Опыт нового принципа нахождения целительных свойств лекарственных веществ с несколькими взглядами на прежние принципы (ч. 1)

ОПЫТ НОВОГО ПРИНЦИПА
для нахождения целительных свойств лекарственных веществ с несколькими взглядами на прежние принципы
САМУИЛА ГАНЕМАНА

В начале этого столетия химии была оказана незаслуженная честь, преимущественно со стороны Академии наук в Париже, признанием за ней метода открытия целительных свойств лекарственных веществ, особенно растений. Растения перегонялись в перегонных сосудах, обыкновенно без воды, силой огня, и, таким образом, добывались из самых ядовитых, как и из самых невинных, довольно однообразные продукты — вода, кислота, пригорелые масла, уголь, а из него — щелочная соль, всегда однородная. На такое разрушение растений затрачивали большие деньги, прежде чем усмотрели, что таким путем нельзя извлечь из растений никаких существенных составных частей, и менее всего возможно из такой пробы на огне заключать о целительных силах растений. Это заблуждение, державшееся с различными видоизменениями в течение почти полустолетия, постепенно произвело во взглядах новых врачей, более просвещенных относительно химического искусства и его пределов, обратное впечатление, вследствие чего они почти единогласно перешли к противоположному утверждению и стали отвергать за химией всякое значение для открытия целительных свойств лекарств и отыскания вспомогательных средств против страданий человеческого тела.

Но в этом они, очевидно, зашли слишком далеко. Как бы мало я не допускал общего влияния этого искусства на лекарствоведение, я все-таки не могу оставить без замечания, что мы должны быть благодарны химии за несколько важных открытий в этой области, и что она тут может много сделать когда-нибудь в будущем.

Химия указала врачу, искавшему паллиативного средства против страданий, причиняемых образованием болезненной кислоты в желудке, что целебной силой против этого состояния обладают щелочные соли и некоторые земли. Нужно уничтожить проглоченные в желудке яды; врач требует от химии таких противоядий, которые могли бы быстро разрушить эти яды, прежде чем последние разрушат пищеварительный канал и весь организм. Только химия могла дать ему сведения, что в щелочных солях и мылах и заключается противоядие для кислотных ядов, купоросного масла, азотной кислоты, мышьяка, так же, как и для ядовитых металлических солей; что в кислотах заключается противоядие для щелочных солей, негашеной извести и проч., и что вообще для быстрого обезвреживание всех металлических ядов будут действительны сера, серная печень и, особенно, сернистый водород.

Она учит удалять свинец и олово, попавшие в полости человеческого тела, посредством живой ртути, растворять проглоченное железо посредством кислот и проглоченное стекло и голыши посредством плавиковой и фосфорной кислоты, подобно тому, как последняя это делает в желудке кур.

Химия добыла кислород в его чистом виде, и когда физиолог и клиницист узнали его особенное свойство поддерживать и поднимать жизненную силу, то она показала, что часть этой силы заключается в значительном специфическим теплороде этого газа, и затем доставила этот газ из массы источников, каждый раз во все более чистом виде, чего не могли бы сделать терапевтическая Materia medica и опыт у постели больного.

Только химия могла открыть вспомогательное средство для задушенных углекислотою в парах едко-летучей щелочной соли (углекислого аммония).

Какой спасительный газ могла бы вдувать галеновская школа в легкие задушенных от угара, если бы химия не указала истинно спасительного средства кислорода для вдыхания, как второй составной части дыхательного воздуха?

Даже для остатков ядов во вторых путях она сумела найти разрушающее их средство в сернистом водороде, назначаемом в питье и в виде ванн.

Кто научил растворять желчные камни, причиняющие множество самых тяжелых болезней и, до возрождения химии, бывшие часто непреодолимыми? кто же другой, как не химия (посредством азотистого эфира и уксусно-калиевой соли)?

Кого же другого, как не химию, в течение веков вопрошала врачебная наука относительно средства против мочевого камня? Был ли успех? Это зависло от вопрошавших. Тем не менее, она все-таки сделала больше, чем ничего, предложивши раствор щелочной соли, насыщенный углекислотой. Она откроет еще более верное средство в употреблении фосфорной кислоты.

Нужно ли всевозможные существующие лекарственные вещества прикладывать, ради пробы, к грудным железам, ставшими болезненными вследствие свернувшегося молока? Это был бы необозримый и напрасный путь. Химия дает верное лекарство в примочках из летучей щелочной соли, вследствие чего свернувшееся молоко делается опять жидким.

Химические опыты с корнем коломбо и испорченной желчью показали, что это растение должно быть исправляющим средством для испорченной желчи в человеческом теле, и лекарственный опыт подтвердил верность химического заключения.

Если терапия хочет знать, действует ли какое-либо новое средство горячительным образом на кровь, то перегонка с водой, за немногими исключениями, решает вопрос через присутствие или отсутствие эфирного масла.

Практика часто совсем не может узнать посредством своих чувственных признаков, содержит ли такое-то растение что-либо вяжущее. Химия открывает это вяжущее начало, часто небезразличное в практике, и даже его степени, посредством железного купороса.

Диететика не знает, содержит ли новое растение что-либо питательное. Химия обнаруживает его, извлекая растительный клей и крахмал, и может определить степень питательности растения по количеству этих веществ.

Но и там, где химия не может прямо определить целебные силы, она, тем не менее, делает это косвенно, показывая, например, недействительность смеси, образующейся от смешения сильных самих по себе средств, или, наоборот, вредность от смешения невинных средств. Когда хотят вызвать рвоту посредством рвотного камня, она запрещает прибавлять вещества, содержащих чернильно-орешковую кислоту, которая его разлагает; она запрещает пить известковую воду в тех случаях, где ожидают пользу от вяжущих частей хинной корки, которые разрушаются известковой водой; она запрещает давать вместе, в одном напитке, хину и железо, так как при этом получатся чернила; она запрещает прибавлять квасцы к гулярдовой воде, чтобы не лишить ее силы; она запрещает прибавление какой-либо кислоты к послабляющим средним солям, имеющим в своем основании кремортартар и уничтожающим кислотность в первых путях. Она запрещает смешивать собственно безвредные вещества, как потогонную сурьму (особенно старую) и кремортартар, так как от такого смешения образуется яд; она запрещает при молочной диете употребление растительных кислот (образующих нерастворимый творог) и предлагает, в случае необходимости при этом кислот, купоросную кислоту.

Она знает признаки недобросовестной подделки лекарственных веществ, извлекает ядовитую сулему из каломели и учит различать эту последнюю от столь сходной с ним по наружному виду, ядовитой белой осадочной ртути.

Однако и этих немногих примеров достаточно, чтобы опровергнуть отстранение химии от открытия целительных свойств лекарственных веществ. Но что не следует обращаться к химии за советом относительно лекарственных веществ, применяемых не с целью непосредственного действия на подлежащие изменению вредные вещества, а с целью содействия отправлениям животного организма, это, между прочим, доказывают опыты с антисептическими средствами, о которых мечтали, что они должны были бы проявить в системе соков ту же самую противогнилостную силу, как и в химической склянке. Но опыт показал, что, например, селитра, столь противогнилостная вне человеческого тела, действует в гнилой лихорадке и при гангренозном расположении как раз обратно противоположно, на том основании, хотя это тут к делу не относится, что она ослабляет жизненную силу. Или неужели мы захотели бы посредством селитры исправить гнилостные вещества в желудке? Они могут быть верно удалены посредством рвотного.

Гораздо худшую услугу лекарствоведению оказали те, которые искали путь к нахождению целительных сил в примешивании неизвестных лекарств к выпущенной из жилы крови, чтобы увидеть, светлее или темнее, жиже или гуще сделается кровь. Как будто мы можем так же непосредственно доставить лекарства крови в кровеносном сосуде, как и в пробирном стакане! Как будто лекарства не должны раньше подвергнуться невероятным изменениям в пищеварительном канале, прежде чем они (и все еще по нескольким окольным путям!) поступят в кровь! Притом, какой различный вид имеет уже сама по ce6е выпущенная из жилы кровь, смотря по тому, выпущена ли она из разгоряченного или более спокойного тела, через меньшее или большее отверстие в кровеносном сосуде, течет ли она струей или по каплям, в холодной или теплой комнате, и выливается ли в плоский или узкий сосуд.

Такие мелочные способы исследования лекарственных сил носят уже прямо на себе отпечаток их ничтожества.

Даже впрыскивание лекарств в кровеносные сосуды животных представляет, по этой же именно причине, разнозначный и ненадежный метод. Достаточно привести один-единственный случай: чайная ложка концентрированной лавровишневой воды, почти наверное лишает кролика жизни, будучи введена ему в желудок; при впрыскивании же в яремную вену, она не производит никакой перемены; животное остается веселым и здоровым.

А разве вливание лекарств в рот животным научит нас чему-нибудь достоверному относительно их лекарственных действий? Далеко нет! Разве тело их не весьма значительно отличается от нашего! Свинья переносит без вреда очень большое количество чилибухи, между тем, как люди умирали от 15 гран. Собака перенесла одну унцию свежих листьев, цветов и семян аконита; какой же человек не умер бы от этого? Лошади без вреда едят сухую траву аконита. Так же смертельны для человека листья тисового дерева, между тем, как домашние животные от них жиреют. И как же можно из действия лекарств на животных заключать о действии их на людей, когда даже у животных эти действия так часто бывают так различны? Желудок волка, отравленного аконитом, был найден воспаленным, желудок же одной большой и одной маленькой кошки — нет, хотя они также погибли от аконита. Что же из этого позволительно заключить? Поистине немного, даже если бы я не хотел сказать, ничего. Но, по крайней мере, верно то, что более тонкие внутренние изменения и ощущения, которые человек может выразить словами, у животных совершенно отпадают.

Чтобы испытать, производит ли данное вещество очень сильные или опасные явления, для этого еще можно, в общем, пользоваться опытами на нескольких животных одновременно, а также подметить при этом все резко бросающееся в глаза, и общее влияние на движение членов, холод и жар, рвоту и понос и т. п., но узнать общую связь или что-либо положительное, что могло бы иметь влияние на суждение об истинной целительной силе данного средства у человека, — никогда. Такие опыты для этого слишком темны, слишком грубы и, если можно так выразится, слишком неуклюжи.

Так как вышеупомянутые источники испытания целительных сил лекарственных веществ так легко иссякли, то систематик лекарствоведения стал придумывать другие и, как ему казалось, более верные способы. Он стал приискивать их в самих лекарственных веществах и воображал тут найти намеки, которые служили бы ему руководством. Но он упустил из виду, что доступные чувствам внешние признаки их часто очень обманчивы, не менее обманчивы, чем физиономика для угадывания истинного мнения.

Грязно-коричневые растения далеко не всегда ядовиты, как, наоборот, приятные краски растений еще не доказывают их безвредности. Также и специальные свойства лекарственных веществ, насколько можно o них судить обонянием и вкусом, не могут дать надежных заключений по отношению к еще не испытанным средствам. Насколько я не хочу отказывать этим двум органам чувств в пригодности их к подтверждению лекарственных свойств, уже известных или предполагаемых из других источников, настолько же, с другой стороны, я советую осторожность тем, которые хотят произносить суждения только на основании этих чувств. Если горькое начало должно укреплять желудок, то почему его ослабляет морской лук? Если горько-ароматические вещества действуют горячительно, то почему болотный багун в такой сильной степени уменьшает жизненную теплоту? Если только те растения должны действовать вяжущим образом, которые с железным купоросом дают чернила, то почему же столь вяжущее начало в айве, кизиле и пр., не образует чернила? Если вяжущий вкус должен указывать на крепительное вещество, то отчего цинковый купорос вызывает рвоту? Если кислоты действуют противогнилостно, то отчего мышьяк производит столь быстрое гниение в отравленном им теле? Разве сладкое питательно также и в свинцовом сахаре? Если эфирные масла и все, что производит на языке жгучий вкус, действуют так же горячительно и на кровь, то почему эфир, камфора, каяпутовое масло, масло перечной мяты и эфирное масло горьких миндален и лавровой вишни действуют противоположно? Если от ядовитых растений ожидают противного запаха, то почему он так незначителен в аконите, белладонне и наперстянке? почему он так незаметен в чилибухе и гуммигуте? Если от ядовитых растений ожидают противного вкуса, то почему столь необычайно быстро-смертельный сок корня Jatropha Manihot имеет лишь сладковатый и нисколько не острый вкус? Если выжатые жирные масла действуют часто мягчительно, то вытекает ли из этого, что все они таковы, а также воспаляющее масло, выжатое из семян Jatropha Сurcas? Если вещества, имеющие мало или никакого запаха и вкуса, должны быть без лекарственной силы, то каким же образом это согласуется с ипекакуаной, с рвотным камнем, с ядом гадюки, с азотом и с корнем лопеции? Кто станет считать корень переступня за питательное вещество на том основании, что он содержит много крахмала?

Но, может быть, ботаническое родство позволяет сделать надежное заключение о сходстве действия? Оно этого не позволяет в той мере, что существует много исключений с противоположными или весьма несогласными свойствами в одном и том же семействе растений и в большинстве семейств. Мы положим в основание самую совершенную естественную систему Муррея (Murray).

В семействе Coniferae внутренняя кора сосны (Pinus silvestris) дает самым северным жителям род хлеба, между тем как кора ягодоносного тиса (Taxus baccifera) дает смерть. Каким образом находятся в одном семействе Compositae жгучий корень слюногонной ромашки (Anthemis pyrethrum) со смертельно холодящим ядовитым лактуком (Lactuca virosa), возбуждающий рвоту слюногонный крестовик (Senecio vulgaris) с нежною скорцинерой, бессильная желтая лаванда (Gnaphalium arenarium) с героическим горным баранником (Arnica montana)? Имеет ли что-либо общее слабительная кустарниковая шаровка (Globularia alypum) с недействительным петельником (Statice) в семействе Aggregatae? Можно ли ожидать от сладкого индийского корня (Sium sisarum) чего-либо сходного с корнем ядовитой пустосели дудчатой (Oenanthe) или водяной бешеницы (Cicuta virosa), потому что они вместе стоят в одном семействе зонтичных? В семействе Hederaceae совсем не безвредный плющ (Hedera helix) имеет ли еще какое-либо сходство с виноградной лозой (Vitis vinifera) кроме внешнего роста? Каким образом бессильный камышник (Ruscus) находится в одном семейств Sarmentaceae с одуряющим кукольваном (Menispermum cocculus) с горячительным змеиным корнем (Aristolochia) и с заячьим корнем (Asarum europaeum)? Можно ли ждать от подмаренника (Galum aparine) чего-нибудь сходного с мариландской спигелией (Spigelia marylandica), потому что оба стоят в семействе Stellatae? Какое сходство в действии можно найти между дыней (Cucumis melo) и ослиным огурцом (Momordica elaterium) из одного того же семейства Cucurbitaceae? В семействе Solanaceae, каким образом стоят рядом безвкусный царский скипетр (Verbascum thapsus) с жгучим стручковым перцем (Capsicum annuum), или судорожно раздражающий первые пути табак с задерживающей естественные сокращения кишечника чилибухой (Strychnos nux vomica)? Как можно поставить нелекарственный барвинок (Vinca pervinca) рядом с олеандром (Nerium oleander) в семействе Contortae? Действует ли волнистый полушечник (Lysimachia numularia) сходно c водяным трилистником (Menyanthes trifoliata), или бессильная аптечная скороспелка (Primula veris), сходно с драстическим кругляком (Cyclamen europaeum) в семействе Rotaceae? Можно ли заключить по свойствам толокнянки (Arbutus uva ursi), укрепляющей мочевые пути, о свойствах горячительно одуряющей сибирской розы (Rhododendron chrysanthum) в семейств Bicornes? Можно ли в каком-либо отношении сравнивать в семействе Verticillatae едва только вяжущий черноголовник (Prunella vulgaris) и невинную пирамидальную дубровку (Ajuga pyramidalis) с эфирной кошачьей травой (Teucrium marum) и жгучей критской душицей (Origanum creticum)? В чем родственны по свойствам железняк (Verbena officinalis) с бурно действующим аптечным авраном (Gratiola ojfficinalis) в семействе Personatae? Как далеко отстоит по действию солодковый корень (Glycyrrhiza) от жофреи (Geoffroya), хотя оба из одного семейства Papilionaceae? В семейств Lomentaceae, в какой параллели стоят свойства стручкового рожечника (Ceratonia siliqua) к свойствам аптечной дымницы (Fumaria officinalis), корня сенеги (Polygala senega) и перувианского бальзама (Myroxylon peruiferum)? Или разве сходны хоть в чем-нибудь между собой чернушка (Nigella sativa), душистая рута (Ruta graveolens), обыкновенный пион (Paeonia officinalis) и ядовитый ранункул (Ranunculus sceleratus), хотя все они из семейства Multisiliquae? Бархатка полевая (Spiraea filipendula) и стоячий завязник (Tоrтепtulla erecia) соединены в одной семье Senticosae, a между тем как различны их свойства? Красная смородина (Ribes rubrum) и лавровая вишня (Prunus laurocerasus), обыкновенная рябина (Sorbus aucuparia) и персидский миндальник (Amygdalus persica), как несходны в своих свойствах, а, тем не менее, в одном семейств Ротасеае? Семейство Succulentae соединяет дикий перец (Sedum acre) и портулак (Portulaca oleracea), конечно, не ради их сходных свойств! Каким образом 6елоцвет попадает в одно семейство со слабительным льном (Linum catharticum), или кислинка (Oxalis acetosella) с горькой квассией (Quassia amara)? Конечно, не ради сходства действия. Как несходны по лекарственным свойствам все члены семейств Ascyroideae, Dumosae, Trihilatae! А в семействе Tricoccae, что общего имеют едкий молочай (Euphorbia officinalis) с небезразличным для нервов самшитовым деревом (Вuxus sempervirens)? Невкусный грыжник (Herniaria glabra), острый лаконос (Phytolacca decandra), подкрепляющая лебеда (Chenopodium ambrosioides) и жгучий горец водоперечный (Polygonum hydropiper), — какое общество в семействе Oleraceae! Как различно действуют Scabridae! Что общего у слизисто-нежной белой лилии (Lilium candidum) рядом с чесноком (Allium sativum) или морским луком (Scilla maritima), или у спаржи (Asparagus officinalis) рядом c ядовитой белой чемерицей (Veratrum album) в семействе Liliaceae?

Я слишком далек, чтобы отрицать, сколько важных намеков, тем не менее, может дать естественная система философическому преподавателю лекарствоведения, чувствующему призвание открывать новые лекарственные средства, но эти намеки служат только для того, чтобы или подтверждать и пояснять уже известные факты или, при еще не испытанных растениях, сначала соединяться в гипотетические предположения, которым еще многого недостает до вероятности, приближающейся к достоверности.

Однако, как можно ждать общего сходства действия в группах растений, помещенных вместе в так называемой естественной системе часто только лишь на основании ничтожных наружных сходств, когда даже гораздо ближе друг с другом родственные растения одного и того рода так часто несходны между собой по лекарственному действию. Примером могут служить разновидности из рода Impatiens, Serapias, Cytisus, Ranunculus, Calamus, Hibiscus, Prunus, Sedum, Cassia, Polygonum, Convallaria, Linum, Rhus, Seseli, Coriandrum, Aethusa, Sium, Angelica, Chenopodum, Asclepias, Solanum, Lolium, Allium, Rhamnus, Amygdalus, Rubus, Delphinium, Sisymbrium, Polygala, Teucrium, Vaccinium, Cucumis, Apium, Pimpinella, Anethum, Seandia, Valeriana, Anthemis, Artemisia, Centaurea, Juniperus, Brassica. Какая разница между безвкусной врачебной губкой (Boletus igniarius) и горькой драстической лиственничной губкой (Boletus laricis), между съедобным рыжиком (Agaricus deliciosus) и мухомором (Agaricus muscarius), между каменным мхом (Lichen saxatilis) и здоровым исландским мхом (Lichen islandicus)!

Хотя я охотно соглашаюсь, что, в общем, сходство действия встречается гораздо чаще у разновидностей одного рода, чем между целыми породами, сопоставленными по группам в естественной системе, и что заключение в первом случае имеет за себя гораздо больше правдоподобности, тем не менee, будь еще столько же пород, разновидности которых представляют между собой большое сходство действия, я, по убеждению своему, должен предостеречь, чтобы меньшая часть весьма несходно действующих разновидностей внушала нам побольше недоверия к такому способу заключения, так как здесь речь идет не о фабричном опыте, а о важнейшем и труднейшем обстоятельстве у человека, о его здоровье. (1)

Следовательно, и этот путь не может быть преследуем, как надежное основание для отыскания лекарственных свойств растений.

Нам не остается ничего больше, как наблюдение на человеческом теле. Но какое наблюдение? Случайное или преднамеренное?

Наибольшее число благодетельных свойств лекарственных веществ, я смиренно в этом сознаюсь, было открыто в силу нечаянного, эмпирического наблюдения, благодаряслучаю, часто впервые даже не врачами. Отважные, часто даже слишком отважные врачи, затем мало-помалу пробовали их.

Я вовсе не намерен оспаривать высокое значение этого способа открытия лекарственных сил: дело говорит само за себя. Но нам при этом ничего не остается делать, случай исключает всякое преднамерение, всякую самодеятельность. Печально думать, что благороднейшее и необходимейшее искусство построено на милости случая, который всегда предполагает множество подверженных опасности человеческих жизней. Разве достаточно случайности таких открытий для совершенствования врачебной науки, для восполнения ее пробелов? Из года в год мы узнаем новые болезни, новые направления и осложнения болезней, новые болезненные состояния, и если для отыскания целебных средств у нас нет другого пути, более подчиненного нашей власти, кроме того, который нам предоставляет случай, то нам не остается ничего другого, как лечить болезни общеупотребительными (поэтому, я мог бы часто желать, лучше никакими) или такими средствами, которые казались нам полезными в, по-видимому, сходных болезненных состояниях. Но мы часто не достигаем цели, потому что видоизмененное состояние уже не есть то же самое.

Грустно вперяем мы наши взоры в грядущие столетия, когда случай, может быть, откроет особенное лекарственное средство для этого особенного направления болезни, для этого особенного состояния, как хинную кору для истинной перемежающейся лихорадки или ртуть для венерической болезни.

Такое скудное развитие наиважнейшей науки, как и столкновение эпикуровских атомов для возникновения мира, не могло быть волей всемудрого и всеблагого Спасителя рода человеческого. Было бы очень унизительно для благородного человечества, если бы его сохранение должно было зависеть только от случая. Нет! утешительно думать, что для каждой особенной болезни, для каждой своеобразной болезненной конституции существуют свои особенные непосредственно пособствующие средства, а также и способы их преднамеренно отыскивать.

Когда я говорю о преднамеренном отыскивании недостающих еще нам лекарственных сил, то я подразумеваю не те эмпирические, в госпиталях обыкновенно производимые опыты, где при том или другом трудном, часто даже вовсе неточно наблюденном случае, в котором не помогают известные средства, хватаются за какое-нибудь средство, еще вообще не испытанное или не испытанное в подобном случае, действуя на удачу слепого счастья, под влиянием случайных выдумок или руководствуясь темными предугадываниями, в которых невозможно дать отчета ни себе, ни другим. Такая эмпирическая смелость, даже при самом снисходительном наименовании, есть ничто иное, как безумная азартная игра, если не хуже этого.

Я также тут не говорю о несколько более рациональных опытах в частной практике и в госпиталях с эмпирическими средствами, кое-как, то здесь, то там превосхваляемыми против тех или других болезненных состояний, но основательно еще не исследованных. Ими также наносится опасность здоровью и жизни больных, если не положены в основание лечения известные права и искусства; но осторожность и практический гений врача все-таки могут сгладить многие неровности его полуэмпирического образа действий.

Так как у нас есть уже большое число лекарств и иных средств, о которых мы ясно видим, что они действительны, но наверное не знаем, какие именно болезни они могут излечивать, и так как мы опять имеем другие средства, которые в известных болезнях то помогали, то нет, и о которых мы еще не имеем отчетливых представлений, где они могут быть правильно и вполне уместно применяемы, то пока нет даже необходимости увеличивать лекарственный арсенал количественно. Весьма вероятно, что в имеющихся уже теперь средствах, заключается вся (или почти вся) помощь, которой нам еще недостает.

Но прежде чем высказываться далee, я должен в свое оправдание сделать признание, что я ни для какой так или иначе называемой болезни вообще, со всеми ее разветвлениями, влияниями, побочными симптомами и уклонениями, которые в патологии незаметно и слишком охотно вводятся в ее существенный характер как неизменные принадлежности, не ожидаю всеобщего специфического средства и даже не верю, чтобы подобные средства могли существовать. Только в силу слишком большого однообразия и самостоятельности перемежающейся лихорадки и венерической болезни, могли найтись против них средства, которые и в глазах многих врачей представлялись специфическими, как уклонения в этих болезнях обыкновенно встречаются гораздо реже или незначительнее, чем в других, а, следовательно, и хинная корка, и ртуть, должны гораздо чаще помогать, чем не помогать. Но ни хинная корка не специфична в перемежающейся лихорадке в самом широком смысле, (2) ни ртуть в венерической болезни в самом широком смысле; но они, по всей вероятности, специфичны в обеих болезнях, когда они просты, чисты и чужды всяких осложнений. Наши великие и просвещенные наблюдатели в болезнях достаточно постигли эту истину, чтобы мне нужно было подробнее распространяться об этом предмете.

Но, если я вполне отрицаю существование абсолютных спецификов для отдельных болезней, в том объеме, какой им придает обыкновенная патология, (3) то, с другой стороны, я убежден, что существует столько же специфических средств, сколько существует различных состояний отдельных болезней, т.е., особые специфики для чистой болезни и особые — для уклонений и прочих неестественных состояний тела.

Если я не ошибаюсь, то практическая медицина обыкновенно избирала три пути для применения лекарств против немощей человеческого тела.

Первый путь, удалить или уничтожить основную причину болезни, был самый возвышенный, какой только она могла избрать. Все помыслы и стремления лучших врачей всех веков были направлены к этой цели, наиболее сообразной с достоинством искусства. Но, чтобы употребить спагирическое выражение, дело всегда оставалось на партикулярном; великий же камень преткновения — познание основных причин всех болезней — они никогда не могли преодолеть. Да и для большей части болезней эти причины навеки останутся скрытыми от слабого человека. А между тем, все, что можно было вывести из опыта всех времен, было собрано в общей терапии. Так, при упорных и желудочных судорогах, прежде всего устраняли общую слабость тела, судороги от ленточной глисты излечивали убиением солитера, лихорадку от испорченного содержимого желудка изгоняли посредством сильных рвотных, в простудных болезнях вызывали задержанное испарение, извлекали пулю, возбуждавшую лихорадку. Эта цель остается выше всякой критики, хотя средства для достижения ее не всегда были самыми целесообразными. Теперь я оставляю в стороне этот царственный путь, так как мне предстоит заняться двумя остальными путями применения лекарств.

На втором пути старались подавить наличные симптомы посредством лекарств, вызывающих противоположное изменение, например, запор посредством слабительных, воспаленную кровь посредством кровопусканий, холода и селитры, кислоты в желудке — посредством щелочей, боли — посредством опиума. В острых болезнях, которые, в большинстве случаев, если мы только на несколько дней отстраним препятствия к выздоровлению, побеждает сама природа, или же в которых, если мы этого не в состоянии сделать, она изнемогает, в острых болезнях, говорю я, такие применения лекарств правильны, целесообразны и достаточны, доколе мы еще не обладаем вышеупомянутым камнем премудрости (знанием основной причины каждой болезни и ее устранения), или пока мы не имеем быстродействующего специфического средства, которое могло бы, например, прервать заражение оспой в самом начале. Я назвал бы в этом случае такие средства временными.

Но если основная причина болезни и ее непосредственное устранение очевидны, а мы, невзирая на это, боремся с симптомами только посредством средств этой второй категории или серьезно выставляем их против хронических болезней, то этот метод лечения (бороться с симптомами посредством средств, действующих противоположно) получает название паллиативного и должен быть отвергнут. В хронических болезнях он облегчает только вначале, впоследствии же требуются все более сильные приемы таких средств, которые не могут уничтожить главную болезнь и, таким образом, оказывают вред тем больше, чем дольше они находились в употреблении, на основании соображений, который будут приведены ниже.

Правда, я знаю хорошо, что привычную склонность к запору все еще предпринимают удалять усердными алойными средствами и слабительными солями; но с каким злополучным результатом! я хорошо знаю, что хронические приливы крови у истеричных, кахектических и гипохондрических особ все еще стараются подавить повторными, хотя бы и незначительными кровопусканиями, порошком селитры и проч., но с каким злополучным результатом! Ведущим сидячий образ жизни против их хронических страданий желудка, сопровождаемых кислой отрыжкой, все еще предписывают продолжительное употребление горьких солей; но с каким злополучным результатом! Хронические боли всякого рода все еще стараются облегчить продолжительным употреблением опиатов; но с какими неприятными последствиями! И хотя бы большинство моих медицинских современников и тяготело к этому методу лечения, я, тем не менее, не боюсь назвать его паллиативным, вредным и пагубным.

Я прошу моих собратьев покинуть этот путь (contraria contrariis) в хронических, а также уже и в тех острых болезнях, которые начинают вырождаться в хронические; это дорога в темном лесу, теряющаяся на краю пропасти. Высокомерный эмпирик принимает его за проложенную столбовую дорогу и гордится жалкою властью приносить облегчение на несколько часов, мало заботясь о том, не пускает ли болезнь под этою подкраской более глубоких корней.

Впрочем, мне не приходится здесь оставаться одному в качестве предостерегателя. Лучшие, проницательнейшие и добросовестнейшие врачи в хронических болезнях, а также и в острых, переходящих в хронические, до поры до времени обращались (по третьему пути) к таким средствам, которые должны были не прикрывать симптомы, но вырывать болезнь с корнем, словом, к специфическим средствам, — самый желательный и наипохвальнейший почин, какой только можно придумать. Так, например, они пробовали арнику при кровавом поносе, и нашли ее в некоторых случаях специфически целительной.

Но какой путеводитель ими руководил, какие основания заставляли их испытывать подобные средства? Увы! Только предшествие эмпирической азартной игры, практики с домашними лекарствами и слепой случайности, благодаря которой эти вещества неожиданно оказывались полезными в той или другой болезни, и часто в особенных незамеченных сочетаниях, которые, может быть, никогда более не встретятся, особенно в чистых, простых болезнях.

Поистине, было бы жаль, если бы только случай и эмпирическое aà propos должны были руководить нами в отыскивании и применении настоящих и верных целительных средств против хронических болезней, которые, без сомнения, составляют наибольшее число человеческих страданий.

Для исследования действия лекарственных средств, чтобы применять их против телесных немощей, нужно как можно меньше полагаться на случай, но браться за дело насколько возможно рационально и с заранее обдуманной целью. Мы видели, что для этого помощь химии неудовлетворительна и должна быть привлекаема к совету с осторожностью; что сходство родов растений в естественной системе, так же, как и сходство видов одного рода, дают только лишь отдаленные намеки; что свойства лекарственных веществ, доступные органам чувств, дают только самые общие указания, ограничиваемые многими исключениями; что изменения выпущенной из жилы крови от примешивания лекарств ничему не учат, и что впрыскивание последних в кровеносные сосуды животных, так же, как и результаты на животных, получающих лекарство ради опыта, представляют слишком грубый прием, чтобы из него можно было судить о тонких действиях лекарственных веществ.

Нам ничего более не остается, как испытывать исследуемые лекарства на самом человеческом теле. Эту необходимость сознавали во все времена, но вступали обыкновенно на ложный путь, применяя лекарства, как выше замечено, только эмпирически и наугад сразу в болезнях. Но противодействие больного тела на еще не исследованное или недостаточно исследованное средство дает такие запутанные явления, что оценка их слишком трудна даже для самого проницательного врача. Вслед за введением лекарства, не наступает ничего или наступают ухудшение, изменение, улучшение, выздоровление, смерть, причем даже величайший практический гений может ошибаться, какое участие в этих результатах принимало больное тело или лекарственное средство (в слишком большом, среднем или слишком малом приеме?). Такие опыты ничему не учат и приводят к ложным догадкам. Обыкновенные врачи умалчивали о воспоследовавшем вреде. И только отмечали одним словом название болезни (часто принятую ими за другую), где то или другое средство, казалось, помогло; и так образовались бесполезные н вредные толстые книги Schroödеr'а, Rutty, Zorn'а,Chomеl'а, Pome и т.д., в которых находится чрезвычайное число большей частью недействительных лекарственных средств, из которых каждое, на основании таких наблюдений, излечило ту или другую и еще десять или двадцать других болезней. (4)

Истинный врач, заботящийся об усовершенствовании своего искусства, не нуждается ни в каких других сведениях о лекарствах, кроме:

во-первых: какое чистое действие вызывает в человеческом теле каждое средство само по себе?

во-вторых: чему учат наблюдения над их действием в той или иной, простой или осложненной болезни?

Последней цели отчасти достигают практические сочинения лучших наблюдателей всех веков, особенно же новейших времен. Они содержат в разбросанном виде единственный до сих пор запас чистого сведения о свойствах лекарств в болезнях, с указанием, в каких точно описанных случаях применялись простейшие лекарства, и верно рассказано, где и насколько они были полезны, гдe и насколько они были вредны или менee пригодны. (Дай Бог, чтобы их число было не слишком мало).

Но, так как и у них противоречия встречаются весьма часто, и нередко один в данном случае отвергает то, что другой в подобном же случае хочет найти превосходным, то очевидно, что нам еще недостает выведанного у природы правила, по которому мы могли бы взвешивать достоинство и степень верности их наблюдений. Это правило, мнe кажется, можно вывести единственно только из действия, которое производит данное лекарственное вещество само по себе, в той или другой дозе, в здоровом человеческом теле.

Сюда принадлежат истории неосторожно или по незнанию проглоченных лекарственных веществ и ядов, а также и таких, которые, ради их испытания, преднамеренно принимались внутрь или тщательно давались предназначенным для этого здоровым людям, уголовным преступникам и проч., отчасти также и те истории, гдe неподходящее, сильнодействующее или же в большой дозе принятое вещество употреблялось как домашнее средство или лекарство, при маловажных или же легко распознаваемых болезнях.

Полное собрание такого рода сведений, с замечанием о степени доверия, заслуживаемого их повествователями, было бы, если я сильно не ошибаюсь, главным кодексом лекарствоведения, священной книгой его откровения. Только в них одних можно преднамеренно раскрыть настоящую природу и истинное действие лекарственных веществ, только из них можно догадаться, к каким болезненным случаям эти лекарственные вещества могут быть успешно и верно применимы.

Но, так как и для этого нужен ключ к пониманию, то, быть может, я буду здесь так счастлив предложить принцип, на основании которого можно было бы приступить к делу, чтобы, для пополнения пробелов в медицинe и ее усовершенствования, из арсенала знакомых (и еще незнакомых) лекарственных веществ мало-помалу на известных основаниях находить и на известных основаниях применять для каждой, преимущественно хронической, болезни подходящее специфическое (5) средство. Этот принцип основывается приблизительно на следующем:

Каждое действительное лекарственное вещество возбуждает в человеческом теле известный род собственной болезни, которая тем своеобразнее, тем отличительнее и сильнее, чем действительнее это лекарственное вещество. (6)

Нужно подражать природе, которая иногда излечивает хроническую болезнь посредством другой присоединяющейся болезни, и следует применять против болезни, подлежащей излечению, (преимущественно хронической) такое лекарственное вещество, которое в состоянии вызвать другую, наивозможно сходную, искусственную болезнь, и первая будет излечена; similia similibus.

Необходимо лишь в точности изучать, с одной стороны, болезни человеческого тела по их существенному характеру и их случайностям, а с другой стороны — чистые действия лекарств, т.е., существенный характер обыкновенно ими производимой специфической искусственной болезни, рядом со случайными симптомами, происходящими от различия в дозе, в форме и проч., и тогда, выбирая для данной естественной болезни средство, вызывающее наивозможно подобную, искусственную болезнь, можно будет излечивать труднейшие заболевания. (7)

Это положение, признаюсь, имеет в такой мере вид бесплодной, аналитической, общей формулы, что я должен поспешить разъяснить его синтетически. Но прежде еще несколько напоминаний.

I. Большая часть лекарств имеет более одного действия — одно прямое начальное, которое постепенно переходит во второе (назову его косвенными последственным действием). Последнее обыкновенно представляет состояние, прямо противоположное первому. (8) Так действует большая часть растительных средств.

II. Лишь немногие лекарства составляют отсюда исключение и проявляют беспрерывно и однородно только свое первоначальное действие, однако в постепенно ослабевающей степени, пока, наконец, спустя несколько времени от него ничего не остается, и снова восстановляется обыкновенное состояние тела. К этой категории относятся металлические (и другие минеральные?) лекарства, например, мышьяк, ртуть, свинец.

III. Если подобрать для данной хронической болезни лекарственное вещество, весьма сходное с ней в своем главном прямом начальном действии, то косвенное последственное действие иногда и будет как раз то самое состояние тела, которого стараются достигнуть; иногда же (особенно, если назначен ошибочный прием) в последовательном действии наступает расстройство организма на несколько часов, реже дней. Слишком сильная доза блекотного сока легко оставляет за собой последствием большую боязливость, которая проходит иногда только после нескольких часов. Если же она тягостна и требуется сократить ее продолжительность, то маленькая доза опия помогает специфически и почти мгновенно: страх исчез. Конечно, опий действует здесь противоположно и паллиативно; но ведь и требуется только паллиативное и временное средство, для того чтобы подавить навсегда скоропреходящую болезнь, что имеет место и при острых болезнях.

IV. Паллиативные средства, вероятно, потому и вредят так сильно в хронических болезнях, что после их первого, противоположного симптомам, действия, оставляют последственное действие, сходное с главною болезнью.

V. Чем больше болезненных симптомов, согласующихся с симптомами подлежащей лечению болезни, возбуждает лекарство в своем прямом действии, тем ближе подходит искусственная болезнь к подлежащей устранению, тем вернее можно ждать хорошего успеха.

VI. Так как можно принять почти за аксиому, что симптомы последственного действия прямо противоположны симптомам прямого действия, то там, где сведения о симптомах прямых действий недостаточны, мастеру в искусстве, позволительно недостающее восполнить в мыслях умозаключениями, т.е. представить себе состояние, противоположное симптомам последственного действия, но смотреть на результат только как на вспомогательное средство, а не как на основной столб своих заключений.

После этих предварительных напоминаний я иду дальше и хочу пояснить на примерах мое основное положение, что для того, чтобы найти истинные целительные силы лекарства для хронических болезней, должно обращать внимание на специфическую искусственную болезнь, обыкновенно им производимую в человеческом теле, чтобы затем применять это лекарство при весьма сходном болезненном состоянии организма, которое требует ycтранения.

Этим также осветится очень сходное положение, что, для того, чтобы радикально излечивать известные хронические болезни, нужно отыскивать такие лекарства, которые имеют обыкновение возбуждать в человеческом теле подобную же и, лучше всего, наиболее подобную болезнь.

В моих примечаниях к лекарствоведению Cullen'а я уже обратил внимание, что хинная корка в больших приемах у чувствительных, хотя и здоровых лиц возбуждает настоящий лихорадочный пароксизм, который очень сходен с пароксизмом перемежающейся лихорадки, и поэтому вероятно пересиливает последнюю и, таким образом, ее излечивает. Теперь, после более зрелого опыта, я прибавляю: не только вероятно, но и наверно.

Я видел здоровую, чувствительную женщину крепкого сложения, на половине беременности, принявшую пять капель эфирного масла ромашки (Matricaria chamomilla) против судорог в икрах. Этот прием был для нее слишком силен. Наступила бессознательность, судороги в икрах усилились, появились преходящие подергивания в членах, в веках и т.д., что-то вроде истерического движения над пупком и болевые схватки, сходные с родовыми болями, только тягостнее, которые продолжались несколько дней. Отсюда выясняется, отчего ромашка так полезна в послеродовых болях, при слишком большой мышечной подвижности и истерии, когда она дается в таких приемах, которые не могут сами заметно возбудить подобное же состояние (следовательно, в гораздо меньшей дозе, чем вышеупомянутая).

Подверженный уже с давних пор запору, а, в общем, не больной человек, стал страдать приступами головокружения, которые держались неделями и месяцами. Слабительные средства нисколько не помогали. Я ему дал корень горного баранника (Arnica montana), потому что знал, что он сам по себе вызывает головокружение, в течение целой недели в возрастающих приемах, и с желанным успехом. Так как он действует послабляющим образом, то во время его употребления, в силу противоположного действия, как паллиатива, отправление на низ было свободно; поэтому, после прекращения приема этого корня, запор возвратился, но головокружение было излечено навсегда. Этот корень производит, как я наблюдал вместе с другими, кроме прочих действий, также тошноту, беспокойство, боязливость, угрюмость, головную боль, тяжесть в желудке, пустую отрыжку, резь в животе и частые малые испражнения с натугой.

Эти явление, а не пример Stollen'а, побудили меня применить его в совершенно простом (желчном) натужном поносе. Симптомы его были: беспокойство, боязливость, чрезвычайная угрюмость, головная боль, тошнота, полное безвкусие всякой пищи, прогорклый или горький вкус на (чистом) языке, частая пустая отрыжка, давление в желудке, беспрерывная резь в животе, совершенно задержанное выделение кала и, взамен его, чистое отхождение серой или прозрачной, иногда твердой, белой клочковатой слизи, частью совершенно смешанной с кровью, частью с кровяными жилками, а также и без крови, ежедневно раз, или, в крайнем случае, два раза, с жесточайшим и продолжительным жилением и натугой. Хотя испражнения были редки, однако, силы больных падали быстро и еще гораздо быстрее (без улучшения, а, скорее, при ухудшении главного страдания), когда были употребляемы слабительные средства. То были большей частью дети, даже ниже одного года; впрочем, было также несколько взрослых. Диета и прочий образ жизни были целесообразны. И вот, когда я стал сравнивать болезненные симптомы, производимые корнем арники, с теми, которые проявлялись в этом простом натужном поносе, то я смело мог, вследствие их необыкновенного сходства, противопоставить совокупность действия первого соединенным симптомам второго. В результате, оказался превосходнейший успех, без всякой необходимости с моей стороны употреблять что-либо другое. До назначения арники я давал сильное рвотное, (9) и едва только в двух случаях имел необходимость его повторять, потому что арника (даже вне организма) обыкновенно исправляет испорченную желчь и препятствует ее порче. Единственное неудобство, которое я от нее имел в эпидемии этого натужного поноса, было то, что она действовала против задержания кала, как противоположное, значит, паллиативное средство, и вызывала частые, хотя и малые, каловые испражнения. Последствием был, по прекращении корня, продолжительный запор. (10)

Для другой, болee простой формы натужного поноса, с более частыми поносистыми испражнениями, корень арники, в силу этого последнего свойства, должен быть бы подходить еще лучше, еще точнее; это свойство, в своем начальном и прямом действии, в качестве подобного и, следовательно, непрерывно действующего целительного средства, стало бы здесь обнаруживать стремление к частым каловым испражнениям; в своем же косвенном последственном действии - стремление их успешно останавливать.

И опыт уже это подтвердил: арника уже оказалась превосходной при худших поносах. Она их останавливает, потому что она сама имеет свойство вызывать частые выделение низом (большей частью без ослабления организма). Чтобы быть целительною в поносах без сукровицы, она должна быть назначаема в столь малых дозах, чтобы не производить явного послабления, в поносах же от острых веществ - в больших, опорожняющих приемах; и цель будет скоро достигнута.

От злоупотребления настоем арниковых цветов я наблюдал опухание желез; я должен был бы очень ошибаться, если бы она в более умеренных дозах не излечивала бы таковых.

Нужно испытать, не в состоянии ли тысячелистник (Аchillea millefolium) сам по себе в больших приемах производить кровотечение, ввиду того, что он в умеренных приемах так полезен против хронических кровотечений.

Нет ничего удивительного, что аптечная валериана (Valeriana officinalis) в умеренных приемах уничтожает слишком большую раздражительность в хронических болезнях, так как она сама в сильном приеме, по моим наблюдениям, чрезвычайно увеличивает раздражительность всего организма.

Спор о том, содержат ли в себе курослеп (Anagallis arvensis) и кора белой омелы (Viscum album) столь большие целебные силы или же не содержат никаких, тотчас прекратился бы, если бы выяснить наблюдениями над здоровыми, производят ли большие приемы столь противное действию и болезненное состояние, сходное с тем, против которого их до сих пор старались назначать лишь эмпирически.

Специфически искусственная болезнь и своеобразные страдания, производимые пятнистым омегом (Соnium maculatum) далеко не так точно исследованы, как они того заслуживают; тем не менее, целые книги полны эмпирических похвал и эмпирических порицаний этого растения. Известно, что он возбуждает слюнотечение; в таком случае, он может обладать свойством возбуждать лимфатическую систему и оказывать прочную пользу там, где нужно; ограничит слишком усиленную и продолжительную деятельность всасывающих сосудов. (11)

Кроме того, так как он еще вызывает боли (в больших приемах жестокие боли) в железах, то легко поверить, почему в болезненных затвердениях желез, в раке и при болезненных узлах, остающихся вследствие злоупотребление ртутью, он в умеренной дозе является превосходнейшим средством не только для того, чтобы почти специфически унимать эти особого рода хронические боли гораздо надежнее и продолжительнее, чем паллиативный опий и все остальные наркотические средства, но и для того, чтобы разбивать железистые опухоли, когда они имеют в основании (как ранее сказано) слишком усиленную местную или общую деятельность лимфатических сосудов, или же, когда они являются в вообще сильном организме, так что почти достаточно одного устранения боли, чтобы дать возможность одной природе справиться с болезнью. К этой категории принадлежат болезненные опухоли желез, вследствие наружных повреждений. (12)

При настоящем раке грудной железы, где, по-видимому, существует противоположное состояние железистой системы, а, именно, вялость, там он (кроме начального облегчения болей), конечно, должен был, в общем, оказывать вред, и особенно ухудшает он болезнь там, где организм, как часто бывает, ослаблен продолжительным мучением, и притом ухудшает тем скорее, что его продолжительное употребление само по себе влечет за собою последствием ослабление желудка и всего тела. Именно вследствие этой причины, что он специфически раздражает железистую систему, как и другие зонтичные растения, он и имеет способность, замеченную уже старыми врачами, уменьшать слишком частое отделение молока. Так как он в больших пpиемах уже обнаруживает наклонность парализовать лицевые нервы, то становится понятным, почему он оказывает помощь даже и при темной воде. Он облегчает судорожные страдания, коклюш и падучую болезнь, потому что он сам имеет наклонность возбуждать судороги. Еще вернее будет он оказывать пользу при глазных судорогах и дрожании членов, так как он в больших приемах воспроизводит точно такие же явления. Так же и при головокружении.

Осмотрительные врачи должны были бы воспользоваться намеком, что собачья петрушка (Aethusa суnapium), кроме других симптомов, рвоты, поноса и колик, и некоторых, за верность которых я не могу ручаться (общее опухание и т.д.), так специфически вызывает слабоумие, а также слабоумие попеременно с бешенством, чтобы применить ее к этой трудноизлечимой болезни. У меня был в запасе лично мною приготовленный хороший экстракт (густой сок), и когда я, однажды, вследствие различных быстро друг за другом следовавших умственных трудов, чувствовал себя рассеянным и неспособным к чтению чего бы то ни было, я принял один-единственный гран экстракта. Действие его обнаружилось в необыкновенном расположении к умственной работе в течение нескольких часов до отхода ко сну. Но, на другой день, я был менее расположен.

Водяная бешеница (Cicutа virosa) вызывает, между прочим, сильное жжение в глотке и желудке, тетанус, тоническую судорогу пузыря, судорожное сжатие челюстей, рожу лица (головную боль) и настоящую падучую, — все болезни, против которых мы еще нуждаемся в действительных лекарствах, и с полной надеждой отчасти найдем целительное средство в этом корне с геркулесовскими свойствами в руках осторожно-смелого врача.

Португалец Amatus наблюдал, что кукольван (семена растения Menispermum Cocculus), уже в количествe 4 гран, вызывал у взрослого человека тошноту, икоту и боязливость. У животных он вызывает быстрое, сильное, но, если доза не была смертельна, скоропреходящее одурение. Наши потомки найдут в нем весьма действительное лекарственное средство, как только болезненные явления, причиняемые этими семенами, будут точнее изучены. Индейцы употребляют корень этого дерева, между прочим, в злокачественных нервных горячках (соединенных, следовательно, с одурением).

Четверолистный одноягодник (Pans quadrifolia) был найден действительным в судорогах. На основании имеющихся у нас еще несовершенных сведений о болезненных явлениях, им производимых, листья его в большой дозе вызывают, по крайней мере, судороги в желудкe.

Кофе в больших приемах возбуждает головную боль, и поэтому он в умеренной дозе успокаивает головные боли, если они не происходят от испорченного желудка и кислот в первых путях. Он в больших приемах усиливает перистальтическое движение кишок, и потому в меньших дозах излечивает хронические поносы; таким же образом и другие противоестественные дейcтвия, им возбуждаемые, могли бы быть применены против других сходных с ними заболеваний человеческого тела, если бы мы не привыкли злоупотреблять им. Он прогоняет одуряющую и раздражающую мышечный тонус силу опиума, как противоположно-действующее паллиативное средство и притом целесообразно и удовлетворительно, потому что ему тут приходится побороть не беспрерывное расположение организма, а только скоропреходящие симптомы.

Некоторые формы перемежающихся лихорадок, в которых отсутствие раздражительности и чрезмерная натянутость мышц препятствует иначе специфическому действию хинной корки, изгоняются им, по-видимому, только паллиативно, в больших приемах, причем, однако, его прямое действие в столь больших приемах длится два дня.

Сладко-горький паслен (Solanum dulcamara) в больших приемах, между прочим, производит сильное припухание больных частей и чувствительные боли или потерю чувствительности в них, а также паралич языка (и лицевых нервов?) В силу последних своих неприятных свойств неудивительно, что он излечивал паралитические страдания, темную воду и глухоту и, в более умеренной дозе, будет оказывать еще более специфическую пользу при параличе языка. В силу первых своих двух свойств он является одним из главных средств при хроническом ревматизме и при ночных болях, вследствие злоупотребления ртутью. В силу своего свойства вызывать странгурию, он оказывался полезным и в упорных трипперах; а в силу своего стремления вызывать зуд и покалывание в коже, он оказывается целительным во многих накожных сыпях и старых язвах, даже таких, который произошли от злоупотребления ртутью. Так как он сам по себе в больших приемах вызывает судороги в руках, губах и веках, а также дрожание членов, то можно легко понять, почему он был полезен в судорожных страданиях. В бешенстве матки он будет, вероятно, полезен, потому что он так специфически раздражает нервы женских половых частей и (в больших приемах) вызывает зуд и боли в этих частях.

Ягоды черного паслена (Solanum nigrum) вызывали удивительные выворачивания членов, а также и сумасшедшие речи, поэтому правдоподобно, что это растение будет полезно в так называемом бесновании (сумасшествие, соединенное с удивительно высокопарными и часто непонятными речами, которые в прежние времена считались пророчества и чужие языки, вместе с выворачиванием членов), особенно там, где одновременно существуют боли в области желудка, которые эти ягоды в больших дозах также вызывают, а, следовательно, в меньших приемах излечивают. Так как это растение вызывает рожу лица, то оно может быть здесь полезно, как уже было замечено от его наружного употребления. Так как он, при внутреннем употреблении, еще сильнее, чем сладко-горький паслен, в своем начальном прямом действии вызывает наружные опухоли, т.е. проходящее задержание всасывающего аппарата, так что его большое мочегонное свойство является только косвенным последним действием, то отсюда делается понятным его благодетельное свойство, через сходное действие, в водянках, лекарственное свойство, тем более заслуживающее исследование, что большинство средств, имеющихся у нас против этой болезни, являются лишь противоположно-действующими (лишь временно возбуждающими лимфатическую систему), следовательно, паллиативными, непригодными к продолжительному лечению. Так как он далее, в больших приемах, вызывает не только опухоли, но и общее воспалительное припухание, с зудящими и невыносимо жгучими болями, тугостью членов, высыпанием пустул, шелушение кожи, язвы и злокачественные струпья, то что же удивительного, что он, при наружном употреблении, уничтожал различные боли и воспаление. Если же собрать воедино все болезненные симптомы, производимые черным пасленом, то нельзя не признать поразительного сходства со злой корчей, против которой, в высшей степени вероятно, он будет специфическим средством.

Весьма вероятно, что ягоды красавки (Atropa belladonna) будут полезны, если не в столбняке, то в корче челюстей, (потому что она сама возбуждает нечто вроде этого), и при судорожном затруднении глотания, (которое она сама так специфично вызывает); то и другое принадлежит ее прямому действию. Зависит ли ее действие в водобоязни, если она таковым в самом деле обладает, исключительно от этого последнего свойства или же, вместе с тем, от ее паллиативного свойства на несколько часов подавлять столь высокую в водобоязни раздражительность и чувствительность, это я оставляю открытым.

Ее свойство успокаивать и рассасывать затвердения, болезненные и изъязвленные железы станет неоспоримо, вследствие ее особенности производить в своем прямом действии в этих железистых опухолях сверлящие и грызущие боли. Однако, мне кажется, что в железистых опухолях, происходящих от чрезмерного возбуждения всасывающей системы, она действует только противоположно, т.e. паллиативно, и лишь на короткое время (с последующим ухудшением, как у всех паллиативов для хронических болезней), между тем как в опухолях, происходящих от слишком большой вялости лимфатической системы, она действует в силу подобного же болезнетворного действия, т.е. продолжительно и прочно. (В таком случае она была бы полезна как раз в таких затвердениях желез, в которых пятнистый омег непригоден, и, наоборот, этот последний полезен там, где первая вредит). Но, так как она продолжительном употреблении (в силу ее косвенного действия) изнуряет весь организм и при мало-мальски усиленных или слишком часто друг за другом следующих приемах легко возбуждает гангренозную лихорадку, то ее хорошее действие слишком часто поглощается в этом побочном вредном влиянии, и все идет навстречу смерти (особенно у раковых больных, силы которых иногда уже истощены многолетними страданиями), если она употребляется недостаточно осторожно и у недостаточно сильных больных. Бешенство (как и вышесказанный вид тонических судорог) она вызывает непосредственно, клонические же судороги (конвульсии) — только как последовательное действие, в силу остающегося состояние организма после прямого действия белладонны (задерживающего животные и естественные отправления). Потому-то в падучей болезни, соединенной с бешенством, ее благодетельное влияние наидействительнейшим образом отзывалось на последнем, между тем как первая, в силу противоположного (паллиативного) действия белладонны, большей частью только видоизменялась и обыкновенно переходила в дрожание и подобные судороги, более свойственные ослабленным и раздражительным организмам; судороги, производимый белладонной в ее прямом действии, принадлежат к категории тонических; хотя мускулы находятся в состоянии паралитического расслабления, но недостающая раздражительность их менее обусловливает известного рода неподвижность и ощущение здоровья, как будто бы было сокращение. Так как бешенство, ею производимое, имеет буйный характер, то она успокаивает подобного рода бешенства, или, по крайней мере, отнимает их бурность. Так как воспоминание о прошедшем ею подавляется в прямом ее действии, то ностальгия ею ухудшается, а иногда даже, как я наблюдал, и возбуждается. (13)

Также и замеченное усиленное отделение мочи, пота, месячных очищений, кишечных выделений и слюны является следствием остающегося противоположного состояния чрезмерно возвышенной раздражительности и чувствительности во время ее косвенного последственного действия, когда уже исчезло начальное прямое действие белладонны, во время которого все вышеупомянутые отделения, как я много раз наблюдал, от больших приемов часто в течение десяти и более часов, бывают совершенно подавлены. Поэтому, в случаях, где эти отделения совершаются с трудом и подают повод к какой-либо важной болезни, белладонна устраняет эти затруднения, как подобно-действующее средство, прочно и надежно, если они имеют в основании напряженность волокон и недостаток раздражительности и чувствительности. Я нарочно говорю "важные болезни", потому что только против таковых позволительно употреблять одно из сильнейших средств, требующих величайшей осторожности. Сюда принадлежать некоторые формы водянки, бледной немочи, и т.д. Большая склонность белладонны парализовать зрительные нервы делает ее, как подобно-действующее средство, важною в амаврозе. (14) В прямом действии она лишает сна, и только последствием противоположного состояния, вызванного прекращением этого действия, является позже наступающий глубокий сон. Поэтому, путем первоначальной искусственной болезни белладонна будет излечивать упорную бессонницу (например, от недостатка раздражительности) надежнее, чем какой-либо паллиатив.

Ее находили полезной в дизентерии; так как она в своем прямом действии задерживает стул, то, по всей вероятности, она могла бы соответствовать простейшей истерии с задержанным выведением кала и редким действием на низ, но не в натужных дизентерических поносах, где она, во всяком случае, должна вредить. Но пригодна ли она в дизентерии в силу прочих ее действий, я не осмеливаюсь решать.

Она вызывает удар; и если она, как утверждают, оказывалась полезной при серозной апоплексии, то это вследствие этого свойства. Кроме того, в ее прямом действии проявляется внутреннее жжение с холодом наружных частей.

Ее прямое действие продолжается 12, 24 и до 48 часов. Поэтому раньше истечения двух дней не следовало бы повторять приема. Более частое повторение, хотя бы и весьма малых доз, по своему результату должно приближаться к (более опасному) действию одной сильной дозы, что и подтверждается наблюдением.


Следующая часть    следующая часть