-р Эдвардс как-то во время обсуждения упомянул между делом, что его трехлетний контракт с Центром наблюдений за побочными реакциями вакцин был продлен.

По прибытии в студию я узнала, что в последнюю минуту решили пригласить д-ра Эдвардса. По-моему, это была честная программа, что не так часто случается. Я говорила правду, как и он, и, видимо, обсуждение самых очевидных вещей было полезно. Похоже, ситуация улучшалась.

За исключением этого я все же старалась избегать публичных дискуссий, так как они отнимали слишком много энергии.

Большинство людей были не в курсе, что со мной случилось, считая, что я просто сделала перерыв. У моих знакомых врачей было много версий моей болезни, но мигрени среди них не было, хотя какое-то время при нагрузке у меня в глазах появлялись минут на двадцать сияющие пятнышки, как я их называла. Со мной определенно что-то случилось тогда, но мы так и не выяснили, что именно.

В октябре 1989 года я связалась с д-ром Робертом Рейзингером, которому позднее предстояло найти еще одно звено в цепочке моей загадки. Кроме того, он работал вместе с Тони Моррисом. За несколько лет до того Глен Деттман присылал мне результаты его работы, когда я начала исследовать СВДС (синдром внезапной детской смерти. — прим. перев.). Через несколько лет, когда Боб закончил заниматься мной, я уже довольно хорошо разбиралась в эндотоксине E-coli и собрала большую библиотеку информации по эндотоксикозу. С той поры я всегда следила за медицинской литературой, имеющей отношение к СВДС или эндотоксину E. coli, который, как я считала, связан не только с СВДС, но и с другими метаболическими проблемами, включая некоторые реакции на вакцины. В ноябре 1989 года "Медикэл Джорнэл оф Острэлиа" опубликовал статью под названием "Связь токсигенной кишечной палочки с синдромом внезапной младенческой смерти". Я послала авторам письмо с приложением работы д-ра Роберта Рейзингера и статью Бендига и Хенеля, и посоветовала им поговорить с д-ром Рейзингером. Ни один из авторов, ни Беттельхейм, ни Голдуотер, не ответил мне и не связался с д-ром Рейзингером, но последовавшая в начале 1990 г. статья содержала эти две ссылки.

В июне 1990 года я поехала в США на месячные курсы американского отделения японской школы вышивания. Это было эгоистично с моей стороны, и ни дети, ни мой муж не были в восторге от моего решения поехать, но для меня это была идеальная возможность удрать, собраться с мыслями и подумать о будущем.

Это было интересное время, поскольку американские СМИ нацелились на ужасающее, по общему мнению, количество прививок в стране, и спорами о вакцинации пестрили, казалось, все газеты, журналы и телеканалы.

Находясь там, я провела одну субботу с д-ром Моррисом и д-ром Рейзингером. Роберт всегда считал естественным называть меня Хилари, в отличие от Тони. И я очень боялась называть доктора Морриса просто Тони. За десертом я наблюдала, как два ученых тщательно обсуждали вопросы этикета персонального обращения, и спорили, по-джентльменски ли обращаться по имени. Боб обвинял Тони в занудстве, а Тони объяснял, что Боб забыл кодекс поведения джентльмена. В конце концов, они решили спросить мое мнение. Ситуация была двоякая. Обращение ко мне как к миссис Батлер означало профессиональную дистанцию и, вместе с тем, уважение и манеры, свойственные определенному поколению. С другой стороны, обращение по имени (без приглашения на то) могло быть высокомерным и бесцеремонным. Но я чувствовала, что десяти лет обращения друг к другу по фамилии было достаточно, если, конечно, д-р Моррис согласен со мной. С той поры он называл меня Хилари, а я его — Тони. Я всегда буду дорожить тем уикендом.

В декабре, после произошедшей, наконец, личной встречи с двумя людьми, которых я очень уважала, я вернулась домой, чтобы приступить к новому направлению в исследованиях.

Первым, о чем мне сообщили по возвращении домой, это что д-р Эдвардс переехал в Европу, а Майкл Соляк — за океан.

Я подумала: "Что происходит? Почему все эти люди, которые открыты, готовы думать и готовы вести обсуждения со мной, прекращают со мной говорить и затем либо сами собираются и уезжают, либо (что вероятнее) оказываются выдворенными из страны?"

Кто это недавно сказал: "Либо ты с нами, либо против нас"?

Остальным тоже пришлось заплатить свою толику цены.

предыдущая часть Главы 37–39   оглавление Оглавление   Главы 43–45 следующая часть