Д-р Джон Генри Кларк

Д-р Джон Генри Кларк

О действии лекарственных веществ

Гомеопатический вестник, 1888, 6, стр. 391–407

Фотография любезно предоставлена Джулианом Винстоном


Доклад, прочитанный перед Британским гомеопатическим обществом
2-го июня 1887 г.

Прежде всего, мы должны ясно осознавать и твердо помнить по отношению к действиям лекарственных веществ тот факт, что, в сущности, мы ровно ничего о них не знаем. Мы знаем, что известные результаты последуют за введением в человеческое тело известного лекарственного вещества, но почему последуют именно те результаты, а не другие, нам неизвестно. Совершенно возможно принять видимые нами результаты и, смотря по ним, назвать лекарство "возбуждающим" или "угнетающим" тот или иной орган, но поступая так мы только констатируем явление и нисколько не объясняем существенного действия лекарства. Названия же только лишняя обуза, и без них гораздо лучше. Когда мы говорим, что Opium производит сон и замедляет все выделения, исключая выделения кожи, мы говорим совершенно понятно; когда же мы называем Opium наркотическим средством, возбуждающим действие кожи и угнетающим действие всех других выделяющих органов, мы только говорим то же самое, но языком не столь понятным. Мы ввели в употребление множество слов, которым придается больше значения, чем они на самом деле имеют, и которые очень часто вводят в заблуждение и того, кто их употребляет, и того, кто их слышит. Каким образом Opium производит сон, мы не знаем по той простой причине, что мы не знаем, что такое сон. Если мы назовем Орium "наркотическим" средством, мы не станем от этого ни на йоту умнее, наоборот. М. Thomas Diaforus в комедии Мольера дал своим экзаменаторам единственный ответ, какой возможно было дать, когда на вопрос, почему Оpium производит сон, ответил: "Quаre est in eo virtus dormitiva", "потому что в нем есть снотворная сила". Как "объяснение" ответ забавен. Если бы он сказал: "Потому, что Орium — наркотическое средство", ответ его не показался бы никому забавными и был бы принят за серьезный научный ответ. В сущности же последний гораздо более достоин осмеяния, он не лучше первого объясняет, почему Орium производит сон, но передан в научной форме, и "сами избранные" введены им в заблуждение.

Научный ум по своей природе всегда ищет причину — те силы и действия, который производят явление. Для него недостаточно любоваться красотой неба, он должен знать также, что означают все движения небесных тел; для него недостаточно знать, что одна звезда превосходит другую по своему великолепию — он должен знать, почему. Результатом такого упорного доискивания причин является современная астрономия, созданная поколениями философов. Астрономия создалась посредством тщательного наблюдения над явлениями и глубокого размышления о тех фактах, которые дало наблюдение.

Подобное же стремление существует и у людей, изучающих медицину и ту часть ее, которая относится к действиям лекарственных веществ. Недостаточно знать, что Орium производит сон; мы хотим еще знать, почему и каким образом он это делает; это неизбежно, и так и должно быть. Возможно ли получить желанные ответы, это другой вопрос; мы должны идти путем науки и допытываться.

Вернемся к нашему примеру. Современный астроном, благодаря исследованиям своих предшественников, может проследить пути звезд; он может точно определить вид неба в любой будущий момент; определит вес звезд и расстояние между ними; он может даже сказать, из чего они состоят. Но далее этого он идти не может. Он утверждает, что существует сила, благодаря которой все звезды держатся на своих местах и идут каждая своим путем. Он не может сказать, что это за сила. Он может измерить действие ее и назвать ее по этим действиям, но о сущности ее он ничего не знает. Он должен довольствоваться тем, что приметил явление, остальное же для него покрыто мраком. Если он назовет силу, которая в этом случае действует, силой тяготения, и дав ей это название и объявив, что эта-то сила тяготения и есть причина всех явлений, будет утешать себя мыслью, что прибавил кое-что к нашим познаниям, то он будет похож на тех из нашей профессии, которые думают, что объяснили действие лекарственного вещества, когда сказали, что оно производит "возбуждение". Слово "возбуждение", как и слово "тяготение", выражает известное явление, но нисколько не объясняет ту силу, которая производит его.

Необходимо во всех научных исследованиях ясно видеть перед собою тот предел, до которого могут дойти наши изыскания, и также сознавать, в каком направлении успех невозможен. Мы должны подвигаться вперед, уверившись вполне в каждом предыдущем шаге: мы должны знать природу того материала, над которым мы работаем, и иметь ясное понятие о том, что мы можем извлечь из него. При начале изучения действий лекарственных веществе следует помнить несколько важных пунктов.

Мы имеем два фактора: с одной стороны лекарство, с другой — человеческий организм. Прежде всего, спросим, есть ли что-либо в лекарственном веществе, растении или минерале, что могло бы заставить нас предположить, что оно способно оказывать ядовитое или врачебное действие на человека? Есть ли что-либо в его ботанических или физических свойствах, что навело бы на мысль, что оно имеет какое-либо отношение к физиологии человека? Положительно, нет. Соотношение между растениями и минералами и человеческим организмом есть факт, доказанный опытом, и факт, который не мог бы быть доказан никаким другим путем. Почему это соотношение существует, мы не можем сказать, и было бы бесполезно пытаться это объяснить. Мы принимаем факт, и он служит нам первой ступенью для дальнейших исследований.

Итак, мы знаем, что существуете соотношение между лекарственными веществами и человеческим организмом. На вопрос "почему?" ответа нет, и дальнейшие изыскания встречают преграду. Спросим теперь "как?" Как действуют лекарственные вещества на человеческий организм? Прежде чем мы попытаемся ответить на этот вопрос, мы должны ясно понять, что мы разумеем под словом "как?" "Как" имеет двоякое значение: "каким образом по отношению к результатам?" и "каким образом по отношению к образу действия?"

На первое "как" — какие результаты производят лекарственные вещества в человеческом организме" — ответ не представляет сомнения. Тот же опыт, который открыл нам, что лекарственные вещества имеют отношение к физиологии человека, показывает нам, какие получаются результаты, когда оба приведены во взаимодействие. Другого способа нет. По опыту нам известно, что Орium производит сон, а Веlladonnа бред, и по опыту только мы знаем специальное действие каждого лекарственного вещества на человеческий организм. В этом отношении каждое лекарственное вещество имеет свой особенный характер, и сумма всех замеченных действий составит изображение каждого отдельного лекарства. Таким образом, получается ответ на первое "как?". Как действуют лекарственные вещества на человеческий организм? Они, будучи приняты, производят известные последствия, так что совокупность последствий, замеченных от приема каждого лекарственного вещества, составит отличительный характер этого лекарственного вещества.

Но что мы скажем в ответ на второе "как"? Каким образом производят лекарственные вещества свои характерные действия? Здесь мы принуждены остановиться. Мы имеем дело с живыми существами и живыми тканями, а потому, прежде чем ответить, мы должны, если будем следовать указаниям чистой науки, ответить на другой являющийся вопрос, а именно "что такое жизнь?" Нам всем известно, что это вопрос еще не разрешенный. Правда, были даваемы ответы и формулированы определения, но никто еще не решился признать свой ответ или свое определение удовлетворительным. В физиологии, как и в астрономии, мы можем идти вперед до известного пункта; мы можем записывать явления и объяснять одно явление другим, другое третьим, но, наконец и очень скоро, является предел, далее которого мы идти не можем. Как мы можем открыть силу тяготения, но не можем сказать, что это за сила по существу, так точно мы можем сделать заключение о жизни, но не знаем, что такое, в сущности, жизнь. Мы должны довольствоваться проявлением ее.

Я не отрицаю, что существуют в физиологии некоторого рода объяснения. Румянец и бледность зависят от расширения в сокращения мелких кровеносных сосудов; это же зависит опять от сокращения и ослабления мышечных элементов их стенок, или же от усиления или ослабления действия сердца; это же опять может зависеть от впечатлений, производимых различными душевными волнениями. Но при каждом шаге мы сталкиваемся с препятствием, далее которого идти не можем: какого характера то впечатление, которое вызывает ослабление кровеносных сосудов? Мы не знаем. Мы можем назвать его "ослабляющим" или "угнетающим", но слова эти не объясняют ничего, они только называют явление. И почему чувство стыда вызывает одного рода явление, а чувство страха — другого? Опять-таки, мы не знаем, и названия, которые мы даем этим разным явлениям, не объясняют нам ничего. Нам только становится понятно то, что позади всех явлений есть что-то невидимое, недостигаемое, невесомое, что мы, ради удобства, можем назвать "сила" или "жизнь". Что такое эта "сила" или "жизнь", мы знаем только по тем ее действиям, которые доступны нашим чувствам и нашему разуму. Есть разница между амебой или белой клеточкой крови в момент, когда она перестает отзываться на все наружные влияния, и в момент до этого. Ни химик, ни физик, ни биолог не могут сказать нам, что это за различие. Все, что можно сказать, это только то, что в один момент в ней была жизнь, в другой — жизни нет. Что-то удалилось из нее; это что-то мы зовем жизнью. Мы постигаем жизнь только по ее явлениям.

Из вышесказанного видно, что, при исследовании действия лекарственных веществ на живой организм, мы должны ограничиться эффектом, произведенным этим веществом на жизненные явления. Мы не можем "объяснять" существенного действия лекарственных веществ, пока не объяснили сущности жизни, потому что получаемые явления суть результат действия и взаимодействия лекарственного вещества и живого организма. В этом результате мы видим, как бы в зеркале, характеристику различных лекарств. Если мы пытались ознакомиться с их характеристикой каким-либо другим путем, то действовали бы столь же умно, как если бы разбили зеркало или заглянули за него, чтобы там увидеть изображение.

Чтобы убедиться в том, как мало мы знаем, что такое жизнь, взглянем на различие между двумя науками: анатомией и физиологией. Анатомия вполне определенная наука и настолько понятна, насколько может быть понятна какая-либо наука. Она изучает строение человеческого тела, относительное положение частей его, величину, форму, вид и строение каждой части. Анатомия имеет дело с прекратившейся жизнью; она изучается на мертвом теле, на мертвых тканях; она не обращает внимания на те изменения, которые совершаются в живом теле. Совершенно правильно, что во всех школах знанию анатомии придают громадное значение. Здесь вполне возможно знание. Но введите элемент жизни. Тотчас является чудесная перемена. В тех тканях и органах, которые прежде мы могли наблюдать спокойно и описывать подробно, явился новый элемент, неуловимый для наиболее зоркого глаза, который никакое перо не может описать. Теперь все движение и изменение. Мы можем проследить несколько ступеней в этих изменениях, но затем повсюду встречаем непреодолимую преграду. И если нам удастся преодолеть преграду, казавшуюся прежде непреодолимой, мы за ней, опять-таки, встретим новую. Мы можем проследить пищу по тем путям, через которые она вступает в кровеносные сосуды, но мы не можем с уверенностью сказать, каким образом она обращается в крови. Мы можем усмотреть связь между отдаленными частями нервной системы и различными органами и их функциями, но мы не можем сказать, насколько одно зависит от другого. Нам может явиться мысль, что мы узнаем это, порвавши эту связь в живом существе, но, чтобы сделать это, нам придется расстроить целость организма и разрушить то, что мы хотим исследовать. Учебники физиологии, с их бесконечно сталкивающимися и противоречивыми теориями, служат вам подтверждением этого.

Переходя от чтения сочинения по анатомии к чтению сочинения по физиологии, мы как бы переходим в иной мир. В первой науке все известно, и писатели в ней отличаются один от другого только по более или менее ясному и точному описанию того, что есть. Во второй науке вы не можете сделать шага, не встретив вопроса, на который не находите ответа. Все эти вопросы, собственно, один вопрос в бесчисленных формах, а именно: "Что такое жизнь?". Бесконечные споры возникали между физиологами по поводу разногласных ответов, данных на этот вопрос. Что касается до меня, то я не предвижу, каким образом когда-либо можно будет ответить на него. Можно быть уверенным, что излюбленный современный метод — изувечение живых существ — не даст ответа. Результатом подобного изувечения является только открытие не имеющих объективного существования "центров", в которые верят очень немногие, кроме тех, которые их открыли — теории, только затемняющие дело, вместо того, чтобы разъяснить его.

Если бы физиологи довольствовались заявлением определенно известных фактов в их последовательности и соотношении и указали нам, где знание останавливается, то физиология не была бы так полна противоречивых взглядов и ниспровергнутых теорий; но физиологи не довольствуются этим. Тому, что им неизвестно, они, на основании какой-либо теории, дают название, которое, собственно говоря, ничего не значит, хотя звучит громко. Затем начинается спор из-за названия, и то название делается на время господствующим, чья партия торжествует. Сегодня все объясняет "архей" фон Гельмонта, завтра "управляет всем внутренний или скрытый духовный или нервозный человек" Бергаава, затем появляется ярлык Галлера, прекрасный, простой, гладкий ярлык "раздражительности", дальше идет "возбуждение нервной системы" Куллена, а потом еще "возбудительности" Брауна. Было много горячих споров по поводу этих ярлыков, а между тем, мне кажется, вы видите, что все они приводят к одному и тому же, а именно к тому, что есть что-то скрытое за всеми явлениями живой природы, чего мы не постигли и постичь не в силах, и что мы можем только наблюдать в проявлениях. Да и нет необходимости постичь все тайны нашего существа. Мы живем в мире явлений и, может быть, жизнь наша стала бы тяжелее, если бы нам удалось проникнуть в силы, скрывающиеся за этими явлениями. Несмотря на то, что мы знаем, что Земля вертится вокруг Солнца, а не Солнце вокруг Земли, мы все-таки говорим о восходе и заходе солнца, как будто действительно солнце восходит и заходит, как думали наши предки. Точно так, мне кажется, если бы мы могли разрешить тайну жизни, это не помогло бы нам бороться с болезнью. Но, во всяком случае, у нас есть проявления жизни, над которыми мы можем работать, и, как разумные люди, мы должны взяться за них и воспользоваться ими, а не гнаться за тем, чего мы не можем достать, как дети за луной. Может быть, наилучшее употребление доступных нам явлений принесет нам наиболее пользы.

Я счел нужным распространяться по поводу физиологии, потому что заблуждения физиологов в последние годы проникли в изучение действия лекарств. Возникла новая наука (мне следовало бы выразиться "псевдонаука", т.к. истинная фармакология есть та, которую основал Ганеман) — фармакология, которая есть физиология действия лекарственных веществ, или, вернее сказать, действие лекарственных веществ на физиологию животных. Это физиология живых существ, расстроенная лекарственными веществами, точно так, как патология есть физиология живых существ, расстроенная болезнью.

Современный физиолог осмеивает понятие об архее и духовном человеке; он иногда отвергает существование какой-либо нематериальной силы, скрывающейся за жизненными явлениями. Он ради удобства употребляет слово "жизненность", но придает ему значение совокупности сил, принадлежащих различным органам и тканям тела. Он того мнения, что материальная часть тела как бы развивает нематериальную. Слово "эволюция" считается достаточным объяснением всего, что таинственно. Из всего этого следует практическое заключение, что в животном организме нет ничего, что было бы невозможно человеческому уму исследовать и понять, все объяснимо, на все нужно доискиваться объяснения. Сами жизненные факты стали уже далеко не так важны, как их объяснение, причем каждый, дающий объяснение, готов без конца спорить и стоять исключительно за свое личное мнение.

Эта страсть к объяснениям находит полный простор в новой псевдонауке, фармакологии. Лекарственные вещества производят известные действия, но нам говорят, что недостаточно знать это, нужно найти объяснение. Когда мы высказываем, что следует наблюдать действия лекарств на весь организм, нам отвечают (я сам получал подобные ответы): "Действие лекарственных веществ на весь организм представляет задачу слишком сложную для нашего понимания: мы можем достигнуть определенного знания о действии лекарства только посредством экспериментального анализа". Но ведь единственное определенное знание, какое мы можем иметь о действии лекарств, есть знание их последствий, и это нам вполне доступно. Всякое знание, добытое посредством экспериментального анализа, под чем подразумевается вивисекция — разрезание животных на мелкие части и наблюдение над действием в каждой отдельной части — всякое знание такого рода есть только знание последствий лекарства рlus последствий изувечения. Фармакологи думают иначе. У них есть несколько слов, которыми они вводят в заблуждение и себя, и медицинский мир, таковы: "центры", "угнетение", "возбуждение". Слова эти не означают ничего более, как только то, что если мы чем-либо действуем на известные части, то получаются известные последствия и, смотря по ним, мы говорим, что получилось "возбуждение" или же, если последствия другого рода, "угнетение"; "центром" же называем ту часть нервной системы, которая по нашему мнению, принимает действие. "Возбуждение", "угнетение", "центры" есть ничто иное, как термины, данные известным замеченным эффектам.

Что такое нервный центр? Доктор Лодер Брентон (Lauder Brunton) в своей книге "Рharmacology and Therapeutics", стр. 39, говорит: "Под нервными центрами мы просто разумеем группы клеточек, участвующие в исполнении известных функций". Далее он говорит, что одна и та же группа клеточек может быть "центром" для нескольких различных функций. Одним словом, это только термин для удобства, и выражает тот факт, что существует связь между функциями известных частей нервной системы и функциями других известных частей тела. Всякие толки о "контролирующей силе" центров и о различных других их действиях ничто иное, как предположение, а уж никак не "точное знание", на какое претендуют фармакологи. Итак, ясно, что термин "центр" не уяснит нам лекарственного действия, потому что, в сущности, он ничего не объясняет, а только иным образом определяет замеченные последствия от лекарств.

Теперь возьмем "возбуждение". Трактуя о сердечных возбудителях, д-р Брентон говорит: "Возбуждение замечается по увеличенной энергии сокращений, причем скорость пульса остается прежняя или же уменьшается" (с. 276). Что же такое "возбуждение"? Это то же, что и для "центра" — не более как название. Это есть название, данное действию, в результате которого получаются известные явления, но название это вовсе не объясняет самого действия. То же самое можно сказать об "угнетении". Когда после дачи лекарства животному являются известные последствия, то действие это называют, смотря по тому, получается ли увеличенная или уменьшенная энергия, "возбуждением" или "угнетением". Но если бы возможно было видеть действие лекарств помимо их окончательных результатов, видеть их в нервных клеточках или в мышечных тканях, то нельзя было бы сказать, какое действие они производят: "возбуждение" или "угнетение".

Из этого следует, что называя проявления лекарственного действия терминами "возбуждение", "угнетение" и т. п., мы не даем настоящего объяснения и не получаем истинного знания. В сущности, мы даже делаем шаг назад. Мы можем иметь точное знание о действиях лекарственных веществ, но когда мы их называем терминами неизвестного, каковы эти термины, то всякое точное знание делается невозможным.

Как доказательство справедливости моих слов и как пример нелепости всего этого стремления к объяснениям, возьмем толстую книгу д-ра Брентона о фармакологии, терапевтике и лекарствоведении. Здесь мы найдем все, что выработано и продолжает вырабатываться трудом Сизифа главными деятелями в этой псевдонауке, не ведущей ни к какому точному познанию, и я попрошу вас взглянуть внимательно на полученные результаты. Если вы найдете в них какое-либо одно полезное терапевтическое средство, которое законным образом может быть приписано этим так называемым объяснениям, то сделаете то, что до сих пор еще не было сделано. Я говорю "законным образом", потому что у этих исследователей есть привычка (не могу сказать, бессознательно ли, или заведомо) брать хорошо известные терапевтические факты и объяснив их как они воображают, вслед за тем приписывать открытие фактов объяснению! Я протестую против такого фокусничества.

Но разве не существует истинная наука фармакологии? Истинная наука о действии лекарств? Да, существует. Наука есть знание, и мы, без сомнения, знаем очень многое о лекарственных веществах и об их действии. Но мы должны довольствоваться тем, что знаем действия лекарственных веществ так, как мы знаем силу тяготения, по вызываемым ими явлениям. Мы знаем результат силы тяготения, мы знаем ее законы и с этими познаниями мы можем пользоваться ею настолько же, как если бы знали, что такое эта сила в своей сущности. Мы можем выводить законы, наблюдая ее действия, и до некоторой степени объясняя их, принимая в расчет законы, но в конце концов мы должны сознаться, что объяснение на самом деле не есть объяснение, так как самые законы суть только вывод из замеченных явлений. То же самое мы видим и с действием лекарств. Эффекты, замеченные нами после дачи лекарств, — вот, собственно говоря, все, что мы знаем. Мы можем, сравнивая один ряд эффектов с другим, вывести некоторые законы относительно действия лекарств. Но эти законы не представляют настоящего объяснения действия лекарств, так как сами выведены из замеченных нами эффектов.

Таким и только таким путем возможно добыть точное знание о действии лекарств. Лекарственные вещества выражают свой настоящий характер в тех изменениях, которые они производят в наружном виде и ощущениях лиц, принявших их. Изучение этого составляет истинную науку фармакологии. Если же мы станем истолковывать эти изменения непонятным языком, а именно "возбуждением" или "угнетением" тканей и нервных центров, то лишь запутаем понятие и с твердой почвы факта перейдем в бездну предположений.

Я думаю, излишним будет напоминать вам, что основателем истинной науки фармакологии был Самуил Ганеман. Он первый имел мужество и силу стряхнуть с лекарствоведения накопившуюся на ней веками пыль и дать миру сведения о чистых действиях лекарств. Тогда впервые стало возможно знать настоящей характер лекарств. До того мы могли только знать различные мнения людей о них. С тех пор, как Ганеман указал нам, как это делать, каждый из нас может испытать на себе самом свойства лекарств и, таким образом, получить свидетельство из первых рук.

Когда мы применяем наше знание к пользованию больных, то еще яснее видим бесполезность какого-либо другого способа изучения действия лекарств, помимо наблюдения над его эффектами, проявляемыми ими в целом организме. Основанием для Ганемана служил тот факт, что хинная корка несомненно вылечивает больных перемежающейся лихорадкой. Он задавал вопрос: "Как?". Куллен на это отвечал: тоническим действием на желудок. Это не удовлетворило пытливый ум Ганемана. Он сам, будучи здоров, принял несколько гран хинной корки и нашел, что она произвела в нем состояние, тождественное с пароксизмом перемежающейся лихорадки. Это было не объяснение, но еще факт, и Ганеман сразу оценил его важность. Хинная корка могла не только излечивать больных перемежающейся лихорадкой, но также и вызывать ее у тех, которые не страдали ею. При этом наблюдении у Ганемана блеснула мысль, что целебные силы лекарств познаются не посредством составления объяснительных теорий об их действии, а посредством испытания этого действия на здоровых людях. Картины болезней, являющиеся в людях вследствие влияния лекарств, указывают на болезнь, которую эти лекарства могут излечить. Таким образом Ганеман составил свое "Чистое лекарствоведение". Он просто отмечал положительное действие лекарств и не давал никаких теорий относительно этого действия. Он настаивал, и справедливо, на том, что можно познать лекарства по их следствиям. Действие лекарственных веществ на человеческий организм может быть известно только посредством испытания их на здоровом, неповрежденном организме. Формулирование теорий, объясняющих это действие, более чем бесполезно. Когда нам приходится применять наше знание у постели больных, то положительные действия лекарств дают нам нечто определенное и всегда доступное. Что пользы в том, если бы мы даже знали точно, на какой "центр" действует известное лекарство и что оно "возбуждает" или "угнетает" этот центр, предположив, что мы ясно понимаем значение этих терминов? Если бы вам пришлось применить это "знание" на практике, мы тотчас столкнулись бы с теориями патологии. Прежде чем пользоваться таким знанием, нам нужно знать, какой именно центр в каждой болезни требует возбуждения или угнетения. Но, как всем известно, в то время как факты патологии, явления и ощущения, замечаемые в больных, и посмертные наблюдения достаточно хорошо и ясно познаны, теорий, объясняющих эти явления, бесчисленное множество. И так следует, что наше знание о "центровозбуждающем" действии лекарств совершенно бесполезно, пока существует разногласие в патологических доктринах, между тем как следствия лекарств, наблюдаемые на здоровых, и явления болезни совершенно определенны и на них всегда можно положиться. По клиническим чертам болезни времен Гиппократа узнаваемы и теперь, и характер лекарств в отношении их способности расстраивать здоровье не изменился. Поэтому гораздо важнее для нас в практическом отношении быть в состоянии знакомиться с характером лекарств по их действиям на весь человеческий организм, чем ограничивать эти действия непонятными терминами "возбуждение" и "угнетение".

На Международном медицинском конгрессе, собравшемся в Лондоне в 1881 году, профессор Гексли (Huxley) сказал, ссылаясь на сочинение фармаколога типа д-ра Брентона: "Нет основания сомневаться в том, что рано или поздно фармакология даст врачу средство как угодно действовать на функции любого физиологического элемента тела. Одним словом, сделается возможным ввести в жизненную экономию молекулярный механизм, который, как хитро устроенная торпеда, найдет дорогу к известной группе жизненных элементов и произведет среди них взрыв, не затрагивая остального". Это очень недурное описание того, чего Ганеман достиг в медицине почти сто лет тому назад. Современные псевдофармакологи не сделали ровно ничего для достижения этого результата. Они отказываются обратить внимание на работу Ганемана, благодаря которой всякий практикующий гомеопат каждый день посылает "хитро устроенную торпеду" к тому именно месту, на которое он желает действовать, удаляя посредством "взрыва" то, что требует удаления, или производя какое-либо другое желательное действие. Но Ганеман сделал это открытие не тем способом, какой употребляют современные фармакологи, да они и не достигнут никогда цели, поставленной им профессором Гексли, если будут продолжать идти тем же путем. Ганеман нашел специфическое сродство каждого лекарства с отдельными частями человеческого тела посредством наблюдения тех явлений, которые следовали за принятием лекарства здоровым человеком и, действуя по открытому им закону о специфическом отношении между действием лекарств на здоровых и на больных, он заключал об их целебных силах по их действию на здоровых. Опыт доказал справедливость его заключения. Исходной точкой ему служил факт, и на факте он построил свою систему.

В настоящее время в наиболее известных современных сочинениях о терапевтике, признается, что существует специфическое сродство между способностью лекарств расстроить здоровье и восстановить его, когда оно таким же образом расстроено от каких-либо других причин. Правда, факт этот там не признается открыто; напротив, мы находим некоторые объяснения факта, которые явно обнаруживают стремление доказать, что лечение подобным не есть гомеопатия. Это "замещение" или что-либо другое, о чем никто ничего не знает.

Гомеопатия не имеет дела с теориями. Когда ипекакуана вылечивает больного, страдающего тошнотой, это пример удаления болезни посредством такого лекарства, которое способно вызвать подобную же болезнь. Вопрос "каким образом" мы должны оставить в стороне и мы от этого ничего не теряем. Гомеопатия только утверждает подобное сродство. Она не затрагивает вопроса об образе действия лекарств. Правда, Ганеман имел теории, но они не влияют на значение термина "гомеопатия". Утверждать, что вышеприведенный пример лекарственного действия не есть гомеопатия, а "замещение" — все равно, что сказать, что один да один составляют не два, а теоретически неизвестную величину. Одно не может быть поставлено вместо другого; гомеопатия утверждает факт, "замещение" же есть попытка объяснения факта.

Теперь, кажется, мы очистили путь и готовы действовать. Изучение действия лекарств есть изучение того, что лекарства производят и могут производить, и вам нечего хлопотать о том, каким образом они это производят. На такого рода изучение будет достаточно времени после того, как мы найдем удовлетворительный ответ на вопрос "что такое жизнь?". Пока же всякие предположения напрасны, а если мы имеем склонность к такого рода изучению, то можем отложить его до того времени, когда, бросив практику, мы удалимся на отдых. Это будет недорогое и совершенно безвредное удовольствие.

Хотя мы отбросили весь бесполезный балласт умозрений и объяснений, которые сами по себе требуют более объяснения, чем то, что они претендуют объяснять, тем не менее недостатка в плодотворной работе не будет. Нелегко так освоится с характером различных лекарств, чтобы быть в состоянии в точности знать, что каждое из них производит при данных обстоятельствах. Но мы имеем то громадное утешение, что весь труд, положенный нами на эту работу, может быть применен на пользу ваших пациентов. И труд этот, хотя нелегкий, вместе с тем не сух и не безынтересен. Он требует упражнения памяти и умственных способностей, но этого требуют все науки, даже и не стоящие того. Но удовольствие — я имею в виду умственное удовольствие, помимо высшего и более существенного удовольствия получаемого от возможности делать добро — удовольствие далеко превосходит труд изучения.

Есть что-то чудесное в том, что после того, как ботаник, садовник, земледелец и купец высказали вам все, что они знают о красоте, жизни и пользе растения, мы, изучая его по способу Ганемана, открываем в нем еще совсем неожиданную для нас силу. Кто мог бы сказать, по осмотру одной наружной формы прелестного аконита, какие благотворные или зловредные силы скрываются в нем? Или кто мог бы описать свойства Аrseniсum после рассмотрения под микроскопом его кристаллов или после испытания его воздействий в химической лаборатории? Даже нет никакой аналогии между характерами лекарств в их различных сферах. Когда мы касаемся силы лекарств над живыми организмами, мы вступаем в новый мир и должны наследовать его чудеса иным путем, чем ботаник и химик. Благодаря трудам Ганемана и его сподвижников, исследовавших этот новый мир, мы теперь знаем, каким путем идти. На себе самих они испытывали действие лекарств и записывали, не пытаясь объяснить, то, что чувствовали. Из этого материала изменений, болей и ощущений, действительно вызванных лекарствами, как бы самой природой были нарисованы картины их могущества, дополненные еще отчетами об отравлениях. Этот материал был собран в таком порядке, чтобы было видно отношение каждого лекарства к каждой части человеческого организма. Одно исследование и один случай отравления не дают еще всей совокупности действия какого-либо лекарства, а потому для удобства справки необходимо поместите все симптомы, относящиеся до одной части тела в одну категорию. Метод, которому следовали, был с небольшими изменениями, метод самого Ганемана.

Нет возможности заучить наизусть все симптомы, вызываемые каждым лекарством, но очень возможно приобрести, вследствие изучения симптомов, такое близкое знакомство с характером лекарства, что легко узнать его параллель в проявлениях болезни и с превосходным результатом применить его на практике. Когда перед нами является такой случай, к которому мы можем таким образом найти подходящее лекарство, мы найдем его, обратившись к различным реперториям по лекарствоведению. Там мы увидим под списком симптомов, замеченных нами у наших больных, названия лекарств, вызвавших подобные симптомы; затем, справка в лекарствоведении даст вам возможность сравнить эти лекарства между собой и с данным случаем, и выбрать такое из них, симптомы которого наиболее схожи с симптомами данной болезни.

Подобная работа нелегка, но в ней есть то утешение, что, хотя в целом она кажется громадной, зато каждая часть ее, какую нам удается преодолеть, может быть тотчас применена к делу, а наилучшее средство приобретать дальнейшие познания есть дельно пользоваться теми сведениями, которыми мы обладаем.

Страсть к исследованиям найдет себе удовлетворение в целом неисследованном мире, окружающем нас. Почти ничего еще неизвестно о законе доз, законе периодичности и законе терпимости. Относительно этих вопросов нам известны кое-какие факты, но они ждут еще будущих ганеманов для приведения их в систему и для открытия новых связанных с ними фактов, точно так, как открытие Ганемана внесло порядок в наши познания о назначении лекарств, вместе с тем расширив пределы этих познаний.