Эскулап на весах
(Aeskulap auf der Wagschale. Leipzig bei E. F. Steinacker, 1805)


Перевод Зои Дымент (Минск)
Ars autem tam conjecturalis cum sit (praesertim quo nune habetur modo) locum ampliorum dedit non solum errori verum etiam imposturae.
Baco de Verulam, Augm. Scient.
(лат. "Поскольку это искусство (особенно в нынешнем его состоянии) строится в основном лишь на догадках, возможны не только истинные ошибки, но даже обман". Ф. Бэкон Веруламский "О достоинстве и приращении наук". — Прим. перев.)

После обнаружения слабости и ошибок моих учителей и моих книг, я погрузился в состояние печального возмущения, которое чуть было не отвратило меня от изучения медицины. Я был готов сделать вывод, что все это искусство ничтожно и неспособно к улучшению. Я погрузился в размышления в уединении и решил не прекращать их, пока не приду к определенному мнению по этому вопросу.

Земляне, думал я, как коротка ваша повседневная жизнь здесь, под небесами, сколько трудностей вам приходится преодолевать на каждом шагу для того чтобы поддержать простое существование, если вы хотите избежать путей, которые уводят вас в сторону от нравственности. Однако все ваши дорогие приобретения не радуют, если у вас нет здоровья!

И все же как часто здоровье нарушается, как многочисленны состояния большего или меньшего нездоровья, как неисчислимо множество болезней, слабостей и боли, которые сгибают человека, когда он поднимается с болью и трудом к своей цели, и насколько ужасно и опасно его существование, даже когда его поддерживают милости, связанные со славой, или он покоится в объятьях роскоши. И все же как благородно твое происхождение, человек, как велика и богоподобна твоя судьба, как возвышенна цель твоей жизни! Разве тебе не предназначено подняться по лестнице священных впечатлений, благородных дел, всепроникающего знания, приблизиться к великому Духу, которому поклоняются все жители Вселенной? Может ли этот Божественный Дух, который оживил тебя, дал тебе твою душу и окрылил тебя для такого высокого труда, намеренно сделать тебя беспомощным и непоправимо угнетенным теми тривиальными телесными недугами, которые мы называем болезнями?

О, нет. Всеблагой, позволив болезням вредить его потомству, должен был предусмотреть и средства, с помощью которых эти мучения могут быть уменьшены или устранены. Давайте проследим представления об этом самом благородном из всех искусств, которое призвано приносить пользу хрупким смертным. Искусство, способное принести так много счастья, возможно; оно не только возможно, но уже существует. Время от времени человек спасается чудом от некоторых смертельных болезней! Разве мы не находим излечения, записанные в трудах врачей всех времен, в которых нарушение здоровья было настолько велико, что все другие исходы, кроме жалкой смерти, казались невозможными? Тем не менее такие пациенты были излечены быстро и действенно, и идеальное здоровье было восстановлено.

Но как редко эти блестящие излечения происходят не в силу молодости, преодолевающей болезнь, и не из-за неучтенного влияния различных благоприятных обстоятельств, а благодаря примененному лекарству! Однако даже если бы число таких идеальных излечений было больше, чем я наблюдал, разве из этого следовало бы, что мы можем подражать им с такими же счастливыми результатами? Они стоят изолированно в истории человечества и могут быть воспроизведены лишь изредка или не могут быть воспроизведены вообще в том виде, в каком они произошли первоначально. Мы видим лишь то, что великие излечения случаются, но как это происходит, под действием какой силы и в сопровождении каких обстоятельств, и как это проконтролировать, чтобы мы могли повторить такое лечение в других случаях, — все эти вопросы скрыты от наших глаз. Возможно, искусство исцеления не состоит из таких повторов. Наверняка можно утверждать лишь следующее: искусство медицины существует, но не в наших головах и не в наших системах.

"Но, — прозвучит в ответ, — разве люди не излечиваются ежедневно вдумчивыми врачами, даже самыми посредственными врачами, даже самыми отъявленными глупцами?"

Конечно, излечиваются, но послушайте, что при этом происходит. В большинстве случаев, для лечения которых обращаются к врачу, это острые болезни, то есть отклонения от здоровья, длящиеся недолго и завершающиеся либо выздоровлением, либо смертью. Если несчастный умирает, врач следует скромно за покойником, а если пациент вылечится, значит, его природные силы были достаточны для преодоления силы как заболевания, так и обычно препятствующего выздоровлению действия принимаемых лекарств, и сил природы обычно достаточно для преодоления того и другого.

При эпидемической дизентерии выздоравливает столько же тех, кто следует указаниям, предоставляемым природой, и не принимает вообще никаких лекарств, так и тех, кто лечится по методу Брауна или Штоля, Карла Лебера, Гофмана, Рихтера, Фоглера или с помощью любой другой системы. Многие умирают: и те, кто лечились всеми этими методами, и те, кто не принимали никаких лекарств; в среднем в равной степени и те, и другие. И тем не менее все врачи и знахари, которые имели дело с теми, кто выздоровел, хвастались тем, что излечили благодаря своему мастерству. Что из этого следует? Конечно, не то, что все они действовали правильно при своем способе лечения, но, возможно, что все они действовали в равной степени неправильно. На каком же основании можно, как это делается, утверждать, что им принадлежит честь излечения болезни, от которой в легких случаях всегда выздоравливают самостоятельно, если не было совершенно грубых ошибок в диете!

Легко проследить ряд подобных острых болезней и показать, что выздоровление людей, которые при той же болезни лечились по совершенно противоположным принципам, нельзя назвать излечением, это спонтанное выздоровление.

Пока вы не можете сказать, например, во время эпидемии дизентерии, "отыщите тех людей, которых вы и другие опытные врачи считают наиболее опасно больными, и я их вылечу, и вылечу быстро и без плохих последствий"; пока вы не можете так сказать и не можете так сделать, вы не должны хвастаться, что можете вылечить дизентерию. Ваши выздоравливающие выздоровели сами по себе.

Часто — как это грустно! — пациенты выздоравливают как бы чудесным образом, когда прием множества тошнотворных лекарств, беспокойно сменяемых и часто повторяемых врачом, вдруг остановлен или тайно прекращен. Из-за боязни обидеть, пациенты часто скрывают, чтó они сделали, и появляются перед публикой якобы получившими помощь от врача. Во множестве случаев обессиленные пациенты получили чудесное исцеление не только отказавшись от назначенных врачом лекарств, но и тайно нарушив предписанную врачом искусственную и часто вредную систему диеты, повинуясь своему капризу, который в данном случае является властным инстинктом, побуждающим ко всевозможным диетическим чудачествам. Свинина, кислая капуста, картофельный салат, сельдь, устрицы, яйца, кондитерские изделия, бренди, вино, пунш, кофе и другие продукты, строже всего запрещаемые врачом, производили самое быстрое излечение болезни у пациентов, которые, судя по всему, поспешили бы в могилу, подчинись они системе диеты, установленной школами.

К этому виду принадлежат несомненные случаи острых болезней. Для полезного применения с целью прекратить эпидемии служат такие меры как прекращение контактов с пострадавшим районом, отстранение больных и изоляция их от здоровых, окуривание места проживания пострадавших и мебели в этих жилищах азотной и соляной кислотами и проч., то есть мудрые полицейские меры, но не лекарственное лечение.

В самих инфицированных районах, где дальнейшее разделение инфицированных от здоровых уже невозможно, проявляется ничтожность медицины. Там умирают все, кто может умереть, если можно так выразиться, не ощутив влияния Галена, Бургаве или Брауна, а те, кто не созрели для смерти, выздоравливают. Та же участь, могила, ожидает больничных служителей, врачей, аптекарей и хирургов.

В то же время нельзя отрицать, что даже в таких бедствиях, в которых настолько унижается гордость нашего искусства, иногда происходят редкие излечения, и на самом деле под действием лекарств, причем такого удивительного характера, что поразительно, насколько отважно это спасение из самой пасти смерти; это намеки, предоставляемые истинным Господином жизни, на то, что ИСКУССТВО ВРАЧЕВАНИЯ СУЩЕСТВУЕТ.

Но как же оно здесь действует, какое лекарство на самом деле помогло, каковы мельчайшие особенности болезни, чтобы мы могли в следующий раз повторить процедуры, если встретимся с подобным случаем? Эти особенности неизвестны и таковыми останутся, так как за пациентом или не слишком тщательно наблюдали, или о нем не сообщили с достаточной точностью. А лекарство? Нет, одно лекарство не назначается; как во всех ученых рецептах, там были эликсир, порошок, микстура и проч., и все они также состояли из нескольких лекарственных субстанций. Небесам лишь известно, какие из них пошли во благо1. "Пациент также пил настой различных трав; состав его я не помню, и пациент также не помнит точное количество, какое он принял".

Как можно успешно подражать такому эксперименту в выглядящими похожими случаях, когда ни лечение, ни сам случай точно не известны? Таким образом, все результаты попыток будущих подражателей обманчивы, весь факт теряется для потомков. Единственное, что мы видим, это что исцеление возможно. Как это осуществить и как этот неопределенный случай может послужить совершенствованию искусства медицины, этого мы не видим.

"Но, — слышу я восклицание, — вы не должны так строго судить врачей, которые всего лишь люди среди спешки и сумятицы, которые создают инфекционные болезни в вышеописанных районах".

"При хронических болезнях он выглядит победоносней, в этих случаях у его распоряжении есть время и хладнокровие, чтобы наглядно продемонстрировать истину своего искусства, и, невзирая на Мольера, Патена, Агриппу, Валезия, Кардана, Руссо и Аркесилая, он покажет, что способен исцелять не только тех, кто выздоровел бы и сам по себе, но и тех, кого захочет, и кто попросит его вылечить". О, небеса, если бы это было так! Но как доказательство того, что врачи чувствуют себя очень слабыми в хронических болезнях, они как только могут избегают заниматься ими. Пусть врача позовут к пожилому человеку, парализованному в течение нескольких лет, и пусть врач покажет свое искусство. Естественно, он открыто не признает, как бессильно это искусство в его руках, но прибегнет к некоторым способам избежать такого признания: пожмет плечами, замечая, что слабость пациента не дает ему возможности предпринять лечение (в общем крайне утомительная, изнурительная процедура в руках обычных практиков), говорит с состраданием о воздухе неблагоприятного сезона и неблагоприятных погодных условиях, которые вначале должны измениться, и о целебных весенних травах, и о том, что следует подождать, пока можно будет взяться за лечение, или о дальних источниках минеральных вод, где такие болезни излечиваются и куда, если жизнь смилуется над ним, пациент сможет направиться в ближайшие шесть или восемь месяцев. В промежутке, чтобы не подставлять себя, он назначает что-нибудь, в результатах действия чего не уверен; это он делает для того чтобы развлечь пациента и получить от него немного денег, но ясного облегчения он дать не может. Он желает устранить астению внутренними или внешними стимуляторами или укрепить тонус мышечного волокна с помощью множества горьких экстрактов2, последствия которых не знает, или укрепить пищеварительный аппарат с помощью хинной коры; или он решает очистить и охладить кровь отваром одинаково неизвестных растений или с помощью солевого раствора, металлических и растительных субстанций, польза которых проблематична для разрешения и рассеивания подозреваемых, но никогда не наблюдаемых преград в железах и мельчайших сосудах в животе; или с помощью слабительных он думает изгнать некоторые нечистоты, которые существуют только в его воображении, и, таким образом, ускоряет на несколько часов вялую эвакуацию. Сейчас он направляет свои обвинения против основ подагры, затем против подавленной гонореи, позже — против псорической горечи, а вскоре против некоторых других видов горечей. Он вызывает изменения, но не изменения ему нужны. Постепенно под предлогом срочных дел врач отказывается от пациента, успокаивает себя, а затем друзей пациента, когда они настаивают, чтобы он высказал свое мнение, что в таких случаях его искусство слишком слабо.

И с мыслью, что его хваленое искусство слишком слабо, на этой удобной мягкой подушке он покоится в случаях подагры, запора, старых язв, контрактур и так называемых водянок, кахексии бесчисленных видов, судорожных астм, грудной жабы, при болях, спазмах, кожных высыпаниях, слабости, психических болезнях многих видов, и я не знаю при каких еще многочисленных болезнях.

Ни в каком другом случае недостаточность нашего искусства не проявляется так сильно и так непростительно, как при этих мучительных болезнях, от которых вряд ли свободно какое-либо семейство, едва ли есть хоть одно, в котором кто-либо из родственников тайно не вздыхал бы над болезнью, на которой он испытал так называемое мастерство ближних и дальних врачей. Молча скорбящий страдалец укрывается в меланхолии, сгибается под тяжестью страданий и, отчаявшись в человеческой помощи, ищет утешения в религии.

"Да, — слышу я шепот медицинской школы и представляю, как она лицемерно-сострадательно пожимает плечами, — да, это, как известно, неизлечимое зло: наши книги говорят о том, что эти болезни неизлечимы". Как будто это может утешить миллион страдальцев, которым сообщают о тщетном бессилии нашего искусства! Как будто Творец этих страданий не предоставил также и лекарства от них, и как будто для них не существует источника безграничного совершенства, в сравнении с которым нежнейшая материнская любовь — густые облака рядом с сиянием полуденного солнца!

"Да, — слышу я, как продолжают извиняться школы, — тысяча изъянов в нашей гражданской конституции, искусственный, сложный образ жизни, столь далекий от природы, роскошь, подобная хамелеону, расслабляют и расстраивают наше природное телосложение, несут ответственность за неизлечимый характер всех этих зол. Наше искусство можно полностью извинить за неспособность излечения неудачных случаев".

Можете ли вы поверить, что Спаситель человечества, Всемудрый, не предусмотрел все эти сложности нашей гражданской конституции и наш искусственный образ жизни, увеличивающий наше удовольствие здесь, и то, как устранить нищету и страдания? Может ли существовать такой чрезвычайный образ жизни, к которому человек не может приучиться без особых нарушений своего здоровья? Жир тюленя и ворвань, съеденная с хлебом, приготовленным из высушенных рыбьих костей, обычно так же мало мешают гренландцу радоваться своему здоровью, как и однообразная молочная диета пастухов в швейцарских горах, чисто растительная еда бедных германцев или содержащая в основном животную пищу диета богатых англичан. Разве венский дворянин не приучил себя к своим двадцати или тридцати сменам блюд и не наслаждается здоровьем так же, как китаец с его жидким рисовым супом, саксонский горняк со своим единственным картофелем, островитянин с берегов Южного моря со своим поджаренным плодом хлебного дерева и шотландский горец с его овсяными лепешками?

Я готов признать, что борьба противоречивых страстей и много разных удовольствий, роскошная изысканность и отсутствие физических упражнений на свежем воздухе, привычные в лабиринте дворцов больших городов, могут стать причиной более многочисленных и редких болезней, чем простое единообразие, которое получают в просторной хижине скромной деревни. Но это не может существенно изменить дело. Наше медицинское искусство бессильно как против кишечных колик (Wasserkolik) у крестьян в Нижней Саксонии, тсёмера (Tsomer) в Венгрии и Трансильвании, рагешуге (Ragesyge) в Норвегии, сиббенса (Sibbens) в Шотландии, хётме (Hotme) в Лапландии, пеллагры в Ломбардии, колтуна (Plica Polonica) некоторых славянских племен и различных других болезней, распространенных среди простого крестьянства в различных странах, так и против более аристократических недугов, сопутствующих высокому образу жизни в наших крупных городах. Должен ли существовать один вид медицинского искусства для первых и другой — для вторых, а если только один вид существует, то применим ли он и к тем, и к другим в равной степени? Я думаю, это верно!

Не существует ни в наших книгах, ни даже в наших головах, не преподается в наших школах, но все же есть такая вещь, которая все объясняет: случайность.

Иногда обычный коллега-практик натыкается по счастливой случайности на излечение, которому поражается половина мира и не менее он сам, но при использовании многих лекарств он ни в коем случае не уверен, какое из них оказалось благоприятным. Не реже практик без степени, которого мир называет шарлатаном, действующий энергично и безрассудно, совершает такое же великое и чудесное излечение. Но ни он, ни его почтенный собрат, практик с дипломом, не знают, как выделить очевидную и плодотворную истину, содержащуюся в излечении. Также невозможно выделить и зарегистрировать лекарство, которое, несомненно, было полезным, среди массы примененных бесполезных и мешающих лекарств, и так же невозможно точно указать случай, при котором это лекарство будет полезно и вновь приведет к излечению. Неизвестно и то, как сформулировать истину, которая сохранится в дальнейшем, подходящее, определенное, неизменное лекарство для каждого такого случая, который может встретиться впоследствии. Опыт врача в данном случае, каким бы поразительным он ни казался, почти никогда не окажется полезным ему в дальнейшем. Мы узнаём только то, что полезная система медицины возможна, но из этого и сотни других случаев вполне очевидно, что пока опыт этот не получил ранг научного и даже не обнаружен способ, как такую науку изучать и преподавать. Насколько нам известно, она еще не существует.

Между тем среди этих блестящих, но редких излечений есть много таких, в просторечии называемых лечением в лошадиных дозах, Pferdecuren, которые, хоть и наделали много шума, не таковы, чтобы им можно было подражать salti mortali (лат. по крайней мере смертным. — Прим. перев.), — безумно отчаянные попытки применения самых сильнодействующих препаратов в огромных дозах, при употреблении которых пациент оказывается непосредственно перед лицом опасности, так как идет борьба за власть между жизнью и смертью, и в этой борьбе небольшое непредвиденное превосходство на стороне доброй природы, к счастью, позволило повернуть случай: пациент пришел в себя и ускользнул прямо из пасти смерти.

Лечение смолой ялапы в дозе несколько скрупул, ничуть не уступает по тяжести геллеборизму (лечение морозником, от лат. Helleborus — морозник. — Прим. перев.) древнегреческих и римских врачей.

Такие способы лечения не слишком отличаются от убийства, и только результат превращает их в невинные и почти придает им блеск полезного действия, спасающего жизнь3. Это не может быть божественным искусством, которое, подобно могучей работе природы, совершает великие дела просто, мягко и незаметно с помощью мельчайших средств.

Обычное лечение болезней большинством наших практиков напоминает эти ужасные революционные излечения больных. Они частично достигают своей цели, но пагубным образом. Так они лечат, например, неизвестную болезнь, сопровождаемую общим опуханием. Из-за этого опухания она является в их глазах болезнью, встречающейся повседневно, они без колебаний называют ее водянкой (как если бы один симптом составлял сущность всей болезни) и начинают быстро действовать, отмечая: "Нужно вывести воду, а затем все будет хорошо". Они идут дальше, атакуя болезнь частыми повторами сильнодействующих (так называемых слабительных) очистительных средств, и, смотрите, какое замечательное событие происходит: живот спадает, руки, ноги и лицо становятся довольно худыми! "Посмотрите, на что я способен, что может мое искусство! Самая серьезная болезнь, водянка, побеждена! Правда, есть небольшой недостаток: новая болезнь, которую никто не мог предвидеть, пришла на ее место (собственно, была вызвана чрезмерным очищением), проклятая лиэнтерия (разновидность поноса. — Прим. перев.), с которой мы должны бороться новым оружием".

Так этот достойный человек утешает себя время от времени, и все же невозможно, чтобы такая процедура могла называться лечением, в то время как болезнь посредством сильных непригодных лекарств только частично изменяется внешне и приобретает новую форму; замена одной болезни другой не является излечением.

Чем больше я исследую обычное лечение, тем больше я убеждаюсь, что оно не является прямым преобразованием болезни в здоровье, но только производит переворот, нарушающий порядок вещей, с помощью лекарств, которые, не являясь в действительности подходящими, обладают достаточной силой, чтобы придать делу другую (болезненную) форму. И это называется лечением.

"Истерический недуг вон той дамы был успешно устранен мною!"

Нет! Он был только превращен в маточное кровотечение. Через некоторое время меня приветствуют с радостным восклицанием: "Простите! Я успешно остановил маточное кровотечение".

Но разве вы не видите, что при этом кожа стала болезненной, белки глаз пожелтели, испражнения стали серовато-белыми, а моча оранжевого цвета.

И, таким образом, так называемое лечение продолжается, подобно сменяющим друг друга сценам одной и той же трагедии!

Наиболее успешные случаи среди них те, в которых переворот, осуществляемый лекарствами, развивает новую болезнь такого сорта, что природа, так сказать, так занята им, что забывает про старую первоначальную болезнь и позволяет ей идти своим ходом, и вовлекается в искусственную болезнь, пока какая-либо счастливая случайность не освобождает его от последней. Существует несколько видов таких счастливых обстоятельств. Прекращение приема лекарства, мощная сила молодости, начало менструаций или их прекращение в соответствующий период жизни, удачное складывающиеся семейные события или (но это, конечно, встречается редко, хоть все же встречается, как три одинаковые цифры в игре в лото) среди множества назначенных средств, предписанных вперемешку, встречается одно, которое оказывается подходящим и приспособленным к обстоятельствам болезни, — во всех таких случаях может произойти излечение.

Подобным же образом ошибки химика, с уважением относящегося к лекарствам и символам в рецептах, часто оказываются причиной чудесных излечений. Но являлись ли до сих пор такие обстоятельства рекомендациями самого неопределенного из всех искусств? Я думаю, что нет.

Под лечением обычный врач часто понимает лишь мощную насильственную атаку на организм тем, что найдется в аптеке, сопровождаемую заменой диеты secundum artem (лат. в соответствии с искусством. — Прим. перев.) на новую, чрезвычайно необычную, очень скудного характера. "На пациента следует сначала сильно воздействовать, прежде чем я смогу принести ему пользу; лучше всего просто уложить его в постель". Переход от постели к соломе и гробу так легок, гораздо проще, чем к здоровью, но он ничего не говорит об этом.

Врач из стимулирующей школы имеет привычку назначать почти в каждом случае точно противоположную диету (таков обычай его секты): ветчина, крепкие мясные супы, бренди и проч., часто в таких случаях, когда один только запах мяса делает пациента больным, и он не может вынести ничего, кроме холодной воды; и при этом врач далеко не скуп в использовании лекарств в огромных дозах.

Школы того и другого класса санкционируют такой революционный метод: "Не мелочитесь с дозами, — говорят они, — беритесь за дело смело и энергично, назначайте дозы сильные, как можно сильнее!" И они правы, если лечение означает то же самое, что и сбить с ног.

Как произошло, что за тридцать пять веков со времен Эскулапа столь необходимое искусство медицины так мало продвинулось вперед? Что было препятствием, почему врачи до сих пор не сделали и сотой части того, что могли и должны были сделать?

Все народы, даже только издалека приближающиеся к состоянию цивилизации, с самого начала понимали необходимость и неоценимое значение этого искусства; они требовали от касты, члены которой называли себя врачами, применять его на практике. Почти во все времена, когда врачи взаимодействовали с больным, они уверяли, что в полной мере владеют этим искусством, но между собой они стремились свести к минимуму пробелы и несоответствие своих знаний, воздвигая систему над системой, каждая из которых состоит из самых разнообразных наборов гипотез, мнений, определений, постулатов и предикатов, связанных друг с другом схоластическими силлогизмами, для того чтобы каждый лидер секты мог похвастаться уважением к его собственной системе и тем, что он воздвиг храм для богини здоровья — храм, достойный ее, — в котором вопрошающий получит ответ от чистого и полезного оракула.

Только в самые древние времена существовали исключения из этого правила.

Люди никогда не были ближе к открытию науки о медицине, чем во времена Гиппократа. Этот внимательный бесхитростный наблюдатель искал природу в природе. Он видел и описывал встречающиеся болезни четко, без дополнений, без приукрашивания, без теоретизирования4. По способности к чистому наблюдению его не превзошел ни один врач, живший после него. Только одной важной части медицинского искусства был лишен этот покровительствуемый сын природы, иначе бы он стал полным мастером своего искусства: знания лекарств и их применения. Но он не притворялся, что обладает этим знанием; он признавал его недостаточность и почти не назначал никаких лекарств (потому что знал их слишком мало), и просто почти полностью полагался на диету.

Во все последующие века медицина вырождалась и блуждала более или менее в стороне от указанного пути, а более поздняя секта эмпириков, достойная во всех отношениях, и в определенной степени Аретей5 — исключения.

Кроме того, использовались причудливые софистические идеи. Некоторые искали происхождение болезней в универсальном враждебном принципе, в некотором яде, который вызывает все болезни и должен был быть побежден и уничтожен. Поэтому универсальное противоядие, которое должно было вылечить все болезни, называемое териак, состояло из бесчисленного множества ингредиентов, а позже появились митридат и подобные составы, прославляемые со времен Никандра почти до наших дней. Из этих древних времен пришла несчастная идея, что если достаточное количество лекарств смешать в рецепте, то вряд ли он не одержит верх над врагом здоровья, в то время как действие каждого отдельного ингредиента было малоизвестно или не было известно вообще. И этой практики придерживались Гален, Цельс, жившие позднее греческие и арабские врачи, восстановленные в средние века медицинские школы в Болонье, Падуе, Севилье и Париже, и все новые школы.

В течение этого огромного периода длиной в почти две тысячи лет бесстрастное наблюдение за болезнями было заброшено. Существовало стремление внести больше искусства в медицину и открыть скрытые причины болезни. Люди думали, что когда эти причины откроют, то станет легко (?) найти для них лекарства. Гален разработал систему для этой цели, свои четыре качества с их градацией, и до последних ста пятидесяти лет его система была почитаемой на всем нашем полушарии, что non plus ultra (лат. завело в тупик. — Прим. перев.) медицинскую истину. Но эти химеры ничуть не продвинули практическое искусство исцеления. Оно, скорее, стало хуже, чем было.

После того как стало проще делиться идеями и прославляться своими гипотезами и когда расходы на чтение чужих трудов снизились, — одним словом, после открытия книгопечатания, — системы быстро умножились, и они громоздятся одна на другую до наших дней. Вначале болезни объясняли влиянием звезд, злых духов и колдовства; вскоре пришли алхимики со своими солями, серой и ртутью, а затем Сильвий со своими кислотами, желчью и слизью, вскоре после этого — ятроматематики и механики, которые объясняли все формой малейших частиц, их весом, давлением, трением и проч.; за ними последовали гуморальные патологи с известными едкими жидкостями, затем солидисты с различным тонусом волокон и ненормальным состоянием нервов, а затем, в соответствии с Рейлом, многое связывалось с внутренним составом и формой мельчайших частей, в то время как химики нашли плодотворную причину болезни в образовании различных газов. Как объяснял болезнь Браун в соответствии со своей теорией возбудимости и как он хотел охватить все искусство парой постулатов, все еще свежо в нашей памяти; не будем уже здесь упоминать о величественного, гигантского предприятия натурфилософов!

Врачи больше не пытались увидеть болезни такими, какими они были, их не устраивало то, что они видели, и они хотели найти непознаваемый источник болезни в недоступной для простых смертных теоретической области с помощью рассуждения априори. Наши создатели систем восхищались метафизическими высотами, где так легко захватить территорию, ибо в безграничной сфере теоретизирования каждый человек становится властителем, который может наиболее действенно возвысить себя за пределы области чувств. Сверхчеловеческий аспект они получили благодаря возведению этих колоссальных воздушных замков, скрывая в них свою нищету в искусстве исцеления.

"Но тем не менее открытие книгопечатания и развитие наук, предваряющих знания врачей, особенно естественной истории и натуральной философии, и, в частности, анатомии человеческого тела, физиологии и ботаники, было значительным продвижением вперед".

Да, но достоин самого глубокого размышления вопрос о том, как получилось, что эти полезные науки, которые так явно увеличили знания врачей, настолько мало способствовали совершенствованию их искусства; прямое влияние эти наук совершенно незначительно. И даже было время, когда злоупотребление этими науками препятствовало практическому искусству исцеления.

Анатом взялся объяснить функции живого организма и, при своем знании положения внутренних частей, объяснить даже явления болезни. Оболочка или клеточная ткань одного органа является продолжением оболочки или клеточной ткани другого или третьего органа, и так, по мнению анатома, раскрывается полная тайна метастазов болезней, распутываемая вплоть до волоска. Если этого оказывалось недостаточно, анатомы не заставляли долго ждать, и появлялась нервная нить, которая должна была служить мостом для перенесения болезни из одной части тела в другую, или какие-то другие бесплодные спекуляции того же рода. После того как были открыты абсорбенты, анатомия сразу же взялась поучать врачей, каким образом лекарства должны проникать в больных, чтобы добраться до того места тела, где ожидается их лекарственная сила, и было предложено еще много таких вещественных демонстраций, во многом замедливших развитие нашего искусства. Анатомия часто царствовала самовластно и отказывала в знании каждому врачу, который действовал со скальпелем иначе, чем указывала теория этих школ, и который не мог, не задумываясь, дать название каждому маленькому углублению на поверхности кости и не мог, например, указать на начало и место прикрепления каждой малейшей мышцы (которая иногда обязана своей известностью одному лишь скальпелю). Экзамены для врача, желавшего получить ученую степень, состояли почти исключительно из анатомии: врач был обязан знать ее наизусть с максимальной педантичной точностью, и если он изучил анатомию, то был готов к практике.

Физиология до времен Галлера смотрела только через очки гипотетического тщеславия, грубого механического объяснения и претензий к системам, пока этот великий человек не взялся за задачу основания знания о явлениях в человеческом теле только на основе разумного наблюдения и правдивого эксперимента. Мало добавлено с его времен, за исключением недавно открытых материалов, недавно обнаруженных физических сил и законов, с помощью которых задумано объяснить нашу конституцию. Но из этого мало что можно использовать неопровержимо.

В общем, натурфилософия зачастую самонадеянно предлагала свои услуги для объяснения явлений в здоровом и больном теле. Законы, которые в неорганическом мире регулируют высвобождение, поглощение и распространение тепла и явления электричества и гальванизма, должны были в неизменном виде и без какого-либо исключения применяться к объяснению жизненно важных действий, и было много преждевременных выводов подобного рода.

Но ни одна из вспомогательных наук не заняла такого высокомерного положения как химия. Хотя на самом деле химия объясняет некоторые состояния здорового, а также больного тела, и предоставляет руководство для приготовления различных лекарств, но невероятно, как часто она узурпировала право объяснения всех физиологических и патологических явлений и как она возносила себя, дозволяя то или иное лекарство. Грен, Тромсдорф и Липгард могут служить предостерегающими примерами в этом.

Повторяю, что требуется серьезно поразмыслить над тем, что в то время как эти побочные для медицины науки (сами по себе весьма достойные похвалы) продвинулись за последние десять лет до таких высот и зрелости, что, кажется, дальше уже некуда, они тем не менее не оказали заметного благотворного влияния на лечение болезней.

Давайте рассмотрим, как это произошло.

Анатомия показывает нам наружность каждой части, которую можно отделить ножом, пилой или путем мацерации, но она не дает нам возможности увидеть глубокие внутренние изменения: даже при исследовании кишечника мы видим внутреннюю поверхность только снаружи. Даже если вскрыть живое животное или, как безжалостный Герофил, препарировать людей живыми, проникнуть в мельчайшие структуры частей, удаленных от взора, удается лишь очень мало, так что даже самый любознательный и внимательный наблюдатель с разочарованием отказался бы от решения этой задачи. Но и с микроскопом мы не можем сделать намного больше открытий, если преломляющая сила не создаст для нас оптические иллюзии. Мы видим только внешнюю часть органов, мы видим только их грубые вещества, но в самые сокровенные глубины их существования, в связь их тайных операций ни один смертный глаз никогда не может проникнуть.

С помощью чистого наблюдения и непредвзятого размышления, во взаимодействии с анатомией, натурфилософией и химией, мы приобрели значительный запас очень вероятных выводов относительно отправлений и жизненных проявлений человеческого тела (физиология), так как явления в теле, называемом здоровым, остаются довольно постоянными, и, следовательно, их можно часто наблюдать и сравнивать с самых разных точек зрения, предоставляемых различными отраслями знания, что занимаются ими. Но не менее верно, поразительно и унизительно, что это антропологическое или физиологическое знание доказывает свою бесполезность, как только организм отклоняется от своего состояния здоровья. Все объяснения болезненных процессов на основе того, что мы знаем о здоровых, обманчивы и отклоняются более или менее от того, что соответствует действительности; во всяком случае, положительные доказательства реальности и истинности этих перенесенных объяснений недостижимы, они время от времени опровергаются самой высокой инстанцией — опытом. Именно потому, что объяснение соответствует здоровому состоянию организма, оно не будет соответствовать состоянию больному. Мы можем признать это или нет, как нам заблагорассудится, но так же верно, что в момент, когда мы пытаемся рассматривать состояние болезни физиологически, перед ясным до того светом физиологии опускается плотная занавесь. Наши физиологические навыки терпят неудачу, когда мы хотим объяснить явления болезненного действия. Почти никакая часть их не применима! Правда, мы можем дать своего рода надуманные объяснения путем принудительного переноса и применения физиологических систем к патологическим явлениям, но они иллюзорны и только запутывают и приводят к ошибкам.

Химия никогда не должна пытаться дать объяснение нормального выполнения функций в больном теле, так как она неудачно делает это и относительно здорового состояния. Когда она предсказывает, что, в соответствии с ее законами, должно случиться, то происходит что-то совсем другое, и если живучесть превосходит химию в здоровом теле, насколько вернее это в больном, которое подвергается воздействию еще очень многих неизвестных сил. И так же мало должна химия браться за выдачу рекомендаций относительно пригодности или бесполезности лекарств, поскольку вне ее сферы видения определять, является лечение истинным или вредным, и она не может указать никакого принципа и никакого стандарта, с помощью которых может быть измерена или оценена целительная эффективность лекарств в разных болезнях.

И вот, мастер исцеления всегда оставался один — я мог бы сказать, был оставлен один, оставлен всеми ему известными вспомогательными науками, оставлен всеми их необыкновенными объяснениями и теоретическими системами. Все эти помощники были немы, когда, например, он столкивался с перемежающейся лихорадкой, которая не поддавалась слабительным и коре хинного дерева.

"Что нужно сейчас предпринять? Что можно назначить наверняка?" — спрашивает он у своего оракула. Глубокая тишина. (И так они молчат, эти прекрасные оракулы, до сего момента, в большинстве случаев.)

Он размышляет над этим вопросом и приходит по человеческой моде к глупой идее, что его неопределенность в принятии решения возникает из-за того, что он не знает внутренней природы перемежающейся лихорадки. Он ищет в своих книгах, в двадцатке самых знаменитых систематизированных трудов, и обнаруживает (если только они не являются копиями одной из них) столько разных перемежающихся лихорадок, сколько книг изучает. Какой из них он должен руководствоваться? Они противоречат друг другу.

Он понимает, что на этом пути он никуда не продвинется.

Он позволяет перемежающейся лихорадке быть просто перемежающейся лихорадкой и обращает свое внимание исключительно на то, чтобы узнать, какие лекарства опыт прошлых веков открыл для перемежающейся лихорадки, кроме коры хинного дерева и эвакуации. Он продолжает искать и, к своему удивлению, обнаруживает, что очень многие лекарства оказались замечательными при перемежающейся лихорадке.

С чего он должен начать? Какое лекарство он должен дать первым, какое следующим, и каким закончить? Он ищет помощи вокруг, но ангел, который мог бы направить его, не появляется, нет никакого "Геркулеса на распутье"; вдохновение с небес не нашептывает ему в ухо, какое лекарство следует выбрать.

Что является более естественным и более соответствующим человеческой слабости, чем принятие следующего несчастливого решения (решение почти всех обычных врачей в подобных случаях!): "Раз нет ничего, что бы направило выбор в лучшую сторону, лучше указать в рецепте смесь из нескольких самых известных жаропонижающих лекарств. Как иначе можно добраться до конца длинного списка, если не взять несколько лекарств за один раз?"

Так как он не может найти никого, кто скажет ему, есть ли разница в действиях этих различных веществ, он считает, что лучше смешать вместе больше, чем меньше6, и если действие каждого из этих различных ингредиентов действительно отличается от действия другого, он полагает, что, конечно, лучше в этом случае собрать вместе несколько таких по общему мнению противолихорадочных веществ в одном рецепте.

"Среди многих веществ в эликсирах, пилюлях, электуариях, смесях и настоях, наверное (он так философствует) должно быть одно, которое окажется подходящим. Возможно, самым действенным оказывается самое свежее и самое мощное лекарство, а, возможно, вещества, менее пригодные или даже противодействующие лечению, к счастью, оказались слабее в такой-то аптеке. Возможно! Да, мы должны надеяться на лучшее, и верить в удачу!"

Periculosae plenum opus aleae! (лат. работа, связанная с опасностью. — Прим. перев.) Что мы должны думать о науке, деятельность которой основана на "может быть" и слепой случайности?

Но, предположим, что первый компонент, или второй, или весь состав смешанного препарата не принес никакой пользы, тогда я должен спросить, откуда ваши авторы получили информацию, что А или В, или Y, или Z были полезны при перемежающейся лихорадке?

"О каждом из этих средств можно прочитать в трудах по Материи медике".

Но откуда эти знания получены? Утверждали ли когда-либо авторы этих книг, что они сами назначали каждое из этих веществ по одному и не в комбинации при перемежающейся лихорадке?

Эти книги утверждают, что авторы сами назначали каждое из этих веществ по отдельности при перемежающейся лихорадке?

"О, нет! Некоторые ссылаются на авторитетных врачей, некоторые цитируют Мaтерию медику, в других утверждения приводятся без ссылок на источник".

Вернитесь к оригинальному источнику!

"Большинство из них были убеждены не на личном опыте, они также ссылаются на античные работы по Материи медике или на таких авторитетных специалистов как Рэй, Табернемонтанес, Тражус, Фукс, Турнефор, Боген и Ланге".

А они?

"Некоторые из них ссылаются на результаты домашней практики — крестьяне и необразованные люди в том или ином районе обнаружили, что то или иное лекарство полезно в отдельном случае".

А другие авторитеты?

"Да ведь они утверждают, что не давали сами лекарства, но они знают, что другие врачи давали их в сочетании с другими простыми лекарствами и обнаружили пользу от этого. У них было впечатление, что именно этот препарат, а не другие простые лекарства, сослужил службу".

Прекрасная вещь, полагаться, действительно, на самое привлекательное утверждение, основанное на мнениях, лишенных даже вероятности!

Одним словом: первичное происхождение почти всех утверждений авторитетов о действии простого лекарства основано либо на его ошибочном использовании в смеси с другими лекарствами, либо на домашней практике, когда тот или иной непрофессионал использовал его успешно при той или иной болезни (как будто неспециалист мог отличить одну болезнь от другой).

Право, это весьма неудовлетворительный и мутный источник для нашей гордой Материи медики. Но! Если бы некоторые простые люди не провели на свой страх и риск такой эксперимент и не сообщили о его результатах, мы бы никогда не узнали даже того немногого, что мы знаем в настоящее время о действии большинства лекарств. Ибо, за исключением того, что сделали некоторые выдающиеся люди, такие как Конрад Геснер, Штерк, Куллен, Александер, Кост и Вийеме, назначая простые лекарства по одному и не смешивая, при некоторых болезнях или здоровым людям, остальное ни что иное как мнения, иллюзия, обман. Маркус Герц думал, что омежник водяной (Wasserfenchel, Phellandrium) излечивает туберкулез, хотя он давал это лекарство в сочетании с различными другими лекарствами7.

С другой стороны, для меня утверждение Ланге (в его Med. Domest. Brunsv.), что простые люди использовали это растение при данной болезни без примесей часто с хорошим успехом, имеет гораздо больший вес, чем то, что господин гофрат думал, и это по той простой причине, что он давал его в смеси с другими лекарствами, в то время как другие давали его отдельно.

Материя медика в глубокой древности была не хуже защищена; ее источниками были тогда истории излечений, осуществленных простейшими лекарствами, записанные на вотивных табличках, а Диоскорид и Плиний в своих сообщениях о простых лекарствах явно опирались на грубые наблюдения простых людей. Таким образом, прошло 1700–2000 лет, а мы ни на шаг не продвинулись! Насколько ненадежен единственный источник наших знаний о силах лекарств! И этим довольствуется хор врачей в наш просвещенный век, при самых непредвиденных для смертных обстоятельствах, когда на карте стоит самое драгоценное из земных владений — жизнь и здоровье! Неудивительно, что успех такой, какой он есть.

Кто после такого опыта прошлого по-прежнему ожидает, что искусство медицины с каждым шагом на этом пути будет становиться все совершенней, того природа лишила способности различать возможное и невозможное.

А для полного обмана и закрепления неправильных представлений о назначении лекарств больному был создан орден аптекарей — гильдия, существование которой зависит от сложных смесей лекарств. Использование сложных смесей не прекратится до тех пор, пока могущественное сословие аптекарей сохраняет свое большое влияние.

В несчастливый период средневековья появился Николай-изготовитель мазей (Мурепсус), из чьих рук "Антидотария" и "Лекарственные кодексы" (Codices Medicamentarii) попали в Париж и Италию, а также в Германию, в первую очередь в Нюрнберг, примерно в середине шестнадцатого века, когда была написана первая "Фармакопея", благодаря известному рвению молодого Валерия Кордуса. До этих горестных событий аптекари были просто непривилегированными торговцами лекарственным сырьем, посредниками при продаже лишь слегка обработанных материалов (в лучшем случае у них имелись териак, мидридат и несколько мазей, пластырей и сиропов с клеймом Галена, которые готовили дополнительно, по требованию). Врач покупал только у тех, у кого были настоящие и свежие вещества, и смешивал их сам, руководствуясь собственной фантазией, но никто не мешал ему давать лекарства своим пациентам в простом и несмешанном виде.

Но с того момента, когда власти ввели фармакопеи, то есть книги, полные составных лекарств, заранее приготовленных, стало необходимым создать из аптекарей закрытую корпорацию и передать им монополию (с условием, что они должны всегда иметь запас готовых лекарственных смесей), в результате чего их число было фиксировано и ограничено, чтобы аптекарей не оказалось слишком много и эти дорогостоящие соединения не остались в их руках и не испортились.

На самом деле после узаконивания сложных смесей в фармакопеях, ставшего первым шагом к злу, второй шаг — предоставление аптекарям привилегии исключительной продажи этих дорогих смесей — не был ни неожиданным, ни несправедливым; если бы приготовление этих бессмысленных смесей ранее не было оправдано перед обществом, то сохранилась бы торговля отдельными лекарственными веществами, как это было с самого начала, и не потребовались бы аптекарские привилегии, из-за которых в искусстве врачевания постепенно накопился неимоверный вред.

Самые ранние фармакопеи и те, что дошли почти до наших дней, давали каждой сложносоставной формуле лекарства очаровательное название по болезни, которую оно должно было устранить, и после каждого лекарства описывался способ назначения и воздавались многочисленные похвалы его добродетелям. Посредством этого молодого врача вели к предпочтению смесей простым лекарствам, особенно если первые были санкционированы властями.

Привилегированные аптекари делали все, что могли, чтобы увеличить количество различных формул для приготовления лекарств, поскольку прибыль, полученная от них, была значительно выше, чем можно было бы получить от простых лекарств, входящих в состав смесей, и, таким образом, постепенно небольшая фармакопея Кордуса форматом в 1/8 долю листа, выросла до огромных фолиантов (фармакопеи Вены, Праги, Аугсбурга, Бранденбурга, Вюртемберга и т. п.). И сейчас не осталось ни одной известной болезни, для которой в фармакопее не нашлось бы определенных готовых соединений или, по крайней мере, формул для них, сопровождаемых рекомендациями панегирического характера. Специалист в искусстве врачевания теперь готов, когда у него в руках такая книга, полная рецептов для каждой болезни, санкционированных высшими властями в стране! Что ему еще нужно, чтобы достичь большего совершенства в исцелении болезней? Как легко он познал великое искусство!

Лишь недавно произошло изменение в этом вопросе. Формулы в фармакопее частично лишились своих названий, и их вопиющее количество уменьшилось, особенно тех, которые ранее должны были иметься в аптеке в готовом виде. Однако множество авторитетных формул сохраняется.

Дух передового века исключил, наконец, из списка лекарств жемчуг и драгоценные камни, дорогостоящий безоар и полосатого единорога, которые раньше были так выгодны аптекарям; был заложен простой способ приготовления лекарств, и теперь не требуется, чтобы спирт был очищен десять раз или каломель перегонялась двенадцать раз, а установленное более жесткое регулирование цен на химические вещества угрожает превратить их золотые магазины в серебряные, если незаметно все вновь не повернется к выгоде аптекарей и к катастрофе для искусства медицины.

Прежние медицинские законы8 уже начали ограничивать рецептуру смесей в аптеках и, таким образом, в какой-то мере налагать ограничения на врачей; последний закон о медицине завершил работу, предостерегая врачей от самостоятельного преобразования простых лекарств в сложные смеси, а также запрещая им давать любое лекарство непосредственно пациенту, или, как говорили, "отпускать лекарства".

Ничто не могло вернее разрушить истинное искусство медицины.

Такие правила могли быть приняты по одной из трех причин. Вот они:

1. Возможно, тому виной печально известное невежество современных врачей, из-за которого они не в состоянии приготовить допустимую комбинацию лекарств или даже отмерить простые лекарства; поэтому, из-за их некомпетентности, им было запрещено выполнять эти механические операции, подобно тому, как акушеркам не разрешается использовать щипцы? Если так (что за ужасное предположение!), как они могли выписывать рецепт, который является указанием для объединения различных веществ надлежащим образом, если они сами не были мастерами в операциях, которые описывали?

2. Или это было сделано для пропитания аптекарей, чьи доходы страдали из-за того, что врачи сами отпускали свои лекарства? Если вся система медицины существует для блага одних аптекарей, если люди болеют исключительно на пользу аптекарей, если ученые мужи становятся врачами не столько с целью лечения больных, но ради того, чтобы помочь аптекарям составить состояние — тогда имеются веские причины, почему врачам запретили отпуск лекарств, а аптекари получили монополию на это.

3. Или эти законы приняты на благо пациентов? Можно предположить, что медицинские законы принимаются в основном для пользы больного! Давайте посмотрим, могут ли пациенты выиграть от такого законодательства.

Не занимаясь самостоятельно отпуском лекарств, врач теряет всю ловкость, всю практику в операциях, необходимую для смешивания различных веществ, которые обычно химически воздействуют друг на друга и более или менее разлагают друг друга в том или ином процессе. Врач становится все менее и менее опытным в этом искусстве до тех пор, пока не сможет больше давать какие-либо подробные и последовательные указания9 и пока, наконец, не начнет давать полные противоречий указания по составлению лекарств, что сделает его посмешищем в глазах аптекарей. Теперь он полностью во власти аптекарей. И врач, и пациент должны довольствоваться приемом тех лекарств, которые аптекарь или его помощник (или даже продавец) пожелают составить для них.

Если врач хочет заказать порошок, содержащий в равных частях мирру, растертую с камфарой, он, скорее всего, не будет знать из-за своего недостаточного знакомства с фармацевтическими манипуляциями, что эти два вещества никогда не образуют порошок, а чем дольше эти два сухих вещества растираются вместе, тем больше они преобразуются в сальную массу, своего рода жидкость. Тогда аптекарь либо с саркастическим замечанием, раздражающим врача, отправляет пациенту это мягкое месиво вместо порошка, либо он благосклонно обманывает доктора и дает пациенту что-то другое, отличное от того, что доктор прописал, какой-то коричневый порошок, пахнущий камфарой. Или врач, возможно, выписывает рецепт от кровохарканья, состоящий из квасцов и поваренной соли, растертых вместе. Хотя каждое из этих веществ в отдельности сухое, из их совместного растирания получится, однако, не порошок, а жидкость, чего врач, не знакомый с приготовлением лекарств, не мог предвидеть. Что сделает аптекарь в подобном случае? Он должен либо разозлить автора рецепта, либо обмануть его.

Разве могут эти и тысячи других подобных противоречий пойти на благо пациентов?

Погрешности, ошибки любого рода, которые аптекарь или его помощники совершают при приготовлении смесей из-за невежества, спешки, беспорядка, неточности или обмана вследствие определенных мотивов, являются проблемой для человека науки и знания, который хочет испытать такую комбинацию; проблемой, которая в том случае, когда ингредиентами являются растительные вещества, часто лишает лекарство силы; тем более это проблема для врача, который никогда ранее не имел возможности приобрести практические знания по фармации или не составлял лекарства сам — подобное даже запрещено. Как он когда-либо обнаружит фальсификацию или ошибки, которые, возможно, совершил человек, готовящий лекарство по его рецепту? Если он не может их обнаружить, что очень вероятно при таком ограничении его знаний, какой вред он может принести и принесет пациенту! Если врач не может обнаружить ошибки, каким объектом насмешек может он стать для продавцов в аптеке!

При запрете врачам самим готовить лекарства, доход аптекарей охраняется самым надежным способом. Какое положение о ценах на лекарства может определить их завышение? И даже если цены на лекарства устанавливаются законом, совесть аптекаря часто не мешает ему использовать более дешевые вещества для замены (компенсации) более дорогих, которые предписаны. Многие аптекари довели этот вид обмана до значительной степени. Эта практика была в моде свыше тысячи лет. Мы можем узнать нечто в таком духе из книжечки Галена, озаглавленной "Книга о заменителях", а множество книг, которые рассказывают о фальсификации лекарств и обмане, практикуемом аптекарями, могут составить немалую библиотеку.

Как хорошо приспособлено для благосостояния больных это дело лечения!

"Однако медицинские правила созданы не только для аптекарей, они служат также интересам врача! Он получает четыре гроша за каждый рецепт".

Да, и за рецепт, который он копирует с напечатанного в книге рецепта, и за тот, который он составляет в течение часа! С тех пор как был принят этот закон, врач, конечно, предпочитает использовать уже напечатанные (то есть непригодные) предписания, он может написать множество таких рецептов до полудня, но он должен написать очень много, больше, чем нужно пациенту, потому что ему платят за количество рецептов, а ему надо много монет по четыре гроша, чтобы жить, чтобы жить хорошо, жить с шиком!

Увы! Мы можем сказать: прощай, прогресс в нашем искусстве! Прощай, излечение больных!

Не говоря уже о деградации образованных врачей, профессионалов самого высокого ранга, каким должен быть врач, оплата по числу рецептов (как переписчик получает отплату по количеству копируемых листов) или по количеству визитов (как обычный посыльный), мне кажется, приводит к результату, несоизмеримому с этими мерами. Врач становится механическим ремесленником, его занятие становится трудом, который требует наименьших размышлений по сравнению со всеми другими ремеслами, он делает назначения (не важно, какие), за чей эффект не отвечает, и складывает себе в карман деньги.

Как он может нести ответственность за результат, когда он не готовит лекарство сам?10 Приготовление лекарства поручено государством другому (аптекарю), который также не отвечает за результат (за исключением несомненных огромных ошибок) и над которым у нас нет контроля относительно многих неточностей при приготовлении лекарства, так как после того, как смесь приготовлена, во многих случаях абсолютно невозможно доказать что-либо против него.

Из самой природы вещей следует — ведь дело касается лечения благороднейших созданий и спасения человеческой жизни, самой трудной, самой возвышенной, самой важной из всех возможных профессий! — я повторю, из самой природы вещей следует, что врачу должно быть запрещено под угрозой суровейшего наказания разрешать любому другому человеку приготавливать лекарства для его пациента; он должен быть обязан под угрозой суровейшего наказания готовить лекарства сам, чтобы он мог поручиться за результат.

Никто и никогда ранее не мог даже додуматься до того, что врачу запретят готовить нужный ему для спасения жизни инструментарий.

Было бы гораздо разумнее властью закона запретить Тициану, Гвидо Рени, Микеланджело, Рафаэлю, Корреджо или Менгсу готовить свои собственные инструменты (их выразительные, красивые и долговечные краски) и приказать им покупать краски в указанном магазине! С покупными красками, не приготовленными самостоятельно11, их картины оказались бы вовсе не неповторимыми шедеврами, а обычной мазней и простым рыночным товаром. Но даже если бы они все стали просто обычным рыночным товаром, ущерб не был бы настолько велик, как в том случае, когда жизнь даже несчастнейшего раба (ибо он тоже человек!) должна подвергнуться опасности из-за употребления ненадежных инструментов (лекарств), приобретенных у приготовивших их чужих людей.

При таких законах единственный врач, который мудро захочет избежать этого неразумного способа назначения многообразных смесей лекарств и для блага своих пациентов и содействия укреплению своего искусства пожелает назначить простые лекарства в их подлинности, будет подвергаться оскорблениям в каждой аптеке, пока не откажется от метода, который так мало выгоден кошельку аптекаря; он должен делать свой выбор: либо быть затравленным до смерти, либо отказаться от своих намерений и снова выписывать сложносоставные рецепты. Что бы, в таком случае, выбрали девяносто девять врачей из ста? Вы знаете? Я знаю!

Поэтому прощай, прогресс в нашем искусстве! Прощай, успешное лечение больного!

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Пусть не утверждают, что "все вещества помогли, так как принимались в комбинации, ничего в нее нельзя добавить и ничего нельзя изъять из ее, чтобы можно было повторить этот результат!" Но многие ингредиенты никогда не бывают равными по эффекту и силе даже в двух аптеках, даже в той же аптеке в разное время. Даже та же микстура будет другой в этой же аптеке назавтра, по сравнению с тем, какова она сегодня, поскольку один ингредиент был добавлен раньше второго, основательнее превращен в порошок или тщательнее растерт с другими ингредиентами, к тому же температура воздуха сегодня ниже, завтра выше, ингредиенты сегодня отмеряются точнее, чем завтра, или потому что тот, кто готовит лекарство, сегодня внимательней, чем будет завтра, и может возникнуть много других обстоятельств, которые повлияют на расчеты человека.
2 Мы часто читаем в историях пациентов даже выдающихся врачей о таких наблюдениях, как это: "Я сейчас дал пациенту горькие экстракты" — как будто горькие растительные вещества не являются весьма несхожими в своем специфическом действии!
3 Так жестокий узурпатор колеблется между эшафотом и престолом, небольшая счастливая случайность склоняет его голову к топору, и он умирает среди проклятий народа, или небольшая удача, которая не входила в его расчеты, возлагает на его голову корону, и тот же народ падает и поклоняется ему.
4 Спекулятивные писания под его именем ему не принадлежат, и это же можно сказать про последние три книги афоризмов. Отсутствие черт, характерных для ионического диалекта, присущего очень специфическому языку этого человека, должно убедить любого знатока этого вопроса.
5 Кроме красочного описания болезней, он объединил их в полные роды, состоящие из индивидуальных случаев болезни, — этого Гиппократ не сделал, но делают современные патологи.
6 Привычное оправдание большой сложности наших обычных рецептов, что "большинство компонентов были добавлены по рациональным причинам, то есть в силу конкретных показаний в каждом случае", и что "регулярные предписания должны иметь ортодоксальную форму: основа (фундаментальное лекарство), корректирующее (что-то добавлено для исправления недостатков основы), адъювант (вспомогательные вещества для поддержки слабости основы) и наполнитель (вещество, которое обеспечивает форму и транспортировку)" — частично явная школьная хитрость, как в последнем случае, частично — фантазия, как в первом. Почему опиум, который вы добавляете, не вызывает сон, почему ваша добавка нейтральных солей не в состоянии очистить кишечник, и ваша aqua sambuci (цветочная вода из бузины, приготовленная из одной части свежих цветов бузины и пяти частей воды. — Прим. перев.) не сохраняет кожу влажной? Почему это не происходит, как правило, когда вы добавляете каждое особое вещество, если лекарство было показано, как вы утверждаете?
7 Это общая, но наиболее незаконная процедура в нашей медицинской практике: не назначать ничего в отдельности — нет, все в смеси с несколькими другими лекарствами, в каждом профессиональном рецепте! "Никакое назначение не может быть названо правильным, — говорит гофрат Грюнер в своем "Искусстве предписаний", — если оно не содержит сразу несколько ингредиентов" — то есть, чтобы лучше видеть, выколите себе глаза! (По преданию, Демокрит выколол себе глаза, чтобы лучше видеть мир. — Прим. перев.)
8 В частности, Конституция императора Фридриха II.
9 В действительности почти всегда так вскоре и случается: врач больше не отваживается изобрести рецепт сам, он должен копировать все свои предписания из некоторых известных руководств по рецептам, для того чтобы избежать опасности совершения фармацевтической ошибки и противоречий, которые могут возникнуть, если он попытается составить рецепт сам.
10 Собственно говоря, дело лечения является своего рода контрактом, который пациент заключает только с врачом; do ut facias (лат. даю, чтобы ты сделал. — Прим. перев.). Врач торжественно обещает оказывать помощь и управлять эффективностью лекарства, приготовленного самым лучшим образом, — обещание, которое при таком правовом механизме он не может исполнить и которое может выполнить только третья сторона, аптекарь, не связанный никаким контрактом с пациентом! Что за непоследовательность!
11 Я никогда не знал большого художника-эмальера, которому бы не требовалось готовить свои собственные краски, если он хочет иметь постоянные яркие цвета, чтобы создавать шедевры; если запретить ему готовить собственные краски, он не сможет сделать ничего, кроме убогой мазни.