Николай Федоровский

Николай Федоровский

Гомеопатия и государство. Ч. I

Доклад общему собранию членов С.-Петербургского Общества самопомощи в болезнях 13 мая 1901 г.

Вестник гомеопатической медицины, 1901, 11, c. 305–388

Здоровье народное — зaлог благосостояния государства.

Natura sanat medicus curat. Природа лечит. Врач служит (Гиппократ)

Similia similibus curentur. Лечи подобное подобным (Ганеман)

...Законный доктор я,
Законнейшей науки,
Законно действую...
Какое ж дело мне,
Что люди мрут как мухи!

(Из комедии Н. Евреинова "Доктор Славин")

 










I

Экономическое значение болезней усчитать в цифровых величинах довольно трудно, но громадность этих цифр неоспорима. Она выражается громадным процентом смертности, а следовательно и громадной болезненностью, подрывающей работоспособность населения и требующей еще значительных добавочных денежных затрат на лечение, содержание и уход за больными, что в применении к какой-нибудь губернии выразится сотнями тысяч потерянных рублей, а по отношению к целому государству — миллионами их. Для парализования этого общественного бедствия государство, земство и городские управления тратят очень большие суммы на так называемое народное здравие и организацию мер экстренной помощи в случаях появления эпидемий.

Каковы же результаты всех этих мер и всех этих затрат? Если взять, например, земство, вообще очень любовно относящееся к здоровью народа, то увидим следующее: максимальные затраты в 30–40 % годового бюджета на медицинскую часть почти в ущерб другим многочисленным нуждам и потребностям общественной жизни, а в результате все та же смертность, как и до организации медицины, и отовсюду жалобы на неудовлетворительность медицинской помощи. Обращаясь к специалистам и экспертам дела, своим земским врачам, с вопросом о причинах этих неудовлетворительных результатов, земства обыкновенно получают ответ, что дело плохо идет потому, что плоха "организация", что нужно уничтожить фельдшеров и заменить их врачами, что нужно упразднить "разъездную" систему и учредить "стационарность", что нужно побольше больниц и приемных покоев и побольше денег на лекарства. Земства все это слушают и послушно выполняют: "зловредный фельдшеризм" уничтожают, устанавливают "рациональную" стационарную систему, тратят десятки и сотни тысяч на больницы, амбулатории, колонии, медикаменты... Но подведя итог всему сделанному, и земцы, и сами эксперты видят опять-таки тот же результат... В чем же дело? Чем обусловливается неудача? "Тем, — отвечают врачи, — что лечебная медицина бесполезное пичканье лекарствами; медицина должна принять санитарное направление; весь смысл медицины в санитарии, а не терапии; оздоровлять население нужно не аптекой, а путем гигиены". Земцы слушают и это, и хотя чувствуют, что такой ответ как-то не соответствует вопросу, но в виду того, что на носу какая-нибудь грозная эпидемия дифтерита, холеры, тифа, оспы и т. п., как утопающий, хватающийся за соломинку, соглашаются на добавочные затраты и заводят "санитарное направление". На сцену являются санитарные бюро, которые по деревням уcтраивают санитарно-оздоровительные сатурналии, выбрасывая сотни тысяч на изловление и уничтожение зловредных микробов, живущих в недрах земли, воздуха и водах, а в своих канцеляриях подсчитывают санитарно-статистические карточки, регистрирующие то, что с воза упало и пропало, пишут поучения больным, как им следовало жить, чтоб здоровым быть, и составляют планы и расписания борьбы санитарных практиков с уже протекшими эпидемиями... А в результате от всей этой работы заявление: "Народ болеет и вымирает оттого, что он грязно живет, что он плохо ест, что он неуч, что он груб; чтобы оздоровить его, земство должно перестроить его обиталища, устроить общественно-благотворительные чайные и гостиницы, завести поголовное образование и культивирующие нравы театры и аудитории с волшебными фонарями; земская медицина ничего не может поделать с болезненностью населения, пока не изменится вся его культура, которая является корнем зла"...

Так говорят представители земско-санитарного направления — последнего слова земско-медициского доктринерства и теоретики... Но как получилось такое нелепо-ненормальное положение земско-медицинского дела, что земству, которое учреждало у себя медицину для лечения больных, вдруг приходится заниматься пересозданием "культуры" как conditio sine qua non успешности этой медицины? А получилось оно благодаря неправильно одностороннему решению экспертами вопроса, благодаря преимущественному вниманию врачей к количественной стороне дела и игнорированию его стороны качественной, благодаря преимущественным заботам их о внешней представительности медицины, а не о внутренних достоинствах, качестве самих методов и способов лечения. Не в том только дело, чтобы фельдшеров заменить врачами, разъездную систему стационарной, расчертить минимальные радиусы врачебных участков, понастроить больничных зданий и накупить побольше лекарств. Есть еще и другая сторона, и сторона главнейшая медицины, отвечающая основной сущности всего вопроса, это излечивать больных лучше и скорее. Лучшее средство, лучший способ лечения, при равных прочих условиях, даст и лучшие результаты в отношении процента смертности, работоспособности выздоровевшего и производительности денежных затрат на медицину, т. е. даст лучшие результаты у фельдшеров и у докторов, при стационарности земско-медицинской помощи и при разъездах, в глиняной мазанке и в каменной больнице. Возьмем в пример лечение дифтерита. Десяток лет назад дифтерит лечили мазаниями горла и усердной охотой за микробами; результат этой системы лечения был 50-70 % смертности. В настоящее время дифтерит лечат лошадиной "сывороткой", при которой, при одинаковых условиях социально-экономического положения больных, при одинаковости систем земской медицины, при одинаковости научно-образовательного ценза лечащих и лечащихся, смертность усчитывается всего в 20–30 %, т. е. с лишком наполовину менее. Вот эта разница в 30–40 % смертности, эта разница между многотысячными расходами на борьбу с дифтеритом по охото-микробной теории (стоившей, например, Полтавскому земству в 70-х годах за один-два года экстренного и совершенно бесполезного расхода более чем в полмиллиона рублей) и между во много раз меньшими потерями при сывороточном лечении, обусловливается исключительно разницей достоинства средств лечения болезни.

Итак, вопрос о системе и способах лечения болезней представляет интерес не исключительно только специально профессиональный, но является вопросом, имеющим важнейшее общегосударственное значение. Уменьшение процента смертности, увеличение процента выздоровлений, сокращение продолжительности периода болезни — все это, стоящее при равных прочих условиях гигиенических, бытовых и проч. в прямой зависимости от улучшения в способах лечения и представляющее известную величину в экономии рабочих сил и материальных жертв населения, в общем итоге для государства в 130 миллионов душ имеет ценность по своим громадным размерам прямо невероятную.

Имеет ли какое-нибудь государственное значение в указанном отношении гомеопатический способ лечения или нет? Увидеть это можно из истории хода и развития гомеопатии в более рельефных ее фактах и событиях.

II

Уже вскорости после обнародования Ганеманом своего гомеопатического способа лечения, последователи его появляются и в России. Первыми пионерами гомеопатии в России были д-ра Штегеман и Бижель.

Первый практиковал в Лифляндии, второй в Польше в начале 30-х годов истекшего столетия. Успешная практика Штегемана обратила на себя внимание не только образованной публики, но и профессора Дерптской клиники д-ра Замена... Не ограничиваясь теоретическим изучением гомеопатической фармакологии (науки о действии лекарств на организм человека) и терапии (науки о применении лекарств к больному организму), Замен счел необходимым испытать и проверить новое учение при лечении больных в своей клинике.

Этот первый в России практический опыт гомеопатического лечения побудил д-ра Замена написать целый трактат (в 1825 г.), в котором он говорит: "Основное положение гомеопатии — отношение лекарства по закону подобия — не удостоилось должной оценки по причине вражды, разделяющей две школы, а это обстоятельство дало повод к стремлению опровергнуть путем теории практикой неопровержимое действие минимальных приемов".

В то же время д-р Бижель, лейб-медик Вел. Кн. Константина Павловича, столь же ревностно стал изучать гомеопатию теоретически и практически, и в 1827 году напечатал замечательный труд свой (Examen théoretique et pratique de la méthode curative du d-r Hahnemann), доставивший автору орден Почетного Лeгиoнa и повлиявший на значительное распространение гомеопатии во Франции среди наиболее образованного класса.

Весьма успешное лечение доктором Германом эпидемической дизентерии в 1827 г. в окрестностях Ораниенбаума и не менее успешное лечение доктором Шерингом египетского воспаления глаз обратили на себя внимание императорского двора и столицы, почему Император Николай I в действующей армии, а Великий Князь Михаил Павлович в Гвардейском корпусе "пытались дать ход лечению".

Член Академии наук, преподаватель естествознания Наследнику престола д-р Триниус также открыто перешел к гомеопатии, а редактор "Врачебных записок" (Москва, 1827 г., т. III) в журнале этом писал между прочим: "Незадолго до появления гомеопатии гуморальная патология уступила место своего господства учению Коллена (Cullen) — патологии солидарной. Обстоятельство это, лишив медицину основного единства, дало полный простор вторжению разнородных врачебных систем, преимущественно Брауна (Brown) и зоономии Дарвина. Вскоре после того, из осколков системы Брауна построилось учение Стааля (Stahl), которое, при тогдашнем влиянии на медицину натуральной философии не могло продлить своего существования и, в свою очередь, было забыто при появлении систем Бруссе (Broussais) и Разори (Razori). Стремление Ганемана дать медицине надежное основание среди раздоров и неурядицы, постигших ее, может назваться замечательным событием, тем более, что порицая построение теории, он ставит основание свое на твердой почве опыта, и если принять в соображение, что открытие его совпадает с эпохой открытия Дженнера (Jеnner), то конечно основной закон гомеопатии: самородная болезнь устраняется подобной же искусственно вызванной, лучше объяснен быть не может, как посредством предохранительного оспопрививания. Суждения о гомеопатии тогда только могут быть точны, когда примется в расчет отношение ее к господствующей медицине, ибо тогда выяснится, что соотношение ее основания с открытием Дженнера возводит гомеопатию не только на степень продукта нового процесса развития медицины, но и ставит ее наряду с теми двигателями, которые доводят науку до совершенства.

Гомеопатия очевидно и теперь уже оказывает благотворное влияние на медицину: эмпиризм, как одна из основ нового учения, препятствует построению гипотез и переносит борьбу на почву опыта; ее динамизм ограждает науку от объяснений, построенных исключительно на началах физики, химии и вообще материализма; испытание лекарств на здоровых людях вносит свет в понятия об их действии и вводит порядок в фармакологию; значение и важность, придаваемые патогенетическим (болезнетворным), по-видимому, ничтожным признакам совершенствует семиотику; физиологию, объявленную Ганеманом несостоятельной, побуждает к созиданию прочного основания путем опыта; употребление малых приемов ограничивает зло, причиняемое общеупотребительными массивными дозами лекарственных веществ, а строгая диета гомеопатии поставит диететику гомеопатии на степень рациональной науки".

А как велико было уже и тогда это "зло", можно судить из слов современника Маркуса, проф. Дерптского университета д-ра Балка, который говорит, что ни голод, ни война, ни мор не истребили столько народа, сколько его истребили врачи своим усердным лечением.

Рука об руку с такими свидетельствами профессоров Замена, Маркуса и Балка стоят опубликованные вскоре (1831 г.) официальные данные сравнительного лечения холеры аллопатическими и гомеопатическими средствами, очень говорившие в пользу этих последних. Эти данные имели в результате для России то, что согласно воле Императора Николая I, были открыты две центральные гомеопатические аптеки в Петербурге и Москве и разрешена свободная практика врачам по гомеопатическому способу. О благоприятных результатах лечения холеры гомеопатическими средствами получились сведения отовсюду в Западной Европе. Так, в 20 аллопатических больницах Франции и Италии смертность от холеры равнялась 63 %, а в 10 гомеопатических — 11 % и 11,5 %.

По официальным сведениям Австрии, из 457 536 больных, лечившихся у аллопатов, выздоровело 184 044 и умерло 273 492; у гомеопатов из 14 014 выздоровело 12 748 и умерло 1 266. Таким образом, у аллопатов смертность от холеры составляла 59 %, а у гомеопатов — 9 %. Конечно, не обходилось без споров и попыток умалить значение этих цифр, как за границей, так и у нас. Так, член Государственного совета граф Мордвинов писал тогда же по этому поводу г. Корсакову: "Здесь, в то время, когда холера убивает множество людей, между старой и новой медициной происходит борьба, и первая употребляет все старания, чтобы остановить успех последней. Во Франции напечатали, по известиям, полученным из России, будто гомеопатические лекарства были испытаны против холеры и не имели никакого действия на эту болезнь. Эта ложь дело здешних медиков, которые трепещут при одном имени гомеопатии. Нужно обличить всю гнусность подобного известия. Я везде собираю сведения о тех случаях, в которых были употребляемы гомеопатические лекарства, чтобы напечатать во всех больших газетах Европы"... Сведения о холере, собранные графом Мордвиновым, были засвидетельствованы между прочим Балашовским уездным комитетом общественного здравия, камергером Львовым, камергером бароном Боде, директором Саратовской гимназии Миллером, профессором Казанского университета Фогелем и врачем Клейнером, командированным Министерством внутренних дел для лечения больных холерой. Вот они: лечилось больных от холеры 1273; выздоровело 1192; умерло 108. Причем замечено, что "при употреблении гомеопатического лечения при первых припадках болезни, как-то: боли в голове или под ложкою, в желудке, ни один из больных не умирал".

Замечено также, что после гомеопатического лечения в короткое время крепость и здоровье возвращались, тогда как после других средств слабость продолжалась месяцами и часто превращалась в другую болезнь.

В то же время в Житомире вел частную практику врач-гомеопат Черминский. По распоряжению губернатора ему были поручены два квартала, где лечение велось настолько успешно, что губернское начальство сочло справедливым довести о том до сведения г. министра внутренних дел.

В 1831 году холера свирепствовала в Моравии и д-р Куин (Quin) посетил Тишновиц, где он имел случай в обширном размepe наблюдать действие гомеопатического способа лечения. Когда один из врачей заболел и должен был удалиться, д-р Куин заменил его и пользовал 29 случаев холеры, из которых только три окончились смертью. В брошюре, изданной им вскоре после того, он дает отчет о лечении этой болезни в Тишновице, подписанный больничными и судебными властями. Из этого документа видно, что более 1/10 всего населения подвергались этой болезни. Из них лечилось аллопатически 331, из которых умерло 140, т. е. 42 %; гомеопатически 278, из которых умерло 27, т. е. 10 %.

После появления первой холеры в 1832 г., баварский мин. вн. дел Валленштейн поручил мюнхенскому проф. патологии Роту собрать в Австрии сведения о свирепствовавшей там холере и о лучших способах лечения этой болезни. По своему возвращению проф. Рот представил своему правительству отчет, из которого между прочим видно, что в Праге д-р Мюллер, лечивший по гомеопатическому способу, не потерял ни одного из 113 пользовавшихся у него холерных больных. В том же городе другой гомеопат д-р Лови из 80 больных потерял только 8. В Тишновице у д-ра Герстеля из 298 человек умерло 32, из которых пятеро имели более 70 лет от роду, между тем как из 331 больных, лечившихся там по аллопатическому способу, умерло 102 человека. В Вене у д-ра Маренцеллера умерло 3 человека из 30, а у д-ра Шютца из 17 не умер ни один. Наконец, в отчете еще упоминается о д-ре Леведере, который лечил сначала по аллопатическому способу, но потеряв первых 15 больных, решился прибегнуть к гомеопатическим средствам, после чего у него умерло лишь два человека из восьмидесяти.

В том же году свирепствовала холера и в Пpyccии, где в городе Дингельштедте королевский участковый врач-гомеопат д-р Штрекер вылечил из 58 больных 54, и отчет об этом представил начальству.

В 1836 году появилась холерная эпидемия в Вене. Так как гомеопатическая больница там находилась в бедной части города, где холера особенно свирепствовала, то правительство сделало особенное распоряжение, чтобы больница эта была посвящена приему холерных больных. Д-р Флейшман, врач этой больницы, поставил условием, чтобы ему было дозволено лечить гомеопатически. Правительство на это согласилось и назначило двух врачей-аллопатов для наблюдения и для донесения как о характере болезненных случаев, допущенных в больницу, так и о результатах лечения. Сэр Вильям Уайльд в своем coчинении об Австрии так говорит о результате: "По сравнении отчета о лечении холеры в этой больнице с отчетом о лечении этой же болезни в течение того же периода времени в других больницах в Вене оказалось, что 2/3 случаев, бывших в пользовании д-ра Флейшмана, окончились выздоровлением, между тем как 2/3 случаев, пользованных обыкновенными методами лечения в других больницах, окончились смертью". Превосходство гомеопатии было так явно, что правительство принуждено было отменить закон, запрещавший практику гомеопатии в Австрии.

В 1854 году сильная холерная эпидемия посетила Лондон. Правительство приказало очистить многие столичные больницы для помещения в них заболевших холерой, и Лондонская гомеопатическая больница, находившаяся тогда в Голден сквере (Golden Square) — одной из местностей, где наиболее свирепствовала холера, — была также отведена для приема подобных больных. Правительство назначило комиссию из известных врачей старой школы, во главе которой был председатель коллегии врачей, для донесения о результатах, полученных от различных способов лечения, принятых во всех холерных больницах, и во все эти больницы, не исключая и Лондонской гомеопатической, были назначены медицинские инспекторы. В свое время эта комиссия предъявила свой отчет, но оказалось, что в этом отчете сведения о Лондонской гомеопатической больнице были совершенно вйпущены, несмотря на то, что они были доставлены комиссии ее же инспектором, доктором Маклоглином. Об этом упущении был поднят вопрос в нижней палате, следствием чего явилось приказание опубликовать сведения, полученные из гомеопатической больницы. Сведения эти показали, что число больных, пользованных в этой больнице, равнялось 6; из них 10 умерло, т. е. смертность равнялась 16,4 %. Из отчета, опубликованного комиссией, было видно, что смертность в других больницах столицы средним числом равнялась 51,8 %. Правительственный инспектор Лондонской гомеопатической больницы, доктор Маклоглин, писал д-ру Камерону, одному из врачей этой больницы: "Вам известно, что я явился в вашу больницу с предубеждениями против гомеопатической системы, что в моем лице вы имели в лагере вашем скорее врага, чем друга, поэтому я должен был иметь очень существенную причину вынести в первый же день такое благоприятное впечатление, что посоветовал одному приятелю подписаться в пользу вашей больницы. Нет надобности также говорить вам, что я приложил старания к ознакомлению с происхождением, ходом и медицинским лечением холеры, и присваиваю себе известное право распознавать эту болезнь и иметь некоторые сведения о надлежащем ее лечении. Поэтому в предупреждение каких-либо недоразумений, я присовокупляю, что все виденные мной в вашей больнице случаи представляли собою настоящую холеру в разных ее стадиях, и не колеблясь могу заявить, что некоторые из больных, удачно излеченных, умерли бы при всяком другом лечении. В заключение я должен повторить то, что высказал вам и что говорю всем, а именно: хотя я аллопат по принципу, по образованию и по практике, но если бы Провидению угодно было поразить меня холерой, то я охотнее согласился бы быть в руках гомеопата, чем аллопат".

В Италии доктор Рубини пользовал в R. Albergo del Poveri 225 случаев холеры и в результате не было ни одной смерти; с таким же успехом лечил он 166 солдат 3-го швейцарского полка. В свидетельстве командира полка, после поименного списка 183 солдат 3-го швейцарского полка, которых во время холеры, начавшейся 30 сентября 1885 г., пользовали в военном госпитале и лазарете полка, написано было следующее: "...Из вышепоименованных 183 человек, заболевших холерой, 17 человек отправлены были в военный госпиталь Св. Троицы, и из них оправились только двое. Остальные затем 166 человек были пользуемы в лазарете полка доктором Рубини по гомеопатическому способу и все они были излечены. В чем свидетельствует подпись командующего полком Эдуардо Вольфа. Неаполь, 16 декабря 1855 года".

Затем в 1854 году холера страшно опустошала Палермо. Между прочим заболело 1 513 местных солдат, т. е. таких больных, которые поставлены более или менее в одинаковые условия относительно одежды, жилья и пр., а также более или менее сходных между собой физически и по возрасту. Из них по аллопатическому способу лечилось 902 человека, из которых умерло 386, т. е. около 42 %, а по гомеопатическому методу 611 и умерло всего 25, т. е. 4 %.

В том же году в Раабе (Венгрия) из 1217, которых пользовали аллопаты, умерло 578, а из 154 холерных пациентов д-ра гомеопата Бакоди всего 6 человек.

Вот что говорит о холере 1872 года в Волынской губернии д-р Уляницкий в "Гомеопатическом вестнике" за 1873 год: "Местность, в которой я живу с лишком 15 лет, принадлежит по почве к самым плодородных, а по умеренному климату к самым здоровым закоулкам здешнего края.

Даже холерная эпидемия 1866 года отличалась своей умеренностью и несмотря что эпидемия появилась в сырое холодное осеннее время, смертность была весьма незначительная.

Но холерная эпидемия, свирепствовавшая у нас в 1872 году, отличавшаяся своей жестокостью и забравшая громадное число жертв, наглядно опровергает ту гипотезу, что здоровый климат, зажиточность и довольство населения способствуют к уменьшению силы болезни.

Местечко О. с прилегающими деревнями имеет с лишком 4 000 душ обоего пола. С 19 июля по 1 сентября заболело холерой 1300 душ, умерло с лишком 500 душ, процент громадный. Появление холерной эпидемии в нашем закоулке было неожиданное: нигде в окружности на 300 верст о ней не было слышно, только в Киеве она в это время свирепствовала. Обыкновенно она распространяется медленно, по направлению больших дорог и течению больших рек, но в настоящее время она, оставляя в покое большие города, густонаселенные, внезапно появилась в нашей местности, отдаленной от Киева почти на 300 верст...

Из различных методов, рекомендованных при лечении холеры, преимущество остается на стороне гомеопатии. Я тщательно следил за результатами этого лечения и наглядно убедился, что из 10 холерных, пользуемых аллопатией, половина умирала, в другой половине две части подвергались последовательным болезням, особенно тифоидальной горячке, тоже по большей части с смертельным исходом.

Остальные выздоравливали очень медленно; нужно было по крайней мере четыре недели, чтобы прежние силы восстановились, особенно если употреблялся каломель или опий. У таких субъектов малейшая погрешность в диете вызывала возврат холеры, большей частью смертельный. Даже паллиативные аллопатические средства, и все без нужды употребляемые, как например, капли Боткина, горькие настойки и т. п., были вредны, ибо раздражали желудок и кишки и развивали в организме восприимчивость к холере.

При весьма невыгодных условиях, в которых находились больные, результаты гомеопатического лечения холерных больных далеко были благоприятнейшие: из 10 больных, пользуемых гомеопатически, обыкновенно выздоравливало 8 человек, выздоровление их было скорое, силы быстро восстанавливались и больные скоро возвращались к своим занятиям, последовательные болезни редко развивались".

Что касается лечебных средств, то когда азиатская холера впервые посетила Европу, врачи-гомеопаты, естественно, искали ее simillimum (наиболее подобное болезни средство), чтобы быть наготове ее встретить. Ганеман, который тогда был еще жив, предложил как важнейшее средство камфару. Он описал хорошо знакомые черты первой стадии болезни — упадок сил, охлаждение, тоску — все это до появления рвоты, поноса и судорог. Здесь, говорил Ганеман, камфара должна составлять могущественное средство. Ее нужно давать настойчиво во всех видах: внутрь, вдыханием, трением до поправления больного. Ею не следует пренебрегать, хотя бы до начала лечения наступила уже вторая стадия. Но в таком случае, если не последует улучшения часа через два, бесполезно настаивать и следует обратиться к другим средствам, из которых он указывает на Cuprum (медь) и Vеratrum (чемерицу).

Ганеман имел утешение слышать об огромном успехе всех последовавших его совету и о многочисленных случаях, когда раннее употребление камфары останавливало первые симптомы этого бича.

Естественно спросить, говорит профессор Юз, распространился ли слух о противохолерных свойствах камфары за пределы гомеопатии и было ли сделано какое-нибудь испытание. Мне известен лишь один жалкий пример ее употребления в последнюю эпидемию, когда ее давали нескольким больным в Лондонском госпитале. Врач не удостоил последовать нашему способу дачи, именно на caxapе, но давал разведенную в воде. Таким образом он возбуждал у своих пациентов тошноту и жег им горло, а затем вместо того, чтобы давать ее в другой форме, счел за лучшее вовсе ее оставить1. Однако теперь Рингер и Вуд (известные английские врачи-аллопаты) оба рекомендуют ее; последний утверждает, что она главным образом входит в состав народных противохолерных средств, продаваемых в Америке.

В эпидемию 1849 г. английские врачи имели случай испытать это средство; д-ра Дриздел в Ливерпуле и Руссель в Эдинбурге превозносят его. Последний, написавший сочинение об этой болезни, говорит: "Наше твердое убеждение, что камфара вернейшее средство в холере, если она дана с самого начала... К этому можно добавить, что известнейшие авторитеты старой школы, французы Труссо и Пиду, отравляющее действие камфары описывают как коллапс с ознобом".

Что касается меди (Cuprum), то Ганеман ставит ее как специфическое средство "при второй стадии клонического спазматического характера", если не помогла камфара. Он утверждает, что Cuprum следует предпочесть даже чемерице, и рекомендует его также как предохранительное средство.

Д-ра аллопаты Руссель и Дриздел испытали Cuprum в эпидемию 1849 года в Англии. Первый рекомендует его при судорогах, второй и при рвоте. В 1866 году г. д-р Проктор пишет: "Против судорог это было лучшее средство, а также и против рвоты". Перейра пишет: "Продолжительное употребление малых пpиeмoв препаратов меди, говорят, возбуждает различные страдания нервной системы, каковы судороги и паралич". И далее: "Если медные препараты употреблять в самых ничтожных дозах, они иногда облегчают некоторые болезни, преимущественно нервной системы, не производя заметного расстройства отправлений; другими словами, в этих примерах единственное видимое действие есть видоизменение в болезненном состоянии".

Французский врач Бюрк, занимаясь металлотерапией, заметил, что от прикладывания медных пластинок прекращаются нередко истерические судороги. Случайный разговор с медниками на одном меднолитейном заводе в Париже подтвердил его мысль; он узнал, что из рабочих этого завода, как в 1832 году, так и в 1849 г., никто не заболел холерой. Обратившись к другим медным заводам, он узнал, что в то время, когда кругом была страшная смертность, там на самых грязных улицах Парижа, где работали медники, болезни почти не было. Благоприятные сведения, полученные на запрос Бюрка от послов Poccии, Англии и других государств, привели его к убеждению, что медь в холере служит прекрасным средством как предохраняющим от заболевания холерой, так и излечивающим ее. И он издал брошюру "Du cuivre contre choléra au point de vue prophylactique et curative". Рекомендуя медь внутрь, он советует во время эпидемии носить на теле медные пластинки. "Как известно, — говорит женщина-врач Вольтке, — путем чувствительных гальванометров можно доказать, что при приложении металлических пластинок к обнаженной коже тела развивается гальванический ток. Стало быть, не невозможно, что и ток, развивающийся от приложения к телу медной пластинки, является условием проникновения в организм частиц меди".

В 1865 году, когда в Тулоне особенно свирепствовала эпидемия, Бюрк при посредстве доктора Lisle произвел снова опыты лечения медью в дозах почти гомеопатических. Из 36 больных, лечившихся у них обыкновенным образом, умерло 28 и только 8 выздоровело, а при лечении медью умерло 7, а выздоровело 25. Несмотря однако ж на то, что Парижское гигиеническое общество присудило Бюрку серебряную медаль за заслуги, оказанные им в эпидемию холеры, Парижская Академия наук, по докладу Бюрка, ограничилась испытаниями в весьма скромных размерах, оказавшихся притом неудачными. Эта неудача, впрочем, могла произойти как от несоразмерных доз, так равно и от того, что свойство болезни на этот раз, быть может, требовало не меди, а какого-нибудь иного из указанных Ганеманом и его сторонниками средств.

Картина отравления чемерицей, как известно, следующая: "Общее охлаждение с упадком сил, доходящим до коллапса, затрудненное кровообращение, обильная водянистая рвота и понос, судороги конечностей и сильная спазматическая колика". Очевидно, Ганеману хорошо были известны эти симптомы чемерицы, и он указал на нее. Она пользовалась в холере большой славой, особенно в Poccии и Америке. Полезное действие в холере чемерицы было известно еще Гиппократу, и в настоящее время обращает на себя внимание старой школы.

Арсеник, по первому отчету о холере, не был указан Ганеманом; но дальнейшее знакомство с болезнью, говорит проф. Юз, показало, что между ними существуют черты истинного "подобия", почему арсеник причислили к трем противохолерным ганемановским средствам, и он "оказался якорем спасения в самых отчаянных случаях". "Отравление мышьяком принимали за холеру не только при жизни, но и после смерти, при вскрытии", причем состояние слизистых оболочек было анатомически тождественно. "В эпидемию 1849 г. аллопаты Руссель в Эдинбурге и Дриздэл в Ливерпуле отвели арсенику главное место при лечении этой болезни, когда уже упущено время для остановки ее камфарой".

Гомеопатическое лечение холеры указанными средствами целиком рекомендовано было в последнюю эпидемию холеры (в аллопатической медицинской газете Deutsche Med. Wochenschr. за 1892 г. № 3) проф. Грейсфальдского университета, фармакологом Гуго Шульцом, сообщившим его как "свое" лечение холеры. Камфару Шульц рекомендует в том же спиртном растворе, как и гомеопаты. Вератрум — тоже в достаточно гомеопатичной дозе, две капли тинктуры на 5 унций воды, через 15-20 мин. по столовой, а для детей по чайной ложке. Мышьяк — уже вполне по-гомеопатически, в 3 гомеопатическом разведении (0,0005 на 200,0, по чайной ложке через 1/4-1/2 часа). О том же сообщено в Allg. med. Gen. Zeit. 1892, № 75 и "Вестн. общ. гигиены" 1892, XII, 123.

Как же отнеслись ко всему этому врачи? По обыкновению. Общая масса врачей результаты гомеопатического лечения холеры оставила без внимания. Д-р Bufliеr напрасно протестовал против такого отношения в "Figaro" от 8 сен. 1884 г. в статье "Аллопатия и гомеопатия в виду холерной эпидемии". "Эпидемия, которую мы теперь переживаем, — писал он, — уничтожила много надежд, разорвала много уз, разрушила много состояний, вызвав меры, которые принесли неисчислимый вред торговле и промышленности. Но особенно прискорбно, что весь этот подрыв общественного и частного благосостояния, вся тяготеющая над нами скорбь — ничто иное, как результат гадательной, шаткой и невежественной официальной медицины. Аллопатия представила нам печальное зрелище врачей, занимающих руководящее положение, которые оказались обезоруженными, став лицом к лицу с индийским бичом, как будто медицина не существовала или по крайней мере она была в своих приложениях призрачной наукой или утопией. Это настолько верно, что в ту минуту, когда я пишу эти строки, профессора Бруардель и Леребуле просят Медицинскую академию, как милость, сделать шаг вперед в изучении холеры. У них только одно: запятообразный микроб. Его преследовали во всех закоулках организма. Академия, как трибунал, судила его и признала невиновным. Если бы ему позволили взять адвоката, изощренного в тонкостях красноречия, Академия даровала бы ему права гражданства и свободного обращения на улицах Парижа. И это все. Официальная медицина продолжала топтаться на месте... Но чего же, спрашивается, недостает старой школе для разумного направления лекарственных агентов? Твердого основания для действий, верного принципа вместо ложного, замены трех слов бессильного, пришедшего в упадок правила — "противоположное лечится противоположным" (contraria contrariis curantur) — тремя словами, которые служат светочем будущего — "подобное лечится подобным" (similia similibus curantur). Идя этим путем, Ганеман поразил холеру камфарой, арсеником, чемерицей, медью, показав наполовину века раньше Бюрка, что медники совершенно неприкосновенны для этого бича и что препараты из этого металла составляют могущественное средство предохранительное и вылечивающее. И только потому, что эти полезные препараты выходят из гомеопатических аптек, систематически отталкивают благодеяния, которые они могут принести".

Без основного правила и вследствие этого без путеводителя, врачи во время эпидемии давали слабительные, не будучи в состоянии остановить вызванное ими раздражительное выделение кишок употреблением laudanum (опия) и успокаивающего эликсира во всех дозах, вызывали рвоту, и таким образом легкие заболевания, незначительное засорение кишок, превращали в холеру, повергая в ужас семейства, пользовавшиеся до того времени полным счастьем. В Сетте, где существует городское медицинское учреждение для неимущих, при помощи гомеопатических лекарств, этих прекрасных полезных средств, как их характеризует, профессор факультета в Монпелье Фонсагрив, употребленных в высоких делениях по закону подобия, мы вырвали, слышите ли, всех без исключения бедных, находившихся на нашем попечении. Вот здесь то и будут достоверные цифры, потому что они могут быть проверены мэрией; более убедительные, чем те, которые доставляют госпитали, потому что мы пользовали бедных на дому, в местах низких и сырых, без воздуха, в местах скопления заразы, миазмов, в местах сто раз более нездоровых, чем залы госпиталя. Поэтому мы не боимся предложить себя для производства опыта лечения холеры по способу Ганемана в госпиталях Парижа (если холера, — чего не дай Бог, — начнет там свирепствовать), на глазах самих профессоров факультета и их учеников, убежденные, что успех последует за нами и вызовет полную сравнительную статистику.

Если любовь к человечеству действительно наполняет сердца наших правителей, если ваша неудача не оставит и тени сомнения для наших противников, пусть они примут испытание, которое мы предлагаем, и на этом покончат с нами. Но я ставлю тысячу против одного, что угадаю, когда скажу: они притворятся глухими — не больше, не меньше, а завоевательница-холера, заступив место прусских полчищ, окончательно наполнит кладбища нашей бедной Франции, и без того уж слишком тесные".

Мы остановились так долго на холере потому, что она сыграла главнейшую роль в деле признания правоспособности гомеопатического способа лечения публикой и правительствами всех государств, даровавшими после того гомеопатии также и юридические права существования наравне с способом лечения господствующей медицинской школы, несмотря на всяческие противодействия рутинной, чиновничьей и узко эгоистичной массы ее профессионалистов врачей-аллопатов... А насколько эта профессия подобного рода свои интересы ставила выше интересов истины и стремлений правительства к выяснению ее, это видно хотя бы из таких фактов. Чтобы решить вопрос о преимуществе общепринятого аллопатического способа или нового гомеопатического лечения болезней, по распоряжению министра внутренних дел графа Перовского в Петербурге открыта была больница для чернорабочих женского пола с двумя параллельными отделениями, аллопатическим и гомеопатическим, каждое на 50 кроватей. Прием больных в то и другое отделение был безвыборный, очередной, четными и нечетными номерами, по мере вступления. Оба отделения, с 1847 по 1855, находились под контролем правительства. В результате оказалось, что общая смертность при гомеопатическом лечении самых разнообразных болезней была на 2 % меньше, больные выздоравливали настолько скорее, что была возможность гомеопатическому отделению принять больных на 3 118 человек больше, а расход на лекарства в гомеопатическом отделении оказался в шесть раз менее, чем в аллопатическом; при этом больные, благодаря быстрейшему выздоровлению, выиграли 16 225 рабочих дней. Тем не менее, однако, несмотря на такие явно преимущественные результаты официального государственного испытания, гомеопатическое отделение было тотчас закрыто, как только умер граф Перовский.

В Крымскую кампанию по распоряжению императора Николая I и при содействии лейб-медика Мандта отправлены были в Севастополь гомеопатические, в кожаных сумках, аптечки, под названием атомистических, ввиду неприязни врачей к имени гомеопатии. Аптечки выданы были врачам на руки, но как только весть о кончине государя дошла до Севастополя, аптечки, по свидетельству нашего хирурга Н. И. Пирогова, не отвергавшего гомеопатических средств, были отобраны и преданы сожжению.

Также безуспешны и по той же причине были попытки Государя-освободителя ввести, при участии известнейшего в Европе врача-гомеопата Грауфогля, преподавание гoмeoпaтии в Гельсингфорском университете в Финляндии.

Все это, разумеется, лишь незначительные отзвуки того общего отрицания и противодействия, которые гомеопатия встретила со стороны врачей господствующей школы. Тем не менее, дело развития и признания гомеопатии обществом шло своим неизменным и неуклонным ходом вперед. В России начали создаваться общества последователей новой системы лечения, в Петербурге устраивается прекрасная гомеопатическая больница, для постройки которой по соизволению Государя Императора Александра III уступлено было казной большое место по Лицейской улице и передано свыше 50 тысяч капитала, собранного инженерами путей сообщения для постройки больницы имени Императора Александра II. Поэтому гомеопатическая больница и устроена в память этого Государя и с кроватями в ней имени Государя, Государыни-Императрицы и Государя -наследника. Врачам-гомеопатам этой больницы предоставлены права государственной службы.

В Европе гомеопатические больницы существуют во многих городах — в Лондоне, Париже и других. Во многих городах имеются уже кафедры гомеопатии и ведется систематическое преподавание гомеопатии студентам и врачам при гомеопатических больницах и госпиталях.

В Соединенных Штатах Америки, где свобода научного преподавания в университетах, в противоположность Европе, мало связана опекой верховенствующей медицинской бюрократии, гомеопатия получила очень широкое распространение. В Штатах существует более 160 обществ последователей гомеопатии, расходующих громадные суммы на больницы и гомеопатические университеты, 221 госпиталь с 6000 кроватей, 21 гомеопатических медицинских факультетов, 30 гомеопатических медиц. периодических изданий. Университетские коллегии и институты гомеопатов вполне приспособлены для самой основательной научной и практической подготовки поступающих туда студентов-медиков. Прекрасные результаты гомеопатического лечения в больницах, в особенности громадного Нью-Йоркского гомеопатического госпиталя для душевнобольных, вмещающего свыше 800 кроватей, приобрели такую известность, что и другие штаты государства ходатайствуют об открытииу них подобных же больниц, а правительство, оценивая пользу этого заведения, почти ежегодно ассигнует новые суммы на расширение его деятельности. Насколько гомеопатия уже популярна в Америке и насколько она приобрела там права гражданства, об этом может хорошо говорить факт создания и постановки в прошлом 1900 г. памятника Ганеману в столице государства Вашингтоне на средства, собранные пожертвованиями (около ста тысяч) в государстве. При этом постановлением Сената С.-Штатов для постановки памятника Ганеману отведено одно из лучших мест столицы и ассигновано из государственного казначейства в фонд на постройку памятника четыре тысячи долларов. Деньги эти ассигнованы государством не просто как пособие, но как справедливая дань признательности и уважения великого государства мировому гению. Открытие памятника было приурочено к 56-му съезду американских врачей-гомеопатов и состоялось 21 июня 1900 года в присутствии президента С.-Штатов Мак-Кинлея, окружного и местного представительства, администрации и многочисленной публики. Торжество было открыто речами членов строительного комитета, официально представивших сооружение Институту американских гомеопатов, после чего председатель последнего, сделавши очерк жизни и трудов Ганемана, предоставил памятник национальному покровительству и передал его государственной столице в лице присутствовавших правительственных депутатов. Из них Государственный прокурор отвечал на это предложение горячей речью, вызвавшей энтузиазм слушателей. "Бывают торжества, — сказал он между прочим, — и в сфере мирной, трудовой жизни, которые заслуживают одинаковой славы с победами на полях брани. Здесь в этом же парке высится статуя великого воина, солдата трех больших походов, представителя воинской доблести нашей страны. По другую сторону стоит монумент великого гражданина и оратора, истолкователя и защитника конституции... А тут, вполне у места, ваш Институт поместил этот памятник не воину или сенатору, но ученому мужу, великому реформатору-врачу. И лавры славы с одинаковым блеском украшают чело всех этих — воина, гражданина и ученого. Только одно может делать человека достойным славы, это когда он трудился не ради своекорыстных интересов, но в интересах своей страны, человечества и всего мира, и вот эти три человека заслужили такую славу.

Заслуга Ганемана в том, что он ниспроверг ошибочные представления и нашел истину; показал дело не так, как в него веровали, но каким оно есть. Слава его не в том, что он стал родоначальником школы гомеопатов, но в том, что он рассеял туман заблуждения и раскрыл тайну природы, признанную правильной всем светом, безотносительно к школе.

Он не придавал значения философическим догматическим положениям или произвольным учениям, где дело касалось неизвестного в науке. Ганеман, подобно Дарвину и всем современным десяти тысячам гомеопатов испытателей, веровал, что истину нужно искать путем опыта и наблюдения, и в этом веровании он встретился с противодействием и преследованием. Не в одном только Иерусалиме, оказывается, пророки побивались камнями: преследованиям за истину подвергался и этот человек.

Я не буду входить в рассуждения, почему Гомеопатический институт соорудил, а Соединенное правительство дало на то свое согласие; здесь у нас монумент человеку, который никогда не видел Америки. Это свидетельствует только, что дело, совершенное Ганеманом, и слава, им приобретенная, признаются принадлежащими не одной Германии, но всему свету. И я имею честь поздравить членов Американского Гомеопатического института, что это превосходное их сооружение нашло себе место в столице нашего государства.

Поколения нашего народа будут останавливаться и смотреть на эту статую. Они увидят фигуру юноши студента, склонившегося в задумчивости над своей книгой; фигуру ученого, производящего свои опыты; фигуру мудрого наставника, поучающего своих учеников; величественную, благородную, кроткую фигуру великого человека, положение которого здесь сегодня, в виду тех преследований, которыми он подвергался, заставляет нас уверовать, что поговорка "правда вечно на эшафоте, а кривда всегда на троне" более не может иметь места, так как здесь правда возведена на трон перед глазами американского народа, который вечно будет воздавать Ганеману заслуженную им бессмертную славу”.

Из других стран, памятники Ганеману воздвигнуты также в Кётене, Лейпциге и Париже.

Но может быть все это недостаточно еще говорит о значении созданной Ганеманом системы лечения? Тогда обратимся еще к свидетельствам ученых-специалистов современников Ганемана, говоривших и писавших о нем в самый разгар ожесточенного преследования его своекорыстной медицинской рутиной и слепой предубежденностью.

Так, профессор Бишоф в 1819 году писал: "Доктор С. Ганеман своей сорокалетней деятельностью на поприще врачебной науки приобрел себе славное имя”. Профессор Пухельт в 1820 г.: "Все это не должно заставлять нас относиться несправедливо к человеку, которого мы не можем не признать в высшей степени проницательным, последовательным и стойким, который еще прежде, до изобретения своей системы, действовал с честью на поприще медицины, и который, по нашему мнению, в самой этой системе затрагивает такие вопросы, которые, конечно, будут когда-нибудь признаны научною медициною”... Профессор Ведекинд 1825 г.: "Ганеман известен мне, как опытный, ученый и гениальный врач. Узнайте, господа, мнения о нашей науке и о нас самих Ганемана, старого, ученого, опытного, разносторонне образованного и знаменитого врача"... Д-р Гросс в 1825 году: "Гомеопатия сделается чрезвычайно высокой составной частью медицины и будет служить сокровищницей возвышенных и оригинальных мыслей"... Д-р Науман в 1825 году: “Немецкие врачи с удовольствием воздали честь Ганеману, как испытанному мыслителю”... Д-р Урбан: "За ним на все времена останется неоспоримая заслуга, заключающаяся в том, что он заставил обратить внимание на чистые целебные силы лекарств и тем проложил дорогу к разумной и опытной разработке фармакологии". Профессор Ризе в 1833 году: "Совершенно ошибочно смотреть на гомеопатию как на явление маловажное. Нужно изучить ее в ее литературе, обнимающей свыше 300 томов за и против, из коих нельзя найти ни одного в университетских библиотеках. Ни одна эфемерная секта не обладала такой литературой". Теперь эта литература насчитывает тысячи томов. Профессор Эшенмейер в 1834 году: "Сделано так много, что мы можем только с удивлением смотреть на этот исполинский ум, возымевший мысль преобразовать медицину и показавший примером, как это сделать... Гомеопатия вся основана на опыте и отрицать это значит выказывать невежество, предубеждение, лень или страх перед новой системой. Гомеопатия была основана человеком, имеющим право вести врачей по новому пути". Профессор Маршаль де Кальви, один из выдающихся во Франции, пишет: "В фармакологии нашей официальной школы нельзя отыскать ничего удовлетворительного по предмету специфических средств и их положительных действий. Всеми нашими познаниями в этом отношении мы обязаны трудам гомеопатов. У так называемых легитимных врачей, начиная с Гиппократа и до наших дней, мы ровно ничего не находим". Знаменитый в свое время Бруссе, в 1833 г.: "Человечество должно быть признательным Ганеману за победы, которые его система одержит над теми, кои чужды здравого смысла"... Флетчер, известный проф. Эдинбургского университета, в своих записках "Elements of General Pathology" 1835 года: “Книга Ганемана ("Органон") оригинальна и интересна, и выказывает на каждой странице более размышления, чем проявляют ее критики в продолжение всей своей пятидесятилетней жизни"... Д-р Джон Форбз в аллоп. жур. Medical Review за 1846 г.: “Всякий, кто потрудится рассмотреть гомеопатическое учение, как оно изложено в творениях Ганемана и многих из его последователей, должен сознаться, что система эта не только гениальна, но опирается на весьма значительное количество фактов и опытов, собранных в полный свод учения с замечательным искусством и по-видимому вполне добросовестно"... Копп, один из самых известных германских врачей, в 1832 г. писал: “Кто с самого первого появления Ганемана и до настоящего времени беспристрастно следил за его деятельностью как писателя, наставника, основателя и учителя своей собственной школы, тот не может не признавать гениальный дух исследования, умозрительную своеобразность и мощную силу ума этого человека. Его заслуги относительно более подробного изучения специфических сил лекарств и степени восприимчивости человеческого организма к этим последним никогда не будут забыты"... Известный фармаколог Перейра: "Гомеопаты совершенно справедливо утверждают, что изучение действия лекарств на здоровых есть единственный путь для определения их чистых патологических действий"... Знаменитый хирург проф. Листон, в медиц. журнале "Lancet", описав подробно излечение им нескольких случаев рожи с помощью гомеопатических средств, говорит: "Конечно, мы не в состоянии сказать положительно, каким образом совершается такое действие, но оно происходит как бы по волшебству; однако же, если мы излечиваем наших больных, мы не в праве осуждать основания лечения. В данных случаях лекарства были назначены в гораздо меньших дозах, чем обыкновенно это делается; их благотворное действие, как мы сами видели, не подлежит сомнению"... Труссо, первый из французских авторитетов по терапии, пишет: "Когда Ганеман возвестил свой принцип similia similibus curantur, он доказал свое положение фактами, взятыми из практики самых просвещенных врачей. Под руководством гомеопатов образовались в Германии общества для пересмотра лекарствоведения. Все лекарства испытаны на здоровых врачами, которые, правда, не всегда сумели избежать систематических иллюзий, но которые, наделенные значительной долей терпения и внимательной наблюдательностью и всегда производя свои опыты простыми веществами, создали чистое лекарствоведение, откуда добыто очень много ценных сведений о специальных лекарствах и о разнообразных характеристических особенностях их действия, с которыми слишком мало знакомы во Франции. Опыт доказал, что многие болезни излечиваются средствами, по-видимому, действующими таким же образом, как и болезнетворная причина, против которой, они назначаются"... Д-р Миллинген, английский военный врач, пишет: "Уже одна надежда избавить общество от язвы пичканья лекарствами должна была бы побудить нас относиться с признательностью к исследованиям гомеопатов. Невзирая на гонение, которому в настоящее время подвергается гомеопатия, всякий здравомыслящий и беспристрастный человек должен убедиться, что изучение и применение ее сулит важный переворот в медицине”. Известный немецкий историк медицины, д-р Гиршель: "Если бы старые противники гомеопатии дали себе труд убедиться в успехах, которые она сделала в теории и практике со времени Ганемана, они не пережевывали бы вечно тех упреков, которые делались гомеопатии в начале ее существования; упреки и тогда были основательны в редких случаях; теперь же они убедились бы, что гомеопатическое лечение не эмпиричное, но рациональное в полном смысле этого слова, научно, и главное требует не механического лечения симптомов, а полного врачебного исследования и размышления, чтобы найти действительное средство"...

III

Теперь рядом с подобного рода отзывами авторитетнейших представителей медицинского мира в пользу гомеопатии как разумного, научного и благодетельного для человечества способа лечения, необходимо взглянуть на состояние той аллопатической медицины, в заколдованном кругу которой пребывает масса врачебного мира, отрицающая гомеопатию в ослеплении своего неведения, предвзятости или непонимания отрицаемой ими системы лечения.

Недавно наша отечественная коллегия аллопатов была взбудоражена горячей исповедью своего сочлена, д-ра Вересаева, опубликовавшего свои "Записки врача" сначала в журнале "Мир Божий", а затем в отдельной книжке. "Записки врача" — это вопль измученной неудачами души единого из малых сих, тех рядовых работников медицинского дела, которые, обученные и воспитанные в известных односторонних воззрениях и направлении аллопатической школы, ежегодно массами выпускаются в публику из университетов совершенно непригодными для той роли, для которой предназначены врачи.

"С самого поступления моего на медицинский факультет,— пишет Вересаев, — и еще более после вступления в практику, передо мной шаг за шагом стали подниматься вопросы, один другого сложнее и тяжелее. Я искал их разрешения в врачебных журналах, в книгах, — и нигде не находил"... "В лечении болезней меня поражало чрезвычайная шаткость и неопределенность показаний, обилие предлагаемых против каждой болезни средств — и рядом с этим крайняя неуверенность в действительности этих средств...

...То и дело мне теперь приходилось узнавать вещи, которые все больше колебали во мне уважение и доверие к медицине... Фармакология знакомила нас с целым рядом средств, заведомо совершенно недействительных, и тем не менее рекомендовала нам употреблять их...

...Профессор сообщал нам все это с самым серьезным и невозмутимым видом; я смотрел ему в глаза, смеясь в душе, и думал: ну, разве же ты не авгур? И разве мы с тобой не рассмеялись бы, подобно авгурам, если бы увидели, как наш больной поглядывает на часы, чтобы не опоздать на десять минут с приемом назначенной ему жиденькой кислоты с сиропом?..

...Чем больше я теперь знакомился с текущей медицинской литературой, тем все больше утверждался в своем решении. Передо мною раскрывалось нечто ужасающее. Каждый номер врачебной газеты содержал в себе сообщения о десятках новых средств, и так из недели в неделю, из месяца в месяц; это был какой-то громадный, бешеный, бесконечный поток, при взгляде на который разбегались глаза: новые лекарства, новые способы введения их, новые операции, и тут же — десятки и сотни... загубленных человеческих здоровий и жизней. Одни из нововведений, как пузыри пены на потоке, вскакивали и тотчас же лопались, оставляя за собой один-другой труп...

...Между тем, история медицины показывает, что теперешняя наука наша, несмотря на все ее блестящие положительные приобретения, все-таки больше всего, пользуясь выражением Мажанди, обогатилась именно своими потерями...

Мое положение оказывается в высшей степени странным. Я все время хочу лишь одного — не вредить больному, который обращается ко мне за помощью; правило это, казалось бы, настолько элементарно и обязательно, что против него нельзя и спорить; между тем, соблюдение его систематически обрекает меня во всем на полную неумелость и полный застой...

...Созданием бактериологии закончилась великая эпоха капитальных открытий в области медицины, и наступило временное затишье. И как всегда в такие времена, голову поднимает эмпирия, и практика наводняется целым морем всевозможных новых средств, без конца и без перерыву предлагаются все новые и новые химические вещества, — анезин, козаприн, голокаин, криофин, мидрол, фезин и тысячи других; больным впрыскивают самые разнообразные бактерийные токсины (яды) и антитоксины, вытяжки из всех мыслимых животных органов; изобретаются различнейшие операции, кровавые и некровавые. Может быть от всего этого урагана для нас и останется много ценных средств, но ужас берет, когда подумаешь, какой ценой это будет куплено, и жутко становится за больных, которые, как бабочки на огонь, неудержимо стремятся навстречу этому урагану...

...Наша наука в теперешнем ее состоянии очень несовершенна; мы многого не знаем и не понимаем, во многом принуждены блуждать ощупью... Уж и теперь среди антропологов и врачей все чаще раздаются голоса, указывающие на страшную однобокость медицины и на ее сомнительную пользу для человечества...

...Мне приходится теперь перейти к вопросу, на который возможен только один, совершенно определенный ответ. Здесь грубо и сознательно не хотят ведаться с человеком, приносимым в жертву науке, — "Во имя грядущего льется здесь кровь, Здесь нет настоящего — к черту любовь!"

...Некий д-р Кох напечатал брошюру "Aerztliche Versuche an lebenden Menschen" (врачебные опыты на живых людях), которая доказывает, что живосечения уже давно переступили через порог наших больниц, — другими словами, что в современных больницах делаются опыты над живыми людьми, похожие на лабораторные живосечения низших животных.

...Факты эти документально засвидетельствованы самими их виновниками..."

Об этих фактах немного ниже.

"Но какое же это свидетельство?" — скажут может быть. Ведь Вересаев говорит, что он маленький человечек в медицинском мире, всего только "обыкновеннейший средний врач, с средним умом и средними знаниями" и пр. Что же это за авторитет такой?

Допустим, что и так, и послушаем поавторитетнее экспертизу руководящей специальной прессы и признанных профессоров и академиков.

"Слышны жалобы на то, говорит — Allgem. Wien. Med. Zeit., — что медицина ознахарилась и на то, что в глазах публики врачи утратили свое достоинство. Но кто же в этом виноват, как не они же сами? Публике пользы никакой не приносит ни самая блестящая диагностика, ни самое изящное окрашивание бактерий: цель врачебной науки не заключается в определении, а в исцелении болезни".

"Прежде всего здесь должна быть речь о том величайшем шарлатанстве, — говорит другая газета Wiener Medic. Wochenschrift (1872 г. № 44), — которому учат первосвященники врачебной науки своих учеников, хотя они сами и лучшие из врачей совершенно ему не верят,— я подразумеваю сказки так называемой фармакологии... Наверно девять десятых содержания этой новейшей фармакологии, которую еще и теперь преподают в университетах, о которой пишут объемистые книги, которые учащиеся принуждены учить почти наизусть, принадлежат к области преданий и сказок и являются остатком прежней веры в колдовство. Что еще до сих пор все более и более стараются возможно более расширить эту область и увеличить это царство колдовства, об этом свидетельствуют во множестве появляющиеся объявления о вновь изобретенных лекарствах, которые мы встречаем во всех медицинских журналах (!!) с похвальными отзывами аптекарей и удостоверением врачей в их непогрешимости".

"Современная, фармакология, — писал2 д-р Е. Котляр, преподаватель фармакологии в Петербургской медицинской академии, — находится в бесцветном, если не бесполезном, и во всяком случае неестественном ее положении на медицинском факультете... грозящем свести в конце концов пользу современной фармакологии для медицины буквально к нулю...". "Дело стоит так, — говорит Котляр, — что в учено-профессорских сферах до сих пор находятся в “полной невыясненности”, как нужно разуметь даже самые слова "фармакология" и "лекарство".

Соглашаясь с д-ром Котляром, проф. фармакологии С. А. Попов точно также констатирует3, что до сих пор "даже не указано с необходимой ясностью, что следует понимать под словом "фармакология" хотя бы в тесном смысле этого слова, какие при ее преподавании должны преследоваться цели, чисто ли теоретические (биологические) или же практические, т. е. ознакомление студентов с правильным, основанным на точных научных данных, применением лекарственных веществ у постели больного". Вообще "в настоящее время всеми признается, что современная экспериментальная фармакология не соответствует целям практической медицины, ибо она не научает студентов знанию и искусству применять лекарственные вещества у постели больного, т. е. иначе сказать, не удовлетворяет одной из главнейших целей университетского врачебного образования".

"В области медицины, — говорит проф. Скворцов4, — и до сих пор еще старые традиционные, эмпирические и схоластические воззрения и основанные на них действия находят ceбe обширное поле приложения — где по невежеству, где по косности, где даже по необходимости. В громадном большинстве случаев до сих пор врач -практик... по сущности своих воззрений мало чем отличается от знахаря, хотя в качестве ученого знахаря он располагает громадным арсеналом всевозможных снадобий, размещенных по рубрикам narcotica, drastica, febrifuga, expectorantia и проч"...

"Вряд ли будет преувеличением, — пишет проф. Никольский5, — если мы современную медицину приравняем с алхимией, давшей в свое время много химии, но отнюдь не создавшей научной химии... Лечение (нехирургическое) представляет всего более недоразумений и отступлений от желательного в самых скромных размерах. В настоящее время, как было сказано, мы еще не имеем сколько-нибудь твердой и надежной почвы для весьма желательного индивидуализированного лечения". Рекомендуемые средства "обыкновенно оказываются далеко не всегда пригодными для врачебных целей, вследствие главным образом отсутствия какого-либо намека на наше знание условий целе6ных их действий".

"Три недели, как начались лекции, — читаем мы в одном из писем нашей знаменитости, проф. Боткина, к д-ру Белоголовому6, — из всей моей деятельности — это единственное, что меня занимает и живит, остальное тянешь как лямку, прописывая массу почти ни к чему не ведущих лекарств. Это не фраза и дает тебе понять, почему практическая деятельность в моей поликлинике так тяготит меня. Имея громаднейший материал хроников, я начинаю вырабатывать грустное убеждение о бессилии наших терапевтических средств. Редкая поликлиника пройдет мимо без горькой мысли, за что я взял с большей половины народа деньги, да заставил ее потратиться на одно из наших аптечных средств, которое, давши облегчение на 24 часа, ничего существенно не изменит. Прости меня за хандру, но нынче у меня был домашний прием, и я еще под свежим впечатлением этого бесплодного труда"...

Профессор Al. Pribram в своих "Основах терапии" (лекции, читанные в Парижском университете в 1894-5 гг., стр. 9-10) говорит, что он считает "важным принципом" назначения лекарств стараться "прописывать лекарства не в самой приятной форме, а наоборот в неприятной форме, дабы больной по достижении эффекта был рад, что может прекратить лекарство", — все это в виду того обстоятельства, что "средства, к которым больные легко привыкают, вследствие этого привыкания, могут причинить большой вред"... Вообще превосходные рекомендации средств своего лечения и хорошее наставление больным, как им следует относиться к этим средствам!

Полагаем достаточно и этого, чтобы надлежаще судить о состоянии той медицины, которая занимает господствующее положение и властно распоряжается народным здоровьем в государстве... Представляя собой учреждение, находящееся, как видно из этих отзывов ее представителей, в положении совершеннейшего банкротства, эта господствующая медицина еще властвует исключительно благодаря обману и насильственному замалчиванию ее печатью насущных вопросов медицинского дела, могущих иметь благотворное реформирующее на него влияние. "Предлагаемые мною "Записки", — пишет Вересаев, — вызвали против меня бурю негодования: как мог я решиться в общей печати, перед профанами, с полной откровенностью рассказывать все, что переживает врач"... Все боятся, что если поднимать и обсуждать подобные вопросы, то это может подорвать доверие к врачам.. А между тем, это систематическое замалчивание сделало и продолжает делать очень недоброе дело: благодаря ему нет самого главного — нет той общей атмосферы, которая была бы полна сознанием насущной, неотложной надобности их разрешения... По поводу моих "Записок" мне приходилось слышать от врачей возражения, которые я положительно не решаюсь привести, до того они дики и профессионально эгоистичны"...

Все это делает совершенно ясным, почему и такой жизненный, жгучий и безусловно важный в научно-практическом отношении медицинский вопрос, как вопрос о гомеопатии, ставящей систему лечения болезней на совершенно иных основаниях, чем какими она держится в господствующей школе, систематически замалчивался и извращался нашей руководящей медицинской печатью и от взоров врачей тщательно скрывалась и скрывается истинная его сущность...

Разительным тому примером хотя бы автор "Записок врача", д-р Вересаев. Ведь на что уже это добросовестнейший пытатель истины и искреннейший искатель правды, говорящий о болезни своей медицины только от избытка переполняющих его сердце чувств справедливого негодования, недоумения, печали. Но что же он узнал из "всех своих книг и журналов" о гомеопатии, которая могла бы разрешить немало недоуменных для него вопросов? Ни на йоту более того, чему обыкновенно учила врачей о гомеопатии и гомеопатах газета "Врач". Никакого проблеска не видно, что он хотя подозревает о существовании таких источников, таких книг и журналов, откуда можно было бы почерпнуть более верные сведения о гомеопатии, чем одни тенденциозные реляции о ней "Врача". Гомеопатия, вторит как эхо за "Врачом" д-р Вересаев, есть "обман общества", а гомеопаты — "мудрецы, которые с легким сердцем все бесконечное разнообразие жизненных процессов втискивают в пару догматических формул". И чуть только дело коснулось до гомеопатии, речь Вересаева всецело проникнута духом такой же непомерной предвзятости и самомнения, какими всегда проникнут "Врач", когда он говорит о гомеопатах и их способе лечения... "Теперешняя, — говорит Вересаев, — бессистемная, сомневающаяся научная (!!) медицина, хотя и несовершенна, но все-таки она неизмеримо полезнее всех выдуманных из головы систем и грубых эмпирических обобщений — гомеопатов, кнейпов, кузьмичей"... Не явно ли это предвзятое суждение, на веру позаимствованное из тенденциозного катехизиса "Врача"!... Всю силу искреннего своего убеждения положил автор "Записок" Вересаев на то, чтобы показать своим читателям, что его медицина в научном отношении совершенный нуль и полное ничтожество, что в ней нет ничего верного и никакой научности, а тут чуть только речь зашла о гомеопатии, медицина — нуль, медицина — ничтожество стала сразу громадной положительной величиной, стала вне всякой аппеляции "научной". Весь пыл своей энергии употребил Вересаев на то, чтобы убедить общество, что ему уже давно пора перестать мириться с безобразиями медицины и немедленно же "принять собственные меры к ограждению своих членов от ревнителей науки, забывших о различии между людьми и морскими свинками", а теперь вдруг эта наука ("проклятая наука", восклицал Вересаев) с ее ревнителями и оказывается добродетелью во плоти, оказывается неизмеримо (!) полезнее (!) гомеопатии — той гомеопатии, которая никогда не имела принадлежащей медицине Вересаева привилегии оставлять поле своей лечебной деятельности усеянным одними трупами и походить на живодерню... И в таком ослеплении своей предвзятостью Вересаев совершенно не замечает того, что то общество, которое он так энергично приглашает восстать против своей якобы научной медицины, уже восстало и восстает, и, восставая, требует заменить медицину Вересаева — horribile dictu! — гомеопатией... Так, в 1897 г. германское общество потребовало от правительства через своих представителей в прусском парламенте признания за гомеопатией прав на одинаковое с господствующей медициной внимание со стороны Министерства народного просвещения и учреждения кафедры гомеопатии в германских университетах. И министр вынужден был заявить, что правительство не намерено впредь устанавливать столь нежелательное германскому обществу неравенство каким-нибудь преимущественным покровительством господствующей медицине. Такое же точно требование предъявлено в 1900 г. народными представителями в ландтаге Баварии, и министерство обещало считаться с ним. Тоже самое в Вюртембергском королевстве, где в палате представителей министр внутренних дел фон Шмидт отвечал на требования о введении в экзаменационную программу медиков знания гомеопатии следующими словами: "Не подлежит ни малейшему сомнению, что теперь нельзя уже отделываться от гомеопатии простым словечком "суеверие" или "предрассудок". Я должен признать как факт, что учение гомеопатии входит все в более обширное и широкое распространение во всех слоях населения и особливо в таких классах, которые отличаются образованием и высоким социальным положением; и можно смело сказать, что гомеопатия именно завоевала себе позицию как определенная отрасль медицины. Я пойду еще далее и скажу, что учение гомеопатов благотворно подействовало на развитие медицины в том смысле, что способствовало очищению ее от накопившихся нечистот. С этой точки зрения и в виду все большего распространения гомеопатии в стране, королевскому правительству придется серьезно взвесить свое отношение к гомеопатии. Но уже и сегодня для меня неопровержимо ясно, что как во всех других областях, так и здесь, должно быть исключено всякое преследование". Эта речь министра неоднократно прерывалась знаками одобрения и заключительные его слова встречены были аплодисментами. Вследствие этого ходатайства издан был 20 апреля 1888 г. циркуляр Королевского Минист. вн. дел об испытаниях для поступающих на государственную службу и на должность судебного врача, коим предписывается при экзаменах на государственную медицинскую службу требовать от кандидатов знания оснований гомеопатии в указанном размере. И наконец, в настоящем 1901 г. большинством представителей Вюртембергской палаты (43 голосами против 31) было постановлено учредить кафедру гомеопатии в Тюбингенском университете...

Почему же проглядел все это Вересаев? Как он не сообразил надлежащего смысла подобного рода фактов и событий и игнорирует все это? Очевидно, как и почему. Вересаев ученик медицинской школы, тщательно закрывающей глаза и уши на все, что неприятно ее самолюбию и честолюбию, и своей тенденциозностью извращающей в своих воспитанниках и здравый смысл, и чувство правды... И вот так, подобно Вересаеву, воспитываются университетами и медицинской прессой тысячи юношей, будущих врачей.

Молодежь, разумеется, слышит о гомеопатии, интересуется ею, видя ее распространение и слыша о ее успехах. Но кто же из этой молодежи узнавал о гомеопатии от своих учителей и руководителей иное что, кроме одного глумления, насмешки и т. п.проявлений тенденциозной предвзятости и нетерпимости? Все доброе, все хорошие отзывы о Ганемане и его учении тщательно прячется ими под спуд, а на место того на свет Божий выставляются одни лишь измышления злобы, ненависти и предвзятой тенденции, способной внушить публике и врачам одно недоброжелательство и нетерпимость. И разумеется, как это видно по Вересаеву и тысячам его коллег, их учителя достигли цели. Наша российская газета "Врач" до того успела в своих воспитательных стремлениях в этом направлении, что врачи-аллопаты считают унижением своего "научного" (какова величина этой научности достаточно видно из представленных выше аттестаций) достоинства даже велосипедную езду совместно с врачом-гомеопатом или получение от него денежных пожертвований в кассу недостаточных студентов... Едва ли кто из непричастных к медицинскому миру поверит, что прославленная медицинская этика доведена до такого позорного измельчания и опошления ее идеалов!..

Ганеман, по словам биографа7, много лет служил предметом очень злобных преследований своих товарищей за его беспощадные, хотя и совершенно справедливые и спокойные разоблачения недостатков современной ему медицины. Врачи, как и все люди вообще, не терпят выслушивать правду, когда она неприятна, и с неудовольствием встречают всякое открытие, грозящее подорвать их авторитет в глазах публики. Господствующая практика представляла полнейший хаос и смешение всевозможных систем... Ганеман, порицая старую медицину, предлагал взамен новые принципы, но они были слишком преждевременны. Призыв Ганемана испытать лечение болезней путем similia similibus посредством подобно действующих средств, казался революционным и абсурдным, причем было упущено из внимания, невзирая на указание самого Ганемана, что этот по-видимому новый, потому что забытый принцип во все времена уже практиковался в медицине, что он лежит в основе многих специфических методов лечения и что он рекомендовался уже многими знаменитостями, но только что он никогда ясно не проникал в сознание медицинского мира. Но вместо серьезных опровержений, оппоненты его предпочитали прибегать к личным нападкам и старались очернить его личность и обвиняли его в корыстолюбии... Но затем с появлением его книги "Органон", "противники Ганемана увидели, что имеют дело с гигантом, мощно потрясающим столбы старой медицины и бесстрашно вызывающим бойцов на жизнь или смерть. Нужно было защищать многовековые традиции и выдержать борьбу за собственное существование, потому что публика, введенная в курс дела самими противниками Ганемана, стала уже понимать всю нерациональность и даже всю опасность господствующих способов врачевания, а успехи гомеопатического лечения и убедительность рассуждений и доводов Ганемана все сильнее привлекали к нему и к его учению симпатии публики. Приверженцы старых традиций и неизменной рутины инстинктивно сплотились воедино для уничтожения опасного и ненавистного врага, и теперь на него посыпался буквально залп из всех неприятельских орудий. Принцип выбора специфических средств для каждого случая болезни или, как он теперь стал называться, гомеопатический закон подобия отвергался и отрицался как абсурд, не требующий ни проверки, ни опровержения, ни доказательства. Испытание лекарств на здоровых людях подвергалось осмеянию и искажению, а малость доз, достаточных для требуемого импульса гомеопатического лекарства, давала обильную пищу зубоскальству и издевательству.

Огонь открыл берлинский проф. Геккер, обрушившийся в 1810 г. на "Органон" со всей страстностью лично раздраженного врага; за ним последовали многие другие, не щадя никаких средств для умаления заслуг Ганемана как ученого и унижения его достоинства как человека. И вот, в самый разгар неприятельского огня, мы видим Ганемана, спокойно появляющегося в главной квартире ожесточенных и озлобленных противников и предъявляющего право на преподавание своего учения в стенах университета! Но для осуществления этого права он должен был официально защитить диссертацию перед медицинским факультетом.

Можно себе представить всю сенсацию такого смелого и открытого наступления Ганемана в то самое время, когда возбуждение страстей против него достигло своей наивысшей точки! Врачи злорадствовали, потому что еще ни разу не имели случая соразмерить своих сил в правильном единоборстве с своим ученым противником, и зная господствующее настроение, с уверенностью ожидали его торжественное поражение.

Горько же было их разочарование.

Ганеман представил историко-медицинскую монографию на латинском языке "О геллеборизме древних".

Ганеман давно уже был известен как основательный знаток древних и новейших языков, но особенно в этой работе, потребовавшей изучения несчетного числа древних источников, он прямо удивляет читателя своими богатейшими знаниями греческого и латинского, а также и арабского языка, и обнаруживает самое близкое знакомство не только с медицинскими авторами, но также и со всеми классическими писателями древности.

Такая обширная эрудиция и начитанность, в связи с логической убедительностью доказательств, ставят эту работу в число выдающихся во всей медицинской литературе. Оппоненты его не знали даже, что и как возражать, и должны были против воли признать все превосходство Ганемана на ученом поприще, а декан факультета профессор Розенмюллер не мог воздержаться от выражения своего одобрения и удивления.

Блестящей защитой своей диссертации 12 июня 1812 г., Ганеман сделался Magister legens, что равносильно теперешнему званию приват-доцента. Теперь заветная мечта его осуществилась: он получил право официального преподавания; а преподавать ему хотелось не с тем, чтобы проповедовать искусственные теории или выдуманные гипотезы, подобные всем предшествовавшим и построенные на метафизических соображениях о том, что такое душа и тело, что такое болезнь и здоровье, жизнь и смерть, материя и сила — о, нет! Он был враг всякого умствования и резонерства и ясно сознавал, что на зыбком песке спекулятивных теорий не может быть воздвигнуто прочное здание рациональной терапии.

Он сгорал желанием передать товарищам результаты своих с лишком 20-летних опытов и наблюдений над усовершенствованием медицинского искусства, которые сводились теперь к следующим четырем положениям: 1) изучать действие лекарств в свете испытания их на здоровых людях; 2) применять таким образом изученные лекарства у постели больного на основании гомеопатического принципа, т. е. лечить болезни такими лекарствами, которые сами вызывают у здорового человека подобные болезни; 3) употреблять лекарства, выбранные по этому принципу в малых дозах, т. е. в таких приемах, которые уже не в состоянии проявить свое болезнетворное действие, руководствуясь в вопросе о дозе не рассуждениями, а клиническим опытом и наблюдением; и 4) назначать каждое избранное средство порознь, в простом виде, а не в смеси со многими другими. Эти четыре принципа, по его глубокому убеждению, должны были лежать в основе рациональной и успешной терапии, и они-то и составляют целое, здоровое и неизменное ядро того метода лечения, которое со времени появления "Органона" стало называться "гомеопатией", и именно этот метод он и стал теперь преподавать... Вокруг него сгруппировались талантливые и любознательные ученики, в числе которых были и юные студенты и седовласые практические врачи, жаждавшие света просвещения. Он открыл курс лекций об "Органоне", которые он читал два раза в неделю, и кроме того сейчас же образовал кружок для испытания лекарств, к которому примкнули не только медики, но и студенты юридического, философского и теологического факультетов.

Испытатели принимали лекарственные вещества, не зная их названия, и затем приносили Ганеману свои дневники, в которых записывались наблюдения их о действии испытуемого средства на разные части и отправления их организма. Ганеман переспрашивал каждого из них лично, сравнивал показания разных испытателей между собой и с своими собственными наблюдениями и, убедившись в надежности и достоверности полученных симптомов, вносил их в так называемый "патогенез" данного лекарства, т. е. в собрание тех болезненных симптомов и явлений, которые лекарственное вещество вызывает в здоровом организме.

Таким образом, он был в состоянии уже в первый год своего пребывания в Лейпциге выпустить 1-ю часть своего "Чистого лекарствоведения", названного "чистым" потому, что оно представляет простое, правдивое и точное описание фактов и наблюдения над действием лекарств на человеческий организм, без всякой примеси гипотезы, теории или толкования о внутренней сущности механизма такого лекарственного действия. Вслед за первой частью явились потом последовательно в течение нескольких лет еще 4 части, а также повторные издания с значительными добавлениями и исправлениями прежних частей этого труда, заключающего в себе богатейшие сведения о с лишком 60 лекарственных средствах.

Рядом с усердным преподаванием и неутомимым испытанием лекарств он ревностно занимался частной практикой и благодаря своим удивительным излечениям с каждым годом приобретал все бóльшую известность. Ученики его также применяли гомеопатический метод в своей практике; конечно, тоже получали выдающиеся случаи излечений, и таким образом способствовали успеху распространения гомеопатического лечения.

В первое время его пребывания в Лейпциге, благодаря его блестящему завоеванию прочной и выгодной для себя позиции в университете, враги его находились в выжидательном положении и искали более удобного момента для нападения. Но по мере того, как практика его разрасталась и моральное его влияние на студентов и врачей увеличивалось, злобные и завистливые инстинкты медицинской толпы становились все злее и враждебнее. А неуклонное приготовление Ганеманом и собственноручная раздача больным собственных лекарств положительно растравляли больную рану аптекарей. Вообще столкновение Ганемана с аптекарским сословием, неизбежно вызванное самой сущностью его реформы, имело самое неблагоприятное значение для всей его социальной и медицинской карьеры. Ганеман был создателем метода лечения, требовавшего простых лекарственных средств в малейших приемах, и весь успех его лечения, а следовательно и всякий верный вывод о достоинстве его метода, должен был находиться в прямой зависимости от наивозможной точности приготовления его лекарственных орудий, вследствие чего он, конечно, ни на кого не мог так верно положиться, как на самого себя, а тем более, что самые ранние опыты его будущей реформы уже встревожили инстинкты самосохранения аптекарей и пробудили в них недоброжелательные предубеждения. Ганеман тогда еще и не предугадывал своей последующей теории динамизации и прописывал свои простые лекарства, хотя и в малых, но все еще в материально весомых приемах, но аптекари уже как бы предчувствовали естественное развитие новой реформы и ясно сознавали, что она подтачивала в корне их благополучие, находящееся в прямой зависимости от количества, сложности и дороговизны прописываемых рецептов, и поэтому недружелюбно относились с самого начала к опасному для них нововведению, а с другой стороны и не могли внушить к себе доверия со стороны Ганемана. Когда же Ганеман, клинически испытывая чувствительность больного организма к своим гомеопатическим лекарствам, постепенно и экспериментально, путем опыта, дошел до необходимости назначать столь разведенные растворы, которые уже совершенно ускользали от самого тонкого химического анализа, не переставая, однако, оказывать ясное терапевтическое действие на больной организм, то теперь уже всякий контроль врача делался невозможным. Поэтому, не имея возможности ни посредством органов чувств, ни посредством химических реактивов проверить доброкачественность или точность приготовления лекарств, не имея даже средства убедиться, отпущено ли именно требуемое или какое либо другое средство или не отпущено вовсе никакого, кроме спирта, врач-гомеопат становился бы таким образом в полную зависимость от аптекаря. Да и можно ли в самом деле ожидать или требовать от аптекаря столько самоотвержения или самоотречения, чтобы он в ущерб собственной выгодек добросовестно предался хлопотливому и медлительному делу приготовления гомеопатических разведений, в действительность которых он не верит. Ганеман поэтому не видел другого исхода, как воспользоваться старым обычным правом врачей лично раздавать лекарства пациентам. Но в 1819 году лейпцигские аптекари подали жалобу во врачебное управление... и в декабре 1820 года Ганеману было окончательно вменено в обязанность прописывать свои лекарства из аллопатических аптек, и таким образом был умерщвлен жизненный нерв его практической деятельности, так как весь успех гомеопатического лечения был отдан в руки его злейших врагов. Такое постановление было равносильно запрещению ему практиковать. Не желая подчиниться закону, который предавал честь и достоинство его искусства поруганию его непримиримых противников, он должен был покинуть не только Лейпциг, но и свое дорогое отечество — Саксонию.

Герцог Ангальт-Кетенский предложил ему убежище и звание лейб-медика в своем государстве с правом собственного приготовления и отпуска лекарств. Ганеман принял приглашение. Практика Ганемана росла и факт поразительно успешного терапевтического действия динамизированных лекарств, выбранных на основании гомеопатического закона подобия, не подлежит теперь ни малейшему сомнению, так как он выдержал уже строжайший контроль и проверку клинического опыта.

В 1829 году торжественно был отпразднован 50-летний докторский юбилей Ганемана, во время которого, между прочим, поднесен был поздравительный диплом от Эрлангенского медицинского факультета, в котором он 50 лет тому назад получил доктора медицины. В 1835 году 80-летний вдовец, но еще моложавый, бодрый и симпатичный, Ганеман женился на своей 35-летней пациентке, прибывшей к нему из Парижа в Кетен. В Париже имя его скоро прогремело на всю столицу Франции и гомеопатия, прежде прозябавшая в этой столице, теперь сразу получила необычайное развитие: возникли гомеопатические общества, лечебницы, журналы и явились талантливые врачи. Галликанское общество избрало его своим почетным председателем; врачи-гомеопаты отчеканили в честь его переселения в Париж медаль с его изображением. Известный скульптор Давид сделал его мраморный бюст, и каждое 10 апреля, День его рождения, к нему стекалась вся парижская знать и интеллигенция, представители искусства и литературы и многочисленные иностранцы с выражением своих поздравлений".

Из этой странички из жизни Ганемана мы видим, насколько велико и сильно было обаяние личности Ганемана как выдающегося образованием и знаниями врача. Когда он открыто направился к университетской кафедре, профессора невольно не могли отказать ему в своем уважении, а декан даже преклонился пред необыкновенным того времени ученым. Эрлангенский медицинский факультет в день юбилея Ганемана поднес своему юбиляру поздравительный диплом, а как отзывались о нем многие из профессоров его современников, было сказано выше. Что же видим теперь? Теперь этого ученейшего врача современные представители медицины не стыдятся награждать самыми унизительными добродетелями и наименованиями, а его последователей-медиков, получающих одинаковое же с противниками гомеопатии научное образование, как бы ни были они честны, сведущи и талантливы, но лишь только стало известным, что они ознакомились еще с методом Ганемана и находят его разумным, тотчас же крестят шарлатанами, неучами, глупцами, сумасшедшими и т. п., и исключают из своих обществ и коллегий. Такой же точно недостойной бранью осыпаются и последователи гомеопатии, хотя бы ученость, ум, талантливость такого последователя были признаны целой Европой, как это было например с известным химиком проф. Бутлеровым, который не только не находил бессмыслицы в гомеопатии, но рядом веских научных соображений подтверждал основательность принципов гомеопатии. Такой грубый деспотизм в науке, созданный самозваными ее опричниками, мало отдаляет наше время от времен средневекового инквизиционного мракобесия. Он наводит панику на медиков, ясно видящих, что легко могут потерять доброе и честное свое имя, если осмелятся открыто высказаться несогласно с указанной предвзятой тенденцией ученой опричнины; он деморализует печать, общество, юные поколения врачей, воспитывающихся на лжи предвзятой тенденциозности, узкой исключительности и нетерпимости; он тормозит прогресс медицины, превратившейся, в ycлoвияx такого односторонне тенденциозного направления школы, не в гуманное учреждение на пользу болеющего человечества, но в учреждение настоящей уголовной преступности, о чем так пространно повествует хотя бы в своих "Записках врача" Вересаев. "Клинические лекции о венерических болезнях, — пишет Вересаев, — замечательны по тому бесстыдству, с каким Уоллес рассказывает о своих разбойничьих опытах прививки сифилиса здоровым людям. Уоллес подробно рассказывает о прививках, сделанных им пяти здоровым людям в возрасте от 1935 лет. У всех развился характерный сифилис". "Приводимые факты,— говорит Уоллес в 22-й лекции, — составляют только часть, и притом чрезвычайно незначительную часть фактов, которые я был бы в состоянии вам привести"... "Не нужно новых опытов на здоровых людях, — пишет Шнейф, — опыты Уоллеса делают их совершенно бесполезными"... "Но оргия только eщe начиналась". В 1851 г. были опубликованы "замечательные" "делающие эпоху" опыты Валлера. "Обоих больных, — прибавляет Валлер, — я нарочно показал г. директору больницы Ридлю, всем гг. старшим врачам города, нескольким профессорам (Якшу, Кубику, Оппольцеру, Дитриху и друг.), почти всем госпитальным врачам и многим иностранным. Единогласно подтвердили все правильность диагноза сифилитической сыпи и выразили готовность в случае нужды выступить свидетелями истинности результатов моих прививок". Какое, подумаешь, "замечательное" и "делающее эпоху" открытие: если привить здоровому человеку сифилис, то привьется сифилис! Какая поражающая атрофия нравственного чувства в этой "единогласной" готовности ученых и своих, и чужестранных, засвидетельствовать миру то, что не имеет другого названия, кроме названия уголовного преступления.

"Опыты Валлера послужили сигналом для повсеместной проверки вопроса о заразительности вторичного сифилиса".

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Нам нередко приходилось слышать от наших врачей о безуспешности камфары в холере, но все они также давали ее на водe.
2 "Врач", 1897 г., № 14.
3 Там же, № 19, стр. 550–551.
4 "Вестник медицины", 1897 г.
5 Вл. Никольский "К выбору о недоразумениях в медицине и о выходе из них". Варшава, 1897 г., стр. 3-4.
6 Д-р Белоголовый "С. П. Боткин, его жизнь и медицинская деятельность", стр 42.
7 Д-р мед. Л. Е. Бразоль "Самуил Ганеман, очерк его жизни и деятельности". СПб, 1896 г.

Следующая часть    следующая часть