Д-р Евграф Дюков

Д-р Евграф Дюков

Медицина и медики — аллопаты и гомеопаты

Харьков, 1911 г.

Ч. I
...Обещаю продолжать изучать врачебную науку и способствовать всеми своими силами ее процветанию, сообщая ученому свету все, что открою... Обещаю быть справедливым к своим сотоварищам врачам и не оскорблять их личности, однако же, если бы того потребовала польза больного, говорить прямо и без лицеприятия.

(Из врачебной присяги)


Наука серьезная отрезвляет страсти и приводит человека к разумному смирению; только пустая и поверхностная наука раздражает самолюбие... Науке нужна свобода мнения и сомнения, без которой она лишается всякого уважения и всякого достоинства...

(А. С. Хомяков).













Суеверия и недоразумения в ученой медицине

Едва ли найдется другая еще область знания, совершенствование которой так задерживалось бы всевозможными недоразумениями и ложными верованиями, как медицина. Говоря это, мы не имеем ввиду разнообразных фантастических воззрений доморощенных целителей и знахарок или простонародных суеверий в трех китов, поддерживающих землю, в Илью-пророка, ездящего по небу, в сглаз и порчу и т. п., что так обыкновенно служит врачам поводом для глубокомысленных выводов и назидательных причитаний по поводу "народного невежества" и проч. Наоборот, мы имеем в виду самих ученых медиков, многочисленные лжеверования которых и интереснее, и куда важнее разных трех китов или езды по небу Ильи, так как они являются такими серьезными медицинскими недоразумениями, которыми обусловливается неудовлетворительное состояние медицины и задерживается ее научное и полезное развитие вообще.

Земская медицина

Кто мог бы подумать, например, что у медиков оказываются весьма существенные недоразумения даже о том, что такое медицина, какова задача ее, нужна ли она вообще или не нужна. Затем точно то же о самом враче и о роли, ему надлежащей. Казалось бы, смысл и значение слов "медицина" и "врач" так ясны и понятны, что здесь не может быть никаких недоразумений. Медицина — это, конечно, наука о лечении болезней; врач — конечно, пособник в болезнях для возвращения здоровья больным. Так выходит это по простому смыслу, так как будто должно было бы быть и потому, что еще древние врачи учили, что задача медицины и врача искать способы и средства лечить и вылечивать больных "cito, tuto et jucundo", т. е. скоро, хорошо и приятно, как говорили эти старые врачи и старая медицина. Казалось бы, затем, что если больному не доставляется такое скорое, хорошее и приятное лечение, то в этом могут быть только виноваты или сами врачи, не умеющие лечить больного, или их наука, ее слабость и несовершенство. Казалось бы, наконец, что в этом последнем случае вывод может быть один: или врачу необходимо получше учиться медицине, или ему нужно так или иначе совершенствовать свою науку, чтобы больные получали должное и нужное им скорое, хорошее и приятное лечение. Между тем, если обратиться к действительности, положим, в земской медицине, которую мы берем здесь для примера, потому что никто как земство не заботится и не тратится так много, чтобы иметь у себя хорошую медицину, то видим следующее: земские врачи, когда их спрашивают о причинах малоуспешности их земской медицины, обыкновенно отвечают, что это зависит от плохой "организации" земской медицины; что если вместо "разъездной" системы ввести "стационарную", а "зловредный фельдшеризм" изгнать и заменить его "научными" врачами; что если настроить побольше участков и врачебных пунктов, примерно, по одному на каждые пять или шесть верст, то все будет и хорошо, и успешно. Когда же все эти требования удовлетворены, т. е. изгнаны "зловредные" фельдшера и учреждена "рациональная" стационарная система, приглашены одни "научные" врачи и отпущены десятки тысяч на новые участки и амбулатории, а суть дела и результаты остаются те же, тогда говорят, что лечение больных в земстве — "бесполезное" разбрасывание лекарств по дорогам и бесцельное пичканье латинской кухней, уже давно снесшей камни для своего похоронного склепа1; что "весь смысл земской медицины в санитарии, а не терапии"; что оздоровлять население нужно не аптекой, а гигиеной; что вместо "лечебного" земская медицина должна принять "санитарное" направление; что для завершения дела нужно заводить еще санитарно-статистические "бюро", которые должны разыскивать причины заболеваний и составлять санитарные инструкции для населения, как ему жить, чтобы здраву быть; что нужны, затем, "врачебные советы" при "некомпетентных" управах для направления и заведывания всем делом медицины... Наконец, когда и это все заводится, тогда говорят, что народ болеет и вымирает от того, что он неуч, груб и некультурен, что его нужно "настойчиво и энергично просвещать по медицине и естествознанию во всех учебных заведениях, начиная с начальных народных школ"; что необходимо культивировать его нравы чайными, театрами и аудиториями с волшебными фонарями; что земская медицина вообще не может хорошо лечить болезни населения, пока не изменится вся его "дикая" культура, которая есть корень и причина причин зла...2

В таком роде обыкновенно говорится земскими врачами и порознь, и целыми составами их на съездах губернских и Пироговских, не обращая внимания на то, что во всем этом столько нелепостей и несообразностей. Земство приглашает врачей, чтобы лечить больных, а врачи говорят, что они будут учить и просвещать народ медициной и естествознанием. Земство думает, что в помощи и лечении больных прямой смысл существования и медицины, и врача, а врачи говорят, что это для "научного" врача дело, не стоящее внимания; что медицина — одно только пичканье латинской кухней и разбрасывание рецептов по дорогам. Затем опять: если земские врачи, по их же словам, не лечат, но только пичкают без пользы лекарствами, то почему население, недовольное такими врачами, оказывается "темным", невежественным, непросвещенным и некультурным? Почему для такого незамысловатого распоряжения лекарствами как "пичканье" и "разбрасываниe их по дорогам" непременно нужно приглашать дорогостоящих врачей, тогда как здесь с избытком довольно было бы и более сходных по цене фельдшеров? К чему ради простого "пичканья латинской кухней" земские селяне и хуторяне обязательно должны быть поголовно образованными и просвещенными по медицине и естествознанию? Наконец, если земская медицина без культуры и поголовного образования ничтожество и нуль, если она "пичканье" и бесполезное разбрасывание лекарств, то в силу какой разумной логики требуют, чтобы земства все более и более увеличивали расходы на разведение представителей такого бесполезного дела и доводили расходы на это дело до 30-40% всего бюджета, когда на главнейшее, по мнению самих врачей, на "культуру", т. е. развитиe экономического благосостояния населения, дороги, общественное призрение и проч., остается едва три или четыре процента?!

Все эти несообразности, весьма существенные не с одной только земско-общественной точки зрения, но и с точки зрения врачебной этики, достаточно ясно показывают, что медицинское дело запуталось в каких-то важных недоразумениях, которые ставят прежде всего самих врачей в весьма нелепое положение лиц, отрицающих свое прямое дело, а с ним и самих себя, свое главнейшее предназначение: лечить и помогать больным. Главным источником всех этих недоразумений является убеждение, что терапия будто бы уже изжила свое время и потому не заслуживает внимания врача, а по иным — даже должна быть упразднена и похоронена навсегда... Такое ложное, нигилистическое и чуждое веры в медицину воззрение на земской, например, почве имело результатом то, что развитие земской медицины свелось, в сущности, только к заботам о расширении количественном и о внешней, обстановочной и показной стороне дела, и о поднятии внешнего престижа врача как властной чиновной особы. На обратной же своей стороне, т. е. по качеству и внутреннему своему достоинству, такая земская медицина, отрицающая значение лечебной медицины, может быть для земства только не оправдывающим ее ожиданий и затрат предприятием, а для врачей — занятием, мало удовлетворяющим их самолюбие и самочувствие. Не сознавая, в чем основная ошибка, земские врачи тщетно пытаются находить причину неудовлетворительности своего медицинского дела в разных внешних обстоятельствах и бытовых условиях земской жизни; однако же, устроивши желательную обстановку в виде стационарной неподвижности врача в участке, сокративши "зловредных" фельдшеров и развивши количественную сторону дела до последнего напряжения своих медицинских сил и земских ассигновок на медицину, им не удалось нисколько изменить дело по существу. Нимало не помогло делу и то "санитарное направление", которое в виде врачебных "советов" и санитарных "бюро" заводилось и заводится при земских управах в качестве учреждений, претендующих заменять собой "некомпетентных" земцев в распоряжении делом и гарантировать "права" земских врачей и "обязанности" болящего населения. Все эти учреждения, занимаясь только бумажной медициной, собиранием цифр и писанием инструкций и "правил", оказываются бесполезными не только для улучшения медицины, но даже и для искомого урегулирования взаимных отношений между врачами и болящим населением, а их "труды" и работы в виде всевозможных санитарно-статистических таблиц и трактатов, как и при всяком бумажно-канцелярском разрешении живого дела, являются никчемными, а иногда прямо смехотворными выдумками и сочинениями, которым место в юмористических журналах. В Херсонской, например, губернии, лет 20 тому назад земство по настоянию "передовых" врачей завело у себя такую "санитарную медицину" из целого штата врачей и фельдшеров ввиду дифтерита. Организация эта очень трубила о себе и о своей деятельности, издала на земский счет массу объемистых "санитарно-статистических" книжек, обзоров, отчетов и статей, одним из земцев аттестованных как "сборники счастливых и случайных мыслей, приходящих в голову их составителям без всяких оснований и без всяких реальных причин"3, а в заключение объявила земству и всему ученому миpy, что открыла, наконец, и истинную причину возникновения дифтеритных эпидемий в Херсонской губернии. Причина эта не более и не менее как сами болеющие дети вообще. По церковным метрикам санитары нашли, что дифтерит в Херсонской губернии является периодически, приблизительно через каждые десять лет, именно как раз к тому сроку, как успеют нарасти новые дети: нарастут дети, является дифтерит, перемрут они от дифтерита, и эпидемия болезни прекращается4. С этим открытием авторы носились и быть может носятся до сих пор; один из них даже написал по этому поводу диссертацию на доктора медицины и удостоен такового звания, но что практически полезного для земства можно было извлечь из такого мудро-ученого открытия? Логически выходило, что земству нужно принимать зависящие меры, чтобы в населении не нарождались и не нарастали дети, ибо как только они появляются, является и дифтерит, когда они исчезают, исчезает и дифтеритная эпидемия. Эти же самые санитарные мудрецы поучали Херсонское земство и земских врачей, что врачам лучше отказаться от лечения болезни, а являться с полицией на каждые похороны убеждать прекращать поминки по умершим; что вообще для медицинского персонала "надзор за хатой, где есть умерший больной, должен быть поставлен более важным делом, нежели обход больных"; что лечение больных в земстве лишь "бесцельное пичканье латинской кухней, уже давно снесшей камни для своего похоронного склепа..."5

Таковы результаты разрешения вопроса о лечебной медицине не с того конца, как следует. Если медицина эта выходит только одним пичканьем, то правильный вывод здесь один: нужно сделать ее не пичканьем, а надлежащим, т. е. скорым, надежным и приятным лечением. Сделать же это невозможно одним только изменением окружающих условий и внешней обстановки дела — на этом пути можно уподобиться лишь крыловским музыкантам, воображавшим, что музыка выходит только тогда, когда музыканты получше рассядутся на удобных местах. Здесь необходимо улучшение качества дела, знание, как лучше и скорее можно излечивать болезни. Всякий успех врачей в этом направлении в такой же мере делает всю медицину полезнее и производительнее, хотя бы внешние обстановочные условия оставались неизменными. Лучшее средство, лучший способ лечения, при всех равных остальных условиях, даст лучшие результаты у докторов и у фельдшеров при стационарной системе и при разъездах, в барском доме и в простой хате, у образованного горожанина и у неграмотного хуторянина. Возьмем для примера хотя бы тот же дифтерит. Десяток-два лет назад врачи лечили дифтерит прижиганиями в горле и усердной охотой за дифтеритными микробами в больном организме и в окружающих — земле, воздухе и водах, а также сочинением помянутых выше санитарно-канцелярских причин болезни, а теперь дифтеритных лечат так называемой сывороткой, и вот при всех прочих одинаковых условиях в отношении культурности, быта, просвещенности и образованности лечимых и лечителей, процент смертности насчитывают вдвое меньше. Очевидно, в такой же мере земская медицина выиграла в своей полезности и в доверии к ней земского населения, а ученый престиж земских врачей несомненно поднялся выше, чем было в то время, когда врачи ограничивались ролью полицейских надзирателей за похоронами и за хатами, в которых лежали и умирали без надлежащей лечебной помощи дифтеритные больные, или когда врачи собирали в своих "бюро" груды никчемных цифр о том, что было и прошло, и когда они сочиняли разные пустопорожние инструкции и бессмысленные причины дифтеритных эпидемий...

Неудовлетворительность академической медицины

Говоря все это по поводу земской медицины, мы и эту земскую медицину, и земских врачей взяли, повторяем, только для примера, имея в виду показать общеизвестными фактами, к каким несообразностям на деле приводит врачей известное ложное направление медицинской мысли, делающее их и терапевтическими нигилистами, и отрицателями своей врачебной профессии, и творящими невесть что.

Земские врачи повинны в этом направлении столько же, сколько и все врачи вообще. Это направление целой медицинской школы в лице академий и руководящей медицинской печати: земская медицина малоудовлетворительна, потому что неудовлетворительна лечебная медицина вообще; в практической деятельности земских врачей много неудач, непоследовательности, несообразности и хаоса, потому что сама академическая лечебная медицина исполнена неудач, непоследовательности, несообразности, хаоса. Вот, например, как характеризуют положение господствующей ученой медицины сами ее представители, профессора-академики нашего времени...

"Вряд ли будет преувеличением, — пишет проф. Никольский6, — если мы современную медицину приравняем с алхимией, давшей в свое время много химии, но отнюдь не создавшей научной химии... Bсе истинные и нередкие находки и открытия в медицине и естествознании... обнаруживают нам все новые и новые области темного и неизвестного и в то же время почти не влияют на успехи лечения больных (особенно больных терапевтических), которое в настоящее время вряд ли особенно ушло вперед по сравнению с глубокой стариной... Почти все современное научное движение в области терапии внутренних заболеваний, по моему мнению, сводится к выражению радужных надежд и упований, на высказывание очень остроумных блестящих и заманчивых для нас идей и т. п. — всего того, что рано или поздно очень легко разбивается о неумолимую действительность. Вспомним хотя бы знаменитую кохиаду со столь печальным последствием. А сколько маленьких чуть заметных кохиадочек: ими переполнена вся медицинская литература" (стр. 3–4)... "Лечение (нехирургическое) представляет всего более недоразумений и отступлений от желательного в самых скромных размерах. В настоящее время, как было сказано, мы еще не имеем сколько-нибудь твердой и надежной почвы для весьма желательного индивидуализированного лечения" (стр. 33)... "Каждодневно предлагаются новые и новые средства, на целебные свойства которых наталкиваются врачи, видимо, совершенно случайно, и каждодневно же подобные и действительно целебные средства оставляются и отрицаются другими врачами, так как при ближайшем рассмотрении средства эти обыкновенно оказываются далеко не всегда пригодными для врачебных целей, вследствие, главным образом, отсутствия какого-либо намека на наше знание условий целебных их действий"... "Итак, стремление современных врачей находить и предлагать все новые и новые средства, хотя и весьма понятное, в сущности заключает немалую долю недоразумения: давно бы надо освоиться с той мыслью, что дело не в отсутствии средств — напротив, их уже чересчур много в распоряжении врача — а в том, что мы не знакомы подробно со способами их действий вообще и в особенности с условиями их целебных влияний" (стр. 39).

"Научные исследования, — читаем в "Wiener Mediz. Wochenschrift" 1896 г. №1, — углубились в частности, причем часто упускают из вида связь их между собой. Для лечения ежедневно предлагаются все новые и новые средства, которые так же быстро сходят со сцены, как и появляются. За немногими исключениями, нельзя сказать, чтобы главная цель медицины, лечение болезней, сделала крупные приобретения. Бактериологи стали героями дня. Бактериология, лечение сыворотками, предохранительные прививки всякого рода и лечение органами животных приобрели такое преобладание, что грозят сделать врачебное дело односторонним. Даже хирургия с ее блестящими успехами готова сделаться односторонней в том смысле, что для некоторых хирургов безгнилостные предосторожности и операции — все, а лечебные средства — дело неважное"7.

"В области медицины, — говорит проф. Ир. Скворцов, — и до сих пор еще старые традиционные эмпирические и схоластические воззрения и основанные на них действия находят себе обширное поле приложения — где по невежеству, где по косности, где даже по необходимости. В громадном большинстве случаев до сих пор врач-практик... по сущности своих воззрений мало чем отличается от знахаря, хотя в качестве ученого знахаря он располагает громадным арсеналом всевозможных снадобий, размещенных по рубрикам: наркотики, слабительные, жаропонижающие, кашлевые и пр."8

"Бóльшая часть приобретений современной терапии, — говорит проф. Цимсен9, — добыта эмпирически в благоприятный момент под влиянием случайного наблюдения, как, например, действие салициловой кислоты при ревматизме или жаропонижающее действие антифебрина... Что касается внутренней медицины, то прогресс терапии кроется главным образом в усовершенствованной диагностике" (стр. 9).

"Мы далеко стоим, — пишет д-р N. Steudel10, — от слепого отрицания или непонимания громадных успехов медицинских наук, особенно диагностики, прогностики, патологической анатомии и общей патологии, от которых однако сильно отстала терапия, и если один знаменитый патолог указал на то, что и внешняя сторона врачебной практики изменилась в последние десятилетия, то в этом заключается не Бог весть какая похвала. В том-то именно и горе, что в течение многих столетий терапия постоянно меняется, но в отношении применения лекарств дело нисколько не улучшается и новейший прогресс состоит, пожалуй, только в том, что объем рецептов до некоторой степени сократился..."

"То соображение, — говорит д-р Молль в своей 'Врачебной этике'11, — что известный способ лечения ненаучен, кажется мне довольно легковесным на том простом основании, что почти вся наша врачебная терапия не может считаться строго научной... В настоящее время эмпиризм играет еще чересчур крупную poль в нашей терапии, чтобы мы имели право отказаться от применения какого-либо средства, оказавшегося действительным, только под предлогом его ненаучности... Большинство новейших и почтенных в своем роде открытий в области медицины находятся в весьма рыхлой и отдаленной связи собственно с искусством врачевания. Большинство успехов химии, бактериологии, физиологии, патологической анатомии находят лишь весьма малое, а то и вовсе никакого применения к лечению болезней. Было бы странным ожидать особенного доверия к врачам со стороны публики, надежды которой на могущество медицины не оправдываются. К сообщениям об "огромных" приобретениях научной медицины следовало бы непременно прибавлять, что они пока для терапии ничего существенного не дают... Если медицина12, и в частности терапия, была бы заправской наукой, то показания к применению тех или других средств лечения не могли бы так сильно колебаться, как это имеет место теперь. Так случается, что один врач назначает больному такую диету, которую другой ему строго запрещает. Один применяет при ревматизме фарадический, а другой гальванический ток. При хроническом запоре один назначает слабительные, другой диету, третий массаж, четвертый гимнастику... Если бы мы имели дело с научно обоснованной терапией, то разве мода могла бы играть в деле лечения такую значительную роль, которую она в настоящее время играет на самом деле?"

"Наша наука все более и более принимает фабричное направление, — говорит проф. Манассеин, — причем фабрики химических веществ не только все более и более вмешиваются во врачебное дело, наводняя рынок и литературу все новыми и новыми средствами, но даже прямо занимаются врачеванием", чему и приводятся примеры13. Сами же врачи на своих съездах, по словам проф. Манасеина, "говорят и спорят о всевозможных вещах, но только не о клинике, и внутренних болезнях", так что "лаборатория вполне господствует над клиникой"... "Химики и бактериологи непрерывно и подробно сообщают о своих работах, клиницисты же редко вступают в прения и держатся в стороне". Вообще же "прежнее клиническое направление, державшееся наблюдения у постели больных, как будто признано устаревшим и потому заброшено"14.

"Врачи, — пишет проф. Э. Э. Эйхвальд, — хотя и говорят много о прогрессе медицины, своих успехах и проч., но положение медицины более запутано, чем это было 50 или 500 лет назад, и показывает, что врачи страдают одним: отсутствием той критики, которая всего болee нужна при обсуждении действия медикаментов"15. "Терапию, — говорит тот же проф. Эйхвальд в другом месте16, — врачи называют то наукой, и притом врачебной наукой, то искусством. Не касаясь пока терапии как искусства, займемся решением вопроса, насколько она заслуживает названия науки. Терапия может считаться врачебной наукой, потому что она представляет собрание сведений, знание которых необходимо для медика. Но если от науки требуется, чтобы ее данные были приведены в определенный порядок, чтобы частности были сведены в основные положения, из которых все содержание истекает с логической необходимостью, то должен признать, что терапия весьма мало отвечает таким требованиям... Науки, преподаваемые на медицинских факультетах, имеют ныне притязание быть точными, но терапия всего менее может приписывать себе это свойство. Сохраним пока за терапией название учения, так как ей обучают на всех медицинских факультетах".

Другая наша знаменитость, проф. С. П. Боткин, говорит: "Вы должны помнить, что медицина наша далеко еще не стоит на почве точной науки, и всегда иметь в виду тот спасительный страх, чтобы не повредить больному"17. "Современная медицина как наука дает нам сумму знаний"... но "это знание еще не дает нам умения прилагать его в практической жизни; это умение и до сих пор приобретается только путем опыта..." "Представляющаяся нам задача в виде того или другого страдальца, требующего от нас помощи, может быть разрешена и в настоящее время только приблизительно с большей или меньшей вероятностью, и такое неточное разрешение возможно только путем упражнения, навыка в разрешении подобных задач..."18 "Три недели как начались лекции, — читаем в одном из писем проф. Боткина19, — из всей моей деятельности это единственное, что меня занимает и живит, остальное тянешь как лямку, прописывая массу почти ни к чему не ведущих лекарств. Это не фраза и дает тебе понять, почему практическая деятельность в моей поликлинике так тяготит меня. Имея громаднейший материал хроников, я начинаю вырабатывать грустное убеждение о бессилии наших терапевтических средств. Редкая поликлиника пройдет мимо без горькой мысли, за что я взял с большей половины народа деньги, да заставил ее потратиться на одно из наших аптечных средств, которое, давши облегчение на 24 часа, ничего существенно не изменит. Прости меня за хандру, но нынче у меня был домашний прием, и я под свежим впечатлением этого бесплодного труда..."

Этих суждений и свидетельств медицинских авторитетов вполне достаточно, чтобы видеть, в каком хаотическом и вообще неудовлетворительном положении находится академическая лечебная медицина, и вполне ясно отсюда, что земская медицина — только естественное отражение общего положения дела.

Ложное направление в образовании и воспитании ученых медиков

Разумеется, как не бывает следствия без причины, так не может не иметь своей причины и плохое и неудовлетворительное положение лечебной медицины. Как сказано было, причину эту неправильно искать в том, в чем ее усматривают врачи-нигилисты, т. е., что лечебная медицина будто бы изжила свое время и не способна быть правильной наукой или полезным делом... Из того, что лечебная медицина — такая область знания, где очень многое нужное для врача еще темно и неизвестно, совсем не вытекает, чтобы врачи делались нигилистами в медицине, т. е. забрасывали ее и отрицали ее вообще. В медицине как во всяком трудном, темном и неизвестном деле главным препятствием к тому, чтобы им овладеть, было, есть и будет не это дело само по себе, но те способы и пути, которыми пытаются подойти к нему. Любой мудренейший и сложнейший "ларец с секретом" обыкновенно очень легко и просто открывается каким-нибудь одним ему принадлежащим ключом, и из того, что ученые "мудрецы механики" целые столетия безуспешно пробовали бы открывать этот ларчик разными неподходящими способами, вовсе не будет следовать, что этот ларчик представляет неразрешимую задачу механики вообще... Так и в данном случае в области сложной и темной медицинской лечебной механики. Главная причина плохого состояния лечебной медицины заключается в неправильном пути, по которому шли и идут врачи, и который они считают безапелляционно "научным" и верным. Только при наличности такого убеждения становится понятной та несообразность, что врачи, видящие даже безрезультатность или неудовлетворительность своей медицины, в то же время неотразимо уверены в своем "научном" величии, в непогрешимости своих ученых воззрений и в правильности своих практических мероприятий: лечебное дело выходит у врачей плохо, но вина за плохие результаты валится на "невежество", "непросвещенность", "некультурность" народа; устраивается медицина по указаниям самих же врачей, но за неудовлетворительность дела постоянно виноватится "некомпетентность" земцев и земских управ. А на своих Пироговских съездах врачи доходят прямо до геркулесовых столбов несообразицы, привлекая к ответу за свои неуспехи в медицине все и вся: и телесные наказания, и черту еврейской оседлости, и отсутствие поголовного обучения вообще, а "медицине и естествознанию" в частности, и государственный "режим" без "мелкой земской единицы с самоуправлением и самообложением" и без пресловутой "всеобщей, равной, тайной и прямой" избирательной четырехвостки и т. д. Все эти разительные и сплошные недоразумения и вся эта манера врачей искать вину во всем и всюду, но только не там, где она есть и может быть на самом деле, т. е. в себе самих, все это прямой результат неправильности пути, по которому идет медицина, и неправильности принятой системы образования и воспитания медиков в академиях и медицинских школах. Неправильность эта со стороны медицинской школы в том, что обучая врачей лишь медицине, односторонне построенной на так называемом аллопатическом принципе, она в то же время воспитывает их в воззрениях исключительности, нетерпимости и предвзятости такого рода, что только эта школьная медицина "научна" и "рациональна", и что только принятые школой медицинская теория и учения правильны и заслуживают уважения и внимания "научного" врача. Конечным итогом такой воспитательной и образовательной системы и является безвыходное положение медицины, заключенной в рамках схоластической односторонности, бессмыслица существования врачей, неспособных полезно врачевать и оттого теряющих веру в себя и в свое прямое дело, и, в-третьих, незнание и незнакомство врачей с иным путем для медицины, путем медицины гомеопатической, которая для действительно ученого врача полна значения и всяческого интереса не только тем, что построена на совершенно противоположном школьному, аллопатическому, принципе, но и потому главнейшим образом, что она дает возможность врачу излечивать больных на самом деле научно, т. е. правильно методически, и затем лечит их вполне соответственно своему классическому идеалу "cito, tuto et jucunde", т. е. "скоро, хорошо и приятно", чем вообще разрешается и распутывается для врача и целый ряд медицинских недоразумений и практических нелепостей, о которых говорилось выше. Такое ненормальное положение дела обязательно требует изменения, и в виду этого необходимо требуется надлежащим образом рассмотреть вопрос как с основной, принципиальной его стороны, так и в главнейших и существенных его подробностях.

Лечебная медицина может быть "научной" только когда направляется естественным законом лечения

Всякое знание, прежде чем сделаться "научным" и стать "наукой", проходит обыкновенно через три стадии или ступени в своем развитии.

Первая стадия — знахарского "эмпиризма", стадия случайного опыта и случайного наблюдения, причем имеющимися беспорядочно собранными сведениями и данными каждый распоряжается и пользуется как хочет и как придет в голову.

Вторая стадия — "метафизическая", когда ученые знахари и эмпирики пытаются наблюденные факты и явления так или иначе систематизировать в стремлении выбраться с имеющимися данными из существующего хаоса случайного знания к свету логической связи и законообразного их взаимоотношения, но когда за отсутствием достаточных еще положительных естественно-научных оснований все эти попытки оказываются только гадательными и умозрительными, теоретичными и гипотетичными.

Наконец, третья стадия, стадия положительного, или научного, знания, наступает с того момента, когда в явлениях и фактах данной области знания удалось уловить и осмыслить настоящую естественную законообразность отношений и когда определен тот естественный общий главенствующий принцип, который не только обнимает логически собой всю область частных наблюдений, фактов и положений данного знания, но дает также возможность дальнейшего его развития путем правильной логической методичности, а не одного только случайного эмпирического пробования или гадательного, произвольного метафизического мудрования. В каком же положении находится господствующая медицина и в какой стадии научного развития находится академическое врачевательное знание? Из приведенных выше суждений и отзывов лучших представителей этого знания в лице медиков профессоров Боткина, Эйхвальда и других, видно хорошо, что академическая лечебная медицина только "собрание сведений", нужных для медика, и "весьма мало отвечает требованиям научного знания". Наукой ее можно называть лишь в смысле профессиональной выучки, "учения, которому обучают на медицинских факультетах"... По Боткину, академическая медицина еще "не стоит на почве науки" и представляет только "сумму знаний, не дающих еще умения прилагать это знание на практике", так что сама эта практика, в существе дела, оказывается только "прописыванием массы почти ни к чему не ведущих лекарств" и способна лишь возбуждать "хандру" и "горькое чувство" в душе за то, что с больных понапрасну берут деньги, да еще заставляют их потратиться на аптеку... Из определений других представителей той же академической медицины она оказывается знанием наподобие "алхимического", полным всяческих "недоразумений и противоречий", "односторонним", "произвольным", "беспорядочным", "мало чем отличающимся от знахарства"... Вообще все эти отзывы и свидетeльcтвa признанных наших авторитетов медицины показывают определенно не только то, что правоверная академическая медицина еще очень и очень далека от настоящей "науки" и "научности", но и то также, что врачам и самим академистам необходимо еще с самых начальных азов обдумывать и ставить на обсуждение вопрос: при каких же условиях вообще лечебная медицина может стать на правильную научную дорогу и может сделаться действительной наукой в надлежащем смысле этого слова? Насколько этот вопрос не продуман и не выяснен в академической медицине, настолько мало даже академические представители ее останавливают на нем серьезное свое внимание вообще.

Обращаясь к этому именно самому насущному и важнейшему вопросу медицины и беря в соображение вышесказанное об условиях научного развития всякого знания вообще, становится совершенно ясным, что область врачевательного знания или медицинская терапия может стать знанием научным и сделаться наукой с того момента, когда назначение того или иного лечебного пpиeмa или средства в известном случае заболевания будет логически определяться известного рода естественным лечебным законом, наперед указующим не только это назначение данного именно средства в известном случае болезни, но, с другой стороны, и то, что при данных свойствах известного лечебного средства оно будет излечивать такие именно, а не иные случаи заболевания. Определение такого естественного закона взаимоотношения между болезнью и целебным средством настолько же задача необходимая для медицины, насколько она разумна вообще, так как наукой достаточно уже удостоверено, что в природе ничто не случайно, но все подчинено известной правильности, совершается по определенным законам, предустановленным волей судеб... Так как это одинаково относится ко всему в природе мертвому и живому, здоровью и болезни, к началу этих болезней, их развитию и их благоприятному или роковому концу, то нельзя поэтому не считать несомненным, что и в области врачевания болезней должны быть и имеются вполне закономерные соотношения между болезнью и лекарством, и что в том или ином соотношении, с одной стороны, явлений болезненного процесса, а с другой — явлений лекарственного действия, и кроется тот искомый лечебный закон, на основании которого врач как ключом может отмыкать секретный ларчик всякого данного заболевания.

Так как под словом "законность", "закон" вообще понимается нечто безусловное, постоянное и неизменное, то и лечебный закон, или закон целебного соотношения между болезнью и лекарством, очевидно, может быть выяснен на основании таких же только безусловных, постоянных и неизменных данных, доступных всегда непосредственному наблюдению и изучению всех и каждого. Такими данными, с одной стороны, в области болезни, а с другой — в области лечебного действия, может быть лишь то, что доступно органам нашего восприятия — глазу, уху, осязанию и другим органам чувств, так как лишь это одно, оставаясь всегда постоянным и неизменным, может быть основанием для точного изучения и правильного научного сопоставления.

Всякое заболевание выражается, как известно, теми или иными переменами в тканях и отправлениях организма и точно определяется так называемыми симптомами болезни — объективными (заметными для наблюдателя) и субъективными (ощущаемыми самим больным). В свою очередь, теми или иными переменами и симптомами со стороны тканей и отправлений организма выражается и определяется свойство и характер влияния на организм данного врачебного средства или деятеля. Очевидное дело, что некоторым известного рода соотношением этих свойственных той или иной болезни и тому или иному лекарственному деятелю перемен и симптомов в организме должна определяться и непременная полезность врачевательного мероприятия, а с этим вместе должен определяться и тот относительный принцип или закон надлежащего лечения болезней, который так необходим врачу для его практических терапевтических целей и так важен для самой терапии, так как без такого ясно определенного лечебного принципа и закона терапия не может выйти из стадии случайного знахарского и метафизического эмпиризма и стать правильно методическим, т. е. научным, знанием.

Две системы лечения: "противное противным" и "подобное подобным"

Изучение действия разного рода лекарственных средств и лечебных мер на организм показывает, что между явлениями болезни и явлениями лекарственного действия может быть только двоякое соотношение: или между явлениями болезни и явлениями лекарственного действия может быть сходство, подобие, или между ними может быть противоположность. Соответственно этому, история медицины или терапии показывает, что через все многовековое поле опытного блуждания медиков в поисках за средствами лечения тянутся как две красные нити два способа, два пути, которыми врачи шли и пытались излечивать болезни. Один путь — назначение средств противоположнодействующих, contraria contrariis curantur, способ так называемых аллопатов (от греческого "аллос" — иной, "патос" — болезнь); другой путь — назначение средств cходнодействующих, similia similibus curantur, способ нынешних гомеопатов (по происхождению от греческих слов "гомойон" — сходный, "патос" — болезнь).

Врачебный мир до начала истекшего столетия исключительно, а в последнее столетие в громадном своем большинстве держался и держится на практике аллопатического пути, или способа лечить болезни противоположнодействующими средствами. Это тот общеизвестный способ, по которому для лечения, например, поноса назначаются средства вяжущие, при запорах — слабительные, при бессоннице — наркотические, при лихорадочном жаре — холод и жаропонижающие, при микробных болезнях — микробоубивающие, при токсинных — антитоксины и т. д. Философия этого способа сводится к химической и физической механике, путем которой болезнь думают и пытаются прекратить и остановить внешним насилием и прямым противодействием лекарственного средства, наподобие осреднения химиками кислоты щелочью или исправления механиками мокрого подсушиванием, сухого — увлажнением, горячего — охлаждением, холодного — согреванием…

Cтолетие с небольшим тому назад, немецкий доктор Ганеман выступил с учением, что лечить болезни нужно не предполагаемыми противоположнодействующими средствами, но средствами действующими подобно болезни, т. е. такими, которые способны влиять на организм сходно тому, как проявляется в нем данная болезнь. Философская сторона этого ганемановского, или гомеопатического, способа в так называемом физиологическом, жизненном динамизме, или естественной способности организма самостоятельно жить и отстаивать свое существование. Ввиду этой способности, гомеопатическая медицина рекомендует врачу воевать с болезнью не самостоятельно, но через посредство самого же организма, помогая и содействуя ему в его естественной борьбе со своей болезнью назначением больному таких именно средств, которые способны влиять на больной организм рука об руку с его целебными усилиями или действовать подобно тому, как сам организм борется со своей болезнью. Отсюда это правило гомеопатической медицины: similia similibus, или "клин клином" в русском переводе. Соответственно этому, гомеопаты для лечения, например, дизентерии дают меркурий коррозив и алоэ, при холере арсеник и вератр, при мании гиосциамус и белладонну, т. е. все такие средства, которые обладают свойством влиять на организм подобно проявлениям соответствующей болезни, или, что то же, способные возбуждать и поддерживать в нем естественное внутреннее противодействие со стороны живых сил больного организма.

Такая противоположность между аллопатической и гомеопатической медицинами по сути лежащих в их основании руководящих принципов или правил лечения естественно отразилась и в существенном различии подробностей или частностей этих двух лечебных систем, а именно в принятых у аллопатов и гомеопатов способах изучения лекарств и в способах их дозировки при назначении больным.

Что касается способов изучения лекарств, то при аллопатическом лечении, имеющем целью осиливать болезни и противодействовать им, главным образом интересуются и добиваются знать только такие именно осиливающие и противодействующие стороны в действии лекарственных средств, т. е. желают и ищут знать, что может на случай, например, поноса оказывать вяжущее и стягивающее действие на кишечник, что может на случай горячечного состояния подавлять повышенную температуру, на случай бессонницы — производить сноподобное оглушение головы, на случай микробно-заразного заболевания — убивать микробов и т. п. А так как все подобного рода уничтожающие и насилующие действия лекарственных средств являются действиями токсическими (отравными), то аллопатическое лекарствоведение или аллопатическая фармакология представляет собой преимущественным образом токсикологию или патологическую фармакологию, т. е. науку об отравляющих свойствах лекарственных средств.

При гомеопатическом лечении задача врача помогать и содействовать больному организму может быть достигнута, если будет известно, в каком направлении и в пределах каких тканей, органов и отправлений организма те или иные средства способны вообще его возбуждать и этим ему помогать и содействовать. Так как определение таких возбуждающих в тканях и жизнедеятельности человеческого организма свойств лекарственных средств производится путем изучения влияния лекарственных средств на жизнедеятельность организма в пределах колебаний нормального, физиологического его состояния, то гомеопатическое лекарствоведение представляет собой так называемую фармакодинамику или нормальную, физиологическую фармакологию.

Такую же противоположность, в зависимости от основного руководящего принципа аллопатического и гомеопатического лечения, представляет и дозология, или наука о дозах назначаемых лекарственных средств.

Всякому лекарственному средству вообще присуще двоякого рода действие на организм, смотря по количеству или дозе средства: малым дозам их свойственно влияние возбуждающее, большим — угнетающее и парализующее. Так как при аллопатическом лечении имеется в виду чему-либо противодействовать или что-либо угнетать и осиливать, то врачу, естественно, приходится обращаться к разряду "больших" доз, потому что только этим дозам свойственны желаемые насилующие действия лекарств.

При гомеопатическом же лечении обратное. Здесь имеется в виду содействовать больному организму возбуждением в тех частях, тканях и отправлениях, которые живой силой организма возбуждаются в нем во время болезни в целях самозащиты, и поэтому врачи-гомеопаты обращаются к ряду таких доз, которым присуще только это возбуждающее действиe, т. е. к ряду "малых" доз.

Вот в кратких чертах существенные особенности лечебных способов contraria contrariis и similia similibus, или аллопатического и гомеопатического путей тepaпии. Мы теперь должны остановиться на выяснении вопроса, которым же из этих двух путей или способов легче и вернее разрешить искомую задачу лечебной медицины, сделать ее научной, т. е. правильно методичной, и сделать разумной, т. е. помогающей и не вредящей?

Решить этот вопрос возможно, рассмотревши ближе эти два способа в их практических результатах и в их логическом соответствии с прочно уже установленными в науке данными вообще.

Аллопатический способ лечения: "противное противным" и оказавшаяся его несостоятельность

Практикуемая громадным большинством врачей так называемая аллопатическая медицина существует долго, целые века. Она всегда занимала и занимает в настоящее время властное и господствующее положение, обставлена всяческими необходимыми условиями для самого широкого развития как медицина, освященная вековой традицией, принятая академиями, покровительствуемая государством и воспитавшая привычку к себе в обществе. Однако же из приведенных выше отзывов и свидетельств представителей и авторитетов этого аллопатического медицинского направления видно хорошо, что несмотря на протекцию многовековой традиции и привычки, несмотря на все властное и привилегированное свое положение, лечебная медицина, идущая по этому пути, оказывается настолько несостоятельной, что неспособна удовлетворять даже наилучших ее представителей в лице таких ученых профессоров и выдающихся практиков, как Боткин, Эйхвальд и другие. Очевидно, что если при всех представленных выше благоприятных условиях существования и развития аллопатической медицины и при наличности множества даровитых и талантливых ее представителей эта медицина находится в положении жалкой практической несостоятельности, то причина такого положения дела может быть только в одном: в неправильности самого направления медицины, в ложности и ошибочности той руководящей идеи, которая лежит в ее основании. Эта ложная и ошибочная идея в том, что болезни можно излечивать и необходимо лечить по механическому принципу внешним насилием, посредством contrarium, противоположнодействующими средствами. Такое стремление естественно дало соответственное направление как практике аллопатической медицины, так и ее теории, т. е. так называемым подготовительным для лечебного дела наукам. Оно же привело представителей медицины, врачей, стать в неправильные и противоестественные отношения к своей специальности, к больным, к публике или обществу вообще.

Практическая невозможность причинного лечения внутренних болезней по аллопатическому "противное противным" принципу

Возьмем теоретическую, принципиальную сторону этой медицины, идущей по аллопатическому пути.

Чтобы бороться с болезнью противодействием известного средства (contrarium), врачу, имеющему данный случай болезни, необходимо сразу же решить определенно, чему же здесь он будет противодействовать, против чего ему направлять свое лекарственное contrarium. Врачи обыкновенно говорят: "Мы берем причину и ей противодействуем, так как sublata causa — tollitur effectus, т. е. с удалением причины исчезает и болезнь". Но такая задача выходит на деле не такой легкой, как с первого раза кажется. Первая препона в том, что найти причину заболевания удается очень редко, и в большинстве случаев она остается ненайденной и неизвестной совсем. Между тем для назначения лечебного contrarium она врачу необходима, и необходима неотложно, ибо больной не хочет ждать и требует лечебной помощи сейчас, — и вот возникает широкое поле для гаданий, предположений, гипотез о возможных причинах данного заболевания. Обыкновенно за неразысканием или неимением явной и действительной причины, врач из наличности болезненных явлений случая пробует определить по крайней мере "сущность", "эссенцию", "общий характер" заболевания и берет это за "показание" — "причинное", "существенное", "эссенциальное" и т. д. для назначения своего лекарства... Так, например, из наличности у больного явлений нервных по преимуществу, сущность или эссенцию болезни определяют словом "невроз"; из явлений по преимуществу возбуждения кровеносной системы с повышением температуры организма, сущность или эссенцию заболевания определяют словом "лихорадка"; на основании иных соответствующих болезненных явлений, "эссенция" случая именуется словами "воспаление", "полнокровие", "малокровие" и т. п. И вот, приведя данный случай заболевания к знаменателю какой-нибудь такой наименованной "эссенции" или "сущности", обращаются затем к списку средств, предназначенных для противодействия той или иной сущности или эссенции и именуемых, соответственно тому, средствами "противонервными", "противолихорадочными", "противовоспалительными", "укрепляющими" и т. д. Что же, собственно, в итоге? В итоге же оказывается, что врач здесь воюет и выдвигает свое противодействие не против действительных причин болезней, но или против отдельных наиболее выдающихся проявлений, симптомов болезни (например, жара, боли), или против продуктов собственного своего мышления, против условленных понятий и названий, оказавшихся на положении как бы действительных каких-то болезнетворящих существ, с которыми будто бы возможно воевать вещественными средствами врачебного противодействующего арсенала. Само собой понятно, что здесь как уничтожение отдельных симптомов болезни, так и донкихотское сражение с возникшими в воображении мельницами называть "противопричинным" лечением невозможно, так как такового здесь на самом деле не оказывается. А есть в первом случае просто "симптоматическое", а следовательно, паллиативное лечение, а во втором — экспериментирование или пробование на больном лекарств ради тех или иных отвлеченных целей, придуманных врачом у постели больного, т. е. это будет лечение не самой данной болезни, но лечением лишь по поводу этой болезни. И так как измышлений бывает столько, сколько и мыслителей, то получается затем то, что имея какой-нибудь случай заболевания, двадцать врачей "по поводу" этого заболевания могут извлечь и извлекают у одного и того же больного двадцать же "эссенций" и двадцать разных "показаний" для лечения, а затем, разумеется, назначается и двадцать различных "рецептов", т. е. получаются в результате обычные и общеизвестные хаос, разнообразие, произвольность, гадательность и случайность в назначениях лечения, которыми вообще так характеризуется аллопатическая медицина на практике и которыми она нимало не отличается от простого знахарского эмпирического лечения.

Но не лучше, во-вторых, оказывается дело и в тех случаях, где причина заболеваний хорошо определена, и хорошо также известно по лабораторным опытам, чем эти причины можно уничтожить. Таковы, например, все болезни микробные, как дифтерит, тиф, рожа, холера и проч. Причинные микробы этих болезней уже известны очень хорошо. Хорошо также известны по лабораторным опытам и те микробоубивающие средства, которые наверняка уничтожают эти микробы в лабораторной посуде. Казалось бы, что остается только поэнергичнее устроить облаву на микробов в больном организме и получше, не жалеючи аптечного добра, напичкать больного микробоубивающими средствами, чтобы задача врача "sublata causa — tollitur effectus" была легко решена: микробы убиты, болезнь исчезает, система contraria contrariis торжествует... Но, увы, весь этот простой как дважды два четыре расчет схоластической и лабораторной метафизики, вопреки всем ее чрезвычайным и настойчивым усилиям в этом направлении, разлетелся прахом и окончился на практике ужасным поражением на всех пунктах: болезни при применении самых вернейших по теории противодействующих антисептических и микробоубивающих contrari'eв нимало не уничтожаются, не обрываются и даже не ослабляются, а больные, наоборот, чем "энергичнее" лечение, тем быстрее погибают под натиском двойного неприятеля — болезнетворного микроба и врачебных "противопричинных" средств, оказывающихся убийственными более и скоpеe для больного, чем для причинного микроба.

Так оказывается несостоятельной аллопатическая медицина в отношении ее теоретической основы, или основного руководящего терапевтического принципа. Теперь о другой стороне — о ее практике и клинике.

Отравления лекарствами или побочные их действия

Намерение и желание лечить болезни путем противодействия требует, как об этом говорилось выше, назначения средств в воздействующих дозах, а таковыми могут быть только дозы большие и токсические (отравляющие), потому что только такие дозы могут оказывать желаемое насилующее воздействие и противодействие. Очевидное дело, что если лечение требует и будет вестись постоянно средствами в токсических дозах, то и лечебная практика будет представлять постоянно случаи отравления больных лекарствами. Подобные отравления в аллопатической медицине ненадлежаще называются побочными действиями лекарств, и никогда не принято говорить при этом, что эти так называемые побочные действия, как действия по сути дела отравные, ухудшают положение больного тем, что такими лекарственными болезнями осложняют его естественную болезнь, отягощают ее, затягивают ее и этим понижают больному шансы на выздоровление, а всю терапию ставят так, что она совершенно противоречит основному идеалу медицины: врачевать "не вредя", и врачевать "скоро, прочно и приятно".

Спрашивается, может ли медицина, сопутствуемая постоянно такими так называемыми побочными действиями лекарств, считаться сколько-нибудь состоятельной в практическом и научном отношении? В аллопатических руководствах и книжках такие "побочные" действия лекарств обыкновенно принято приписывать или "случайно случившейся случайности", или особой "болезненной впечатлительности", называемой "идиосинкразией" больного к назначенному лекарству. Но думать так и учить этому — совершенное заблуждение. Трудно найти номер медицинской газеты, в котором не имелось бы свежего сообщения о таких случайностях или "идиосинкразиях" к любому средству в руках аллопатов-врачей. Затем, заблуждение это опровергается наличностью таких общепризнанных уже в медицине фактов лекарственных отравных поражений, как морфинизм, кокаинизм, хлорализм, бромизм, йодизм, цинконизм, меркуриализм и многие иные "измы", представляющие собой те многочисленные лекарственные болезни человечества, которые созданы исключительно аллопатической медицинской практикой вследствие назначения соответствующих средств в дозах несомненно токсических или отравляющих. Как велико число всех таких медицинских "измов", в этом можно убедиться из книжки берлинского профессора Levin'a под заглавием "Побочное действие лекарств"20. Эта книга в четыреста с лишком страниц, составленная на основании многочисленных сообщений в медицинской литературе о лекарственных отравлениях при лечении, показывает прямо невероятное: нет, оказывается, ни одного почти лекарственного средства, применяемого в аллопатической практике, которое не давало бы отравлений в размере 20–40–75% случаев лечения. Такой огромный процент лекарственных отравлений при лечении прямо говорит против простого стечения случайных обстоятельств или какой-либо исключительной впечатлительности (идиосинкразии) больных к лекарственному действию, ибо допускать такой огромный процент одних печальных случайностей и впечатлительностей — значит, допускать господство исключения над правилом. В действительности же больший или меньший процент здесь прямо пропорционален большей же или меньшей частоте назначения средства. Некоторые отделы врачевания прямо ужасающи по своим результатам, так как применяемые здесь средства все без исключения настолько скомпрометированы "побочными" действиями, что только и остается сказать: "quousque tandem" будет длиться это безобразие и ученая слепота. Возьмем, например, отдел наркотиков, применяемых при лечении всюду, при всех и всяких почти заболеваниях под предлогом нервного и душевного успокоения... Мы сделаем только краткую выписку из помянутой книжки профессора Levin'a по этому поводу, и берем только главнейшие назначаемые больным средства. Опий: "Опиаты суть средства, которые вначале ласкают, а затем кусают"; "Можно считать аксиомой правило не назначать детям опия", а "старикам только маленькие дозы; многочисленные наблюдения показывают, что введение опия хотя бы в относительно малых дозах часто вызывает опасные явления, а иногда смертельные отравления"... следуют многочисленные примеры. Морфий: "Побочные явления при употреблении морфия бывают чаще, чем от приемов опия. К сожалению, эти свойства затемняются той легкомысленностью, с которой это средство довольно часто назначается. При прописывании морфия следует знать больше того, что морфий принадлежит к снотворным и болеутоляющим средствам, и было бы хорошо, если бы каждый желающий прописать это средство в том или другом случае, отдал бы себе отчет, нельзя ли достигнуть желаемых результатов менее энергичным вмешательством"... Сульфонал: "Даже при чисто нервной бессоннице средство это действует только в том случае, когда приближается время естественного сна; когда, следовательно, мозговая ткань сама по себе вследствие истощения расположена к покою"... "Иногда даже после значительных доз наступает кратковременный сон, продолжающийся, например, в течение двух часов, или только состояние полусна"... "Привычка к этому средству обнаруживается тем, что оно совершенно перестает действовать. До сих пор еще не известны явления сульфонализма, подобного морфинизму, но я думаю, что это только вопрос времени, и что найдутся люди, которые станут рабами этого сравнительно еще нового средства"... "О сульфонале трактуют как о безвредном средстве, но это совершенно ошибочное мнение... Побочные явления очень часты, в 10–20–56% случаев, и имеют при том довольно серьезный характер"... Хлоралгидрат: "От первоначальной веры, исполненной энтузиазма, в высокое терапевтическое значение хлоралгидрата, в особенности в качестве снотворного средства, едва ли что-либо осталось"... "На опасные стороны его действия ycтaновился слишком оптимистический взгляд"... "У душевнобольных хлоралгидрат приносит столько вреда, что можно сказать, было бы лучше оставить больных в припадках беспокойства и без сна, чем успокаивать таким средством. Надо приветствовать с радостью, что уже теперь в некоторых клиниках холоралгидрат больше не назначается"... "Чем больше узнаю́т подробности действия этого препарата, тем больше убеждаются, что он вполне заслужил дрянную репутацию препарата неволи или ограничения для душевнобольных"... "Хлоралгидрату нередко присуще так называемое парадоксальное действие: вместо явлений угнетения нервной системы он вызывает, наоборот, явления возбуждения, вместо сна — бессонницу"... Бромистые препараты: "Иногда после относительно малых доз какого-нибудь бромистого препарата могут развиться явления бромизма: слабость, исхудание, дрожание и проч."... Расстройства нервной системы выражаются "апатией, усталостью, потерей способности к мышлению; память страдает настолько, что больные, принимавшие продолжительное время бромистый калий, нередко забывают о самых недавних событиях. Ослабление интеллектуальности и воли могут принять довольно большое развитие и у эпилептиков маскировать состояние идиотизма"... Все это бывает в "40–75% всех лечащихся бромом случаев" и т. д.

Приводя бесчисленное количество таких фактов "побочного" действия лекарств, проф. Levin в объяснении их только и говорит что о неосмотрительности, неосторожности, легкомысленности врачей при назначении лекарств. Но уже эти 50–75% случаев побочного действия и все 100% лекарств, дающих таковые действия вообще, затем постоянно употребляемые самим Levin'ым выражения "многочисленные случаи", "часто", "довольно часто", "очень часто" и т. п., ясно говорят, что суть дела не просто в легкомыслии и неосторожности врачей, а в чем-то ином, вне воли и легкомыслия врачей лежащем, чего они не сознают еще в нужной мере и должным образом. Это что-то иное есть именно система самого врачевания. Только кое-кто из врачей аллопатической школы чувствует истину дела, и именно чувствует ее лишь внутренним инстинктом, а не по сознательному пониманию, Например, один из таких представителей аллопатической медицины, д-р Вересаев, в своих много нашумевших в свое время "Записках врача", пишет: "Со всех сторон люди взывают к медицине: 'Помоги же! Отчего ты так мало помогаешь?' Но мое положение оказывается в высшей степени странным. Я все время хочу лишь одного — не вредить больному, который обращается ко мне за помощью; правило это, казалось бы, настолько элементарно и осязательно, что против него нельзя и спорить; между тем соблюдение его систематически обрекает меня во всем на полную неумелость и полный застой. Каждую дорогу мне загораживает живой человек, я вижу его и поворачиваю назад. Душевное спокойствие свое этим, разумеется, спасаю, но вопрос остается по-прежнему нерешенным... Где выход? Я не знаю"21.

Не ясно ли это говорит, что такая вот сознанная врачом особенность его положения, что он "систематически" не может применить лечебных средств, без того чтобы не причинить вреда больному, и что желание не повредить больному оказывается возможным только при условии, если врач совсем ничего не будет больному назначать, зависит не от врача, но от того, чем "систематически" водится врач, т. е. именно от руководящего принципа в "системе" его лечения. Таким руководящим принципом в господствующей лечебной системе как врача Вересаева, так и профессоров левиных, является принцип аллопатического противодействия, требующий назначения лекарств в сильнодействующих, больших, а потому и отравляющих, токсических дозах. И врачу невозможно избежать этих доз, раз он имеет желание и стремится осиливать болезни прямым противодействием им средствами и мероприятиями по принципу contraria contrariis. А где сильные и большие дозы, там и соответствующиe результаты: "побочные действия" или отравления больных лекарствами...

Аллопатическая фармакология

От этой же идеи "contraria contrariis", направляющей весь ход мышления врача-аллопата, зависит и положение подготовительных медицинских наук в университетах. Возьмем главнейшую для врача науку о лекарствах, или так называемую фармакологию.

Так как врачам-аллопатам интересно для своих лечебных целей знание насилующих действий лечебных средств, т. е. знание, не будет ли способно то или иное средство задерживать (например, понос), подавлять (например, повышенную температуру), парализовать (например, усиленное и возбужденное движениe), осиливать (например, бессонницу), убивать (микроба), разрушать или уничтожать (яд или токсин) и т. п., то поэтому и аллопатическая фармакология занимается главным образом определением и изучением таких вот насилующих или токсических, отравляющих сторон в действии лекарственных средств. Нетрудно затем понять, что изучение подобных свойств лекарственных средств неудобно и невозможно делать прямо на людях, почему оно и ведется на животных — лягушках, кроликах, собаках и проч. Но вследствие этого аллопатическая фармакология, как представляющая данные опытов почти исключительно на организмах животных, оказывается врачу совсем непригодной для его практики на людях, ибо из таких данных от лягушки или кролика нельзя сделать прямого вывода и прямого указания для применения средства на человеке. В лучшем случае врач может найти в таких данных своей фармакологии только намек на возможность действия средства в том или ином случае болезни. Действительная же пригодность или непригодность для этой болезни того или иного средства может быть дознана и дознается в аллопатической медицине только после целого ряда пробований на больных. Вот почему фармакология, или лекарствоведение, аллопатов никогда не играет роли настольного справочного руководства, необходимого им при лечении болезней. К своей фармакологии врачи-аллопаты обращаются только тогда, когда им нужно сдавать лекарский или докторский экзамен, для практических же целей лечения больных они пользуются разного рода рецептными книжками, которые тем лучше, чем удобнее для ношения в боковом кармане, и которые представляют сборники рецептов разных медицинских авторитетов и видных врачей... В Англии же относительно фармакологии имеется еще упрощеннее взгляд, чем у нас. По словам газеты "Врач" (1896 г., с. 238), Лондонская коллегия врачей признала фармакологию вообще "ненужной врачебной наукой" и отменила испытания из нее даже для экзаменующихся на врача.

Что же это, спрашивается, за нелепость, когда для специалиста оказывается совсем ненужной главная наука по его специальности?! Едва ли подобное отыщется где-либо в области другого специального знания, кроме медицины!

Такое нелепое положение главнейшей врачебной науки, конечно, сознается многими и врачами, и медицинскими академиками. Но аллопатические схоластики, не сознавая, в чем основная причина ненормальности, до того запутались со своей фармакологией в дебрях метафизических недоразумений, что лишь растерянно разводят руками, не зная как быть и как выйти из своего положения. Так, например, профессор фармакологии Петербургской военно-медицинской академии Е. Котляр, заявляя, что "современная фармакология находится в бесцветном, если не бесполезном, и во всяком случае неестественном ее положении", грозящем "свести в конце концов пользу современной фармакологии для медицины буквально к нулю", говорит, что до сих пор еще находится в "полной невыясненности", как нужно разуметь даже самые слова "фармакология" и "лекарство"22.

Другой профессор фармакологии, С. А. Попов, точно так же указавши на то, что современная экспериментальная фармакология не соответствует целям практической медицины, ибо она не научает студентов знанию и искусству применять лекарственные вещества у постели больного, т. е. иначе сказать, не удовлетворяет одной из главнейших целей университетского врачебного образования, констатирует, что до сих пор "даже не указано с необходимой ясностью, что следует понимать под словом 'фармакология' хотя бы в тесном смысле этого слова, какие при ее преподавании должны преследоваться цели, чисто ли теоретические (биологические) или же практические, т. е. ознакомление студентов с правильным, основанном на точных научных данных применением лекарственных веществ у постели больного23.

Если теперь взять во внимание, что задача университетов и академий двигать науку вперед и приготовлять ученых практиков дела, то не ясно ли, насколько способна двигаться вперед лечебная наука и как могут научаться этой науке студенты, если, как оказывается, сами академики еще топчутся и бродят по азбуке дела, еще решают, что нужно им разуметь под словом "лекарство", что такое "фармакология", для чего вообще существует эта наука о лекарствах: сама для себя, т. е. для удовольствия любителей кабинетных и лабораторных экспериментов, или для больных и для целей практической медицины?

Образовательная наука медиков вообще

И так стоит дело не с одной только наукой фармакологией, но с общим направлением лечебной науки вообще. О существующей ненормальности этого направления в медицинских академиях очень обстоятельно говорит казанский профессор Н. И. Студенский в актовой речи своей на тему "Докторская диссертация за последние 30 лет"24.

По духу нашего законодательства, — говорит проф. Студенский, — степень доктора медицины дается лучшему из хороших врачей, зарекомендовавшему себя не только со стороны самостоятельной врачебной деятельности, но и в разработке научных медицинских вопросов. Предполагая массу затраченного труда на приобретение знаний и желая содействовать стремлению к получению ученой докторской степени, законодательство дарует докторам медицины множество преимуществ пред другими медиками. Таким образом, все ответственные должности, как-то: главного врача больницы или госпиталя, инспектора врачебной управы, дивизионного врача и пр., замещаются по преимуществу докторами медицины, хотя бы пришлось обойти и весьма почтенных лиц, но не имеющих этой степени; по новому университетскому уставу, степень доктора дает даже прямой доступ к кафедре в звании приват-доцента.

Для получения степени доктора медицины необходимо выдержать экзамен устный из 20 предметов, из которых каждый имеет огромную литературу, доступную лишь специалистам, всю свою жизнь посвятившим на изучение одного предмета. Г.г. экзаменаторы, в свое время тоже подвергавшиеся подобным экзаменам, сознавая невозможность знать все медицинские предметы в деталях, поставлены в необходимость ограничиться при испытании тем, чтобы докторант знал предметы в общих чертах и не забыл лекарского экзамена...

Кроме этого экзамена, существует еще другой, состоящий в представлении докторской диссертации. Эта форма испытаний и составляет главное основание для соискания высшей медицинской ученой степени. Лекарь, несколько лет занимающийся практикой, желая быть доктором, обязан представить диссертацию из области той специальности, которой он себя посвятил и в будущем желает продолжать эти занятия. Конечно, на основании письменной работы экзаменаторы могут вынести точное заключение о степени знания экзаменующихся, как вообще медицинских наук, так и специальной той области, к которой относится сочинение, свидетельствуя вместе с сим о подготовке врача к самостоятельным научным изысканиям. Отсюда ясно, что тема диссертации должна составлять исключительную идейную собственность автора, обнаруживающего вместе с этим, на что он нашел нужным обратить свои исключительные научные познания. Если бы подобный порядок существовал, то мы, русские врачи, обладали бы теперь огромной, совершенно самостоятельной и весьма ценной медицинской литературой, ибо в пяти университетах и Военно-медицинской академии одних только докторских диссертаций отпечатано с 1860 г. по настоящее время приблизительно 1500. Нельзя не признавать огромного успеха, сделанного русскими врачами-писателями за последние 30 лет, но нельзя также не отметить, что этот успех всего меньше обязан докторским диссертациям.

Вполне естественно ожидать, что ищущий степени доктора медицины предметом своей диссертации изберет именно то, что касается хоть с какой-нибудь стороны больного человека. Просматривая списки диссертаций в пяти университетах (без Дерптского) и Военно-медицинской академии с 1860 г., вы становитесь прежде всего в недоумение при виде работ, которые по заголовкам никакого отношения к медицине не имеют. Щедрой рукой докторанты черпали темы из ботаники, химии, зоологии, сравнительной анатомии и даже геологии, которая никогда не читалась на медицинском факультете, как, например, докторская диссертация "Анализ диаллагоновой горной породы (Габбро) Билимбаевского горного округа Уральского хребта". Стоит также отметить и следующие диссертации для получения степени доктора медицины: "Материалы к послезародышевому развитию курицы", "Материалы для анатомии сверчка домового", "Сравнительные исследования мужских половых органов германского таракана и periplanetae orientalis", "О химической натуре и производных холестерина мозга", "Об эфирном масле багульника и добывание из него стереоптена", "О новой сульфокислоте непредельного углеводорода цетена", "Материалы к морфологии нервной системы насекомых с неполным превращением". Быть может, означенные и целый ряд аналогичных диссертаций и имеют в специальной сфере значение, но на степень доктора медицины они совершенно неуместны. Знаменательно то, что ни в какой другой отрасли науки не встречается ничего подобного.

Если далее вы прочтете диссертации, по заголовку как бы и касающиеся медицины, то убедитесь, что многие из них трактуют вовсе не о больном человеке, а о животном. Такого рода диссертации по количеству занимают первое место, так как докторанты проявили особенную склонность к экспериментированию на животных. В основе мысль совершенно верная: чего нельзя в точности исследовать на человеке, то должно быть изучено на животных; при этом, однако же, необходимо проникнуться идеей, что результаты опытов на животных возможно переносить на человека лишь с величайшей осторожностью, так как различие в организации человека и животных, а также и влияния на них внешних агентов слишком велико. Докторанты же этого важного обстоятельства, т. е. различия в организации человека и животных, сплошь и рядом вовсе не принимали во внимание, а напротив, экспериментировали без всякого разбора, не задавая себе вопроса, служат ли эти опыты к устранению каких-нибудь собственно медицинских недоразумений. В каком бы направлении опыт произведен ни был, результат, все равно положительный или отрицательный, налицо, он записывается, и диссертация готова.

Разрабатывать таким образом науку, конечно, гораздо легче, чем подмечать в течение многих лет различные проявления болезни, разбираться в массе отрывочных данных, собранных при постели больных, и приводить их в стройную систему, совершенно соответствующую фактам. Однако же, какой толк от этих опытов, если самый добросовестный практический врач при всем усилии и желании решительно не находит в них чего-нибудь нужного для себя. Можно ли оставаться равнодушным к такому обращению с наукой, когда даже в факультете иной раз не находится официального оппонента, к специальности которого хотя с какой-нибудь стороны относилась бы диссертация? Мне известен следующий факт: диссертация по заголовку должна быть всецело причислена к терапии, а между тем все терапевты единогласно заявили, что в диссертации обсуждается влияние избранного средства на организм животных и к их специальности диссертация никакого отношения не имеет; факультет не возражал, но чтобы выйти из затруднительного положения, предложил докторанту поставить тaкие тезисы, на которые могли возражать оппоненты, ни одним словом не касаясь самой диссертации.

Вот в общих чертах и разгадка, почему докторские диссертации последних трех десятилетий мало привлекают врачей, интересы которых сосредоточены на больном человеке; другими словами, добрая половина диссертаций пишутся, очевидно, вовсе не для того, чтобы найти читателей и облегчить коллегам крайне трудную задачу помощи страждущему человечеству, а ради получения диплома...

Но если такова картина образования академиями деятелей и двигателей высшей медицинской науки и властных распорядителей и направителей медицинского дела вообще, то нетрудно теперь сообразить уже наперед, каковы результаты обучения и какова основная подготовка к практической деятельности студентов, оканчивающих курс на получение диплома первой ученой степени — врача. Впрочем, лучше предоставим и здесь говорить академику же аллопатической медицины, известному французскому клиницисту Дюжардэн-Бомецу...

В большинстве случаев, чтобы не сказать почти всегда, — говорит он25, — молодой врач оставляет школьную скамью с крайне неопределенными, смутными познаниями в искусстве назначать лекарства. Как на причину своего неведения он ссылается на то, что во время его обучения никто не заботился об уяснении ему, на каких основаниях должен быть построен этот специальный пункт врачебной практики... Соблазняемый новыми открытиями бактериологии, увлекаемый притягательной силой клинических и патологоанатомических изысканий, студент мало обращает внимания на терапию и все, что к ней относится, и лишь впоследствии, когда ему приходится стоять лицом к лицу с больным, он начинает сознавать громадные пробелы своего образования. Добавим, что и профессора медицинской школы содействуют такому направлению. Для них терапия не представляет ничего научного. Это, по их мнению, эмпиризм, и с нескрываемым пренебрежением они трактуют эту часть медицинских наук. И поэтому что же происходит? Происходит то, что наш молодой (и один ли только молодой?) врач, сталкиваясь с больным, торопится наскоро выбрать несколько рецептов, а если он сильно затрудняется, то быстро перелистывает различные попавшиеся ему под руку рецептные книжки, чтобы удовлетворить больного, обращающегося к нему за советом. А затем, мало-помалу, после многих перепробований и бесплодных, нередко даже опасных опытов, он, наконец, составляет для себя свою собственную рецептуру. Другие же не создают себе и этого труда, и прочитывая в общих чертах сообщения, печатаемые в медицинских журналах, они просто только собирают в них названия специфических средств и пользуются ими.

Мне кажется, — заключает французский профессор, — полезно было бы возмутиться подобным ходом дела и указать на то, что все отрасли медицины сходятся к одному основному пункту, а именно — к облегчению и излечению больных. И этого можно достигнуть лишь путем изучения терапии и фармации.

Трудно, разумеется, думать, чтобы это наставление проф. Дюжардэн-Бомеца — считать целью медицины излечение больных путем изучения терапии и лекарствоведения — было особенным откровением для представителей академической медицины. Всем им, и даже сторожам университетов, хорошо известно, что медицинские факультеты на то и созданы, чтобы обучать врачей умению лечить больных. Bсе также понимают, что главными в этом деле науками должны бы быть терапия и лекарствоведение. Дело, значит, не в этих наставлениях, а в том, что академики, даже видя хорошо, что их терапия, как выражается проф. Дюжардэн-Бомец, один "эмпиризм" и не представляет "ничего научного", не могут никак добиться того, чтобы она перестала быть одной только эмпирией и была наукой. А не могут именно потому, что не уяснено и не сознано ими, в чем главная причина такой ненормальности, не уяснено и не сознано, что эта причина лежит в ложности основного направления медицинской мысли, ищущей лечить болезни путем противодействующих средств, путем аллопатического "contraria contrariis". Пока медицина будет держаться этого направления, ничто не может измениться в обычном ее положении, и как в университетских клиниках, так и вне их она по-прежнему будет не наукой, но чисто знахарским пробованием и хаотической эмпирией.

Прививочные опыты аллопатов

Выше мы достаточно уже выяснили, каким образом указанная ложная основная идея врачей противодействовать болезням внешним насилием направила и направляет на ненормальный путь как практическую медицину, так и ее теорию, ее подготовительные науки. Эта же самая причина поставила врачей в те ненормальные отношения к своей специальности, к больным, ко всему обществу, о которых говорилось вначале при обрисовке положения дела земской медицины. Много примеров тому же дает текущая печать, из которой мы возьмем здесь, например, случай возникновения между врачами и обществом весьма обостренных отношений по поводу прививок людям ядов различных болезней с целями опыта. У нас в России, где даже так называемая интеллигентная публика приучена молчать и падать ниц при словах "научная медицина" и "научный врач", о безмолвности же "экспериментального материала" в виде каких-нибудь солдатиков перед властным лицом "научного" экспериментатора и говорить нечего26, все тихо и спокойно. Но за границей, например, в Германии, дело доходило уже до настойчивых протестов как в печати, так и в парламенте. Немецкие народные представители обвиняют медиков в бесчеловечии и преступном злоупотреблении своими учеными правами и требуют от правительства строгих мер ограждения и защиты общества от врачебных опытов над больными и здоровыми, которым прививаются яды таких болезней, как скарлатина, карбункул, бугорчатка, гнилокровие, перелой, сифилис, шанкр и т. д.27 Мы не будем касаться здесь подробностей таких опытов, производимых заграничными и нашими также медиками. Скажем только, что даже общеизвестная наша газета "Врач", всегда понимавшая пресловутую врачебную "этику" крайне однобоко в пользу своих коллег и своей науки, и та не могла замалчивать такие факты и называла эти опыты "непозволительными" и "донельзя возмутительными", заявляла, что подобные опыты могут только свидетельствовать о психической невменяемости экспериментаторов и возбуждать "естественное сомнение в их умственном здоровье", и, наконец, грозила, что тaкиe опыты законодательствами причисляются к уголовным преступлениям и наказуются по германским законам "каторжными работами от 1–10 лет", а по русскому кодексу "ссылкой в Сибирь или заключением в арестантские роты на срок до 3,5 лет, и только в лучшем случае тюрьмой не менее как на 8 месяцев, с лишением прав"28.

Подобного рода крайние вразумления и внушения ясно показывают, как наша руководящая медицинская печать понимает дело и в чем полагает причину такого, по ее определению, "психопатического", "возмутительного", "непозволительного" и "уголовного" прививочного направления, устанавливающегося, как известно, все более и шире в современной господствующей медицине. Воображают, что все кончающиеся весьма печальными результатами прививочные опыты над больными и здоровыми обусловливаются или психическим расстройством, или понижением этического чувства, или злой волей отдельных представителей медицины. Но уже многочисленность, прямо массовое появление разнообразных случаев и фактов этого рода, ясно говорит, что все это не просто "случайности" медицинского дела, но очевидный симптом крайне ненормального его направления, идя по которому врачи и приводятся прямо к результатам, оказывающимся в конце концов такими уголовно непозволительными и проч. Это ненормальное направление обусловливается стремлением лечить болезни путем аллопатического противодействия. Такое лечение, как было сказано, требует знания противодействующих свойств лекарственных средств, а узнавание это производится путем постоянных живосечений, задушений, отравлений и других насилующих и истязующих опытов, хотя и на животных, но все же существах живых, сознающих, чувствующих и только по бессловесности, беспомощности и беззащитности своей бессильных перед силой ученого насилия, без какового, как выразился по поводу таких опытов известный проф. Вирхов, защищавший врачей против обвинений, предъявленных к ним в германском парламенте, мы, врачи, "ни шагу теперь не можем ступить в своей науке"29. Очевидно, что при таких условиях постоянного пребывания в атмосфере экспериментального насильничества, при таких условиях постоянного обращения с живым организмом как с какой-нибудь деревяшкой, во враче мало-помалу воспитывается то очень преувеличенное, противное чувству человечности и несоответственное здравому смыслу представление о себе как исключительном господине Вселенной и всего живого и живущего животного мира, в силу чего врачу кажется, что ему ради целей "научных" наблюдений и опытов все дозволительно и все возможно. В результате вырабатывается такая привычка, которая легко переносится и на людей. На них также начинают и привыкают смотреть как на "объект" изучения и опытов, как на лабораторный и клинический "материал", с которым врачу во имя науки свободно можно распоряжаться по своему желанию и произволу. Что же удивительного теперь, если в подобной отупляющей чувство человечности и извращающей здравый смысл атмосфере медицинской системы, привычной для врача и приучающей его к повседневным вольным и невольным лекарственным насилиям и отравлениям то ради "научного опыта", то ради предполагаемого "лечения", оказался вдруг налицо еще один способ лечения и отыскивания лечебных средств — путем прививок больному и здоровому человеческому "материалу" ядов сифилиса, шанкра, трипера, скарлатины, карбункула, рожи, гнилокровия и других!

С другой стороны, совершенно ясно здесь, почему все общественные протесты по поводу подобных опытов и всякие нравоучительные сентенции таких газет как "Врач", даже красноречиво поясняемые грозными статьями уголовных законов, бывали и будут всегда гласом, напрасно в пустыне вопиющим. Ни общественные протесты, ни прописная мораль, ни уголовные статьи закона не имеют силы и значения радикального лечебного средства против того основного направления медицинской системы, которое, с одной стороны, ставит медицину на путь токсичности или отравно-лечебных результатов, а с другой — воспитывает врачей в такой извращающей чувство гуманности и здравый смысл атмосфере, что в итоге прямо логически и неизбежно оказываются прививки самых ужасных болезней, от которых потом прививатели не умеют избавлять заболевшего по их изволению. Радикальным лечебным средством здесь может быть только одно: изменение самой лечебной системы, отрешение от привычной идеи лечить болезни по способу "contraria сontrariis", или внешнего насилия и противодействия, и принятие способа противоположного этому, способа лечить сходнодействующими, или гомеопатическими, средствами, т. е. "similia similibus", который, как укажем далее, дает врачам возможность лечить и "научно", или правильно методически, и гуманно, т. е. помогая, и нимало не вредя...

Система гомеопатического лечения "подобное подобным"

Выше была изложена в общих чертах сущность гомеопатического лечения. Оно выработано в систему с небольшим столетие назад немецким доктором медицины и профессором Лейпцигского университета Ганеманом, который доказывал при этом, что общепринятая аллопатическая система лечения противодействующими средствами ошибочна как метафизическая и неспособная поставить врачебное искусство на правильную дорогу научного знания. В существе гомеопатии лежит та идея, что врачу следует бороться с болезнью не самовольно, как действует аллопат, но силами самого организма, помогая ему в его естественном стремлении к избавлению от своей болезни. Такими помогающими средствами, по учению Ганемана, могут быть лишь те, которые способны оказывать влияние на организм в том же направлении, в каком он сам действует в том или ином случае своего заболевания, т. е. которые могут влиять на организм сходно или подобно явлениям данной болезни, отсюда и главное правило гомеопатии лечить "подобное подобным", similia similibus сurantur.

Разумеется, как ничто не ново под луной, так не ново и это similia similibus гомеопатии Ганемана. Это similia similibus так же старо, как стара сама медицина, и уже у патриарха медицины, знаменитого греческого врача Гиппократа, есть учение, что болезни не излечиваются иначе, как только естественными силами самого больного организма; что оздоровление больного невозможно помимо его природных сил, и что врач, берущийся за лечение больного, должен помогать природе организма в ее лечебных усилиях, должен подражать ей в ее целебных приемах, так как только она одна и лечит, и знает, какими приемами себя излечивать. Соответственно этому, Гиппократ советовал, например, рвотные средства при упорной рвоте, слабительные при поносе, горячее питье при лихорадке, т. е. настоящие гомеопатические средства при этих болезнях. Затем идея такого подобнодействующего лечения последовательно возникала в учениях других знаменитых врачей разных времен — Парацельса, Сталя и иных, а в конце 18-го столетия Ганеман выработал его, наконец, в виде определенного практического способа лечения, названного им гомеопатическим, по происхождению от греческих слов "гомойон патос", подобная болезнь, давши надлежащие указания, как искать и назначать такие подобнодействующие средства в случае болезней.

Идея лечения "подобного подобным" или такими средствами, которые способны влиять на организм подобно болезни, на первый взгляд кажется совершенно парадоксальной и противоречащей той простой логике, что если две причины действуют в одном и том же направлении, то они могут только слагаться и усиливаться в своем действии, но никак не уничтожаться, из чего как бы ясно и логично вытекает именно аллопатическое лечение contraria contrariis, т. е. противодействующими средствами.

Однако, несмотря на такую кажущуюся логичность аллопатического лечения противоположнодействующими средствами и нелогичность назначения больным подобнодействующих средств, всякому также хорошо известны такие, например, обыденные факты из области лечения, что примороженные члены возвращаются к жизни применением не тепла, но холода (растиранием их снегом и в холодном помещении), что жажду в жаркую летнюю пору легче и безопаснее утолить горячим чаем с прибавком горячительного же вина, чем студеной водой, что усталость и разбитость в теле после утомительной работы, ходьбы, верховой езды всего лучше устранить не покоем, но разминанием и массажем утомленных членов, что утешить и успокоить пораженного горем и печалью человека всего легче не смехом или увеселениями, но когда поплачут и погорюют вместе с ним и т. п. Все это будут примеры гомеопатического лечения или лечения по способу similia similibus, подобного подобным, и в действительности парадоксальная несообразность такого лечения только кажущаяся. Ошибка в том, что врачи явления жизни привыкли измерять аршином мертвой природы. Они привыкли на живой организм смотреть только как на физико-механический аппарат или обыкновенную химическую лабораторию, где вырабатываемые жизненные проявления организма (в виде движения, чувствования, психических явлений) сводятся ими к простой механической процедуре химического "обмена веществ" и обыкновенных физических процессов кипения, растворения, фильтрования, проделываемых в лабораторной посуде. С точки зрения такого грубого механического воззрения на живой организм, действительно, совершенно логично выходит, что болезнь, как всякие простые физико-механические процессы кипения, растворения, насыщения и проч., может быть легко и просто прекращена и уничтожена внешним противодействием вроде того, как просто и легко останавливается известное движение силой, действующей в противоположном направлении, или как просто уничтожается кислое щелочным, а щелочь кислотой. Но такое воззрение на живой организм в настоящее время можно считать метафизическим, и наукой оно более не признается. Наука признаёт теперь, что живой организм — не просто механический снаряд или какое-нибудь там лабораторное помещение, где всякий как хочет, так и может безнаказанно распоряжаться установкой "химических реакций" и производств по своему желанию, но что это механизм и лаборатория особого рода жизненной динамики, жизненных сил и жизненных производств; что этот живой механизм и живая лаборатория существуют и действуют по особым своим законам жизни, в силу которых организм, пока он живет, обладает способностью самостоятельно же управляться, приспособляться к внешним условиям обстановки и оказывать противодействие всякому внешнему на него влиянию — механическому, химическому, болезнетворному — в целях сохранения как внешней своей физической формы, так и внутреннего своего химического состава в границах присущей ему жизненной, физиологической нормы. Отсюда и болезни, и вообще всякие ненормальные явления жизни организма, как являющиеся результатом внутренних самостоятельных в нем жизненных процессов, могут правильно пониматься и истолковываться исключительно с точки зрения такой естественно-физиологической, жизненной динамики самого организма, направленной в живом организме в целях его самосохранения и самозащиты. С такой физиологической, жизненной точки зрения болезнь есть не что иное, как приспособление и борьба организма с неблагоприятно подействовавшими на него внешними причинами и условиями. Затем, всякие проявления болезни, именуемые признаками и симптомами ее, представляют только внешнее выражение этой внутренней борьбы и приспособления организма, а вся совокупность этих симптомов, составляющая то, что называется картиной болезни, в своей сущности есть совокупность естественных мероприятий и приемов приспособления и самозащиты, которые организм находит для себя наиболее целесообразным и выгодным применить в том или ином случае заболевания для своей самозащиты, для преодолевания болезнетворной причины и для уравновешения (компенсации) причиненных ею в организме непоправимых ущербов. Отсюда же совершенно ясно вытекает, что всякое внешнее, например, врачебное вмешательство в это дело органической самозащиты самоврачевания больного организма может быть разумным и полезным для последнего только тогда, когда оно направлено рука об руку с естественными усилиями организма, а полезным и целебным для больного лекарством может быть только то средство, которому присуще свойство возбуждать и поддерживать в организме реакцию противодействия или уравновешения сходно с тем, как она возбуждается в организме в данном случае заболевания... Вот где и логический смысл similia similibus гомеопатии как руководящего принципа для выбора надлежащего лекарства при лечении болезней. Закон сложения сил нисколько здесь логически и на самом деле не нарушается: сила подобнодействующего лекарства здесь слагается с живой силой организма, и обе они совместно противодействуют силе болезнетворной причины. Отсюда же становится, с другой стороны, ясным также и неверность аллопатического принципа contraria contrariis. По этому принципу имеют в виду оказать прямое и непосредственное противодействие силой лекарства силе болезни. Но как болезнь есть не что иное, как защитная деятельность больного организма, то в результате оказывается, что направляемая против "болезни" сила аллопатического лекарства оказывается направляемой не против болезни, но против защитной деятельности больного организма, так что все аллопатическое врачебное "противодействие" сводится к подавлению и уничтожению тех мер спасительной органической реакции, которые направляются естественными силами природы больного организма в его пользу для противодействия и уничтожения вредно действующей и болезнетворной причины или для уравновешения уже причиненных ею в организме повреждений и расстройств.

Метафизичность аллопатического рационализма и естественность гомеопатического закона подобия

Таким образом, аллопаты и гомеопаты, исходя из одной и той же точки зрения, имея одну и ту же разумную цель лечения — устранить болезнь в ее причине — идут для достижения этой цели различными путями. Аллопаты стремятся добираться до этих причин и бороться с ними прямо и непосредственно: своими противодействующими средствами и способами они думают уничтожать и осиливать их в организме таким образом, как осиливается у механика напор противоупором или уничтожается у химика кислое щелочным. Гомеопаты избирают путь уничтожения болезнетворных причин через посредство внутренних сил самого организма, в котором они своими подобнодействующими средствами поддерживают и возбуждают энергию жизни организма во всех тех местах его существа, где им ведется своеобразная самозащитная борьба... Для всякого медика нынешнего времени не нужно говорить, насколько последний путь лечения гомеопатов отвечает здравому смыслу и насколько он соответствует признанным теперь естественно-научным данным. И совершенно обратное по отношению к аллопатическому способу внешнего насилия и внешнего противодействия, который в современной науке уже не имеет никакой научной опоры для своего оправдания и существования. Аллопатический способ внешнего противодействия возник в те еще времена фантастической медицинской метафизики и умозрительной физиологии, когда организм считался состоящим из четырех "элементов" (воздуха, воды, земли и огня с соответствующими им четырьмя "первичными свойствами" — сухостью, сыростью, холодом и теплом) и из четырех "жидкостей" (крови, желчи, слизи и черной желчи), и когда о болезненных процессах думали, что они происходят то от "изобилия", то от "недостатка" в организме таких фантастических "жидкостей" и "элементов"... Соответственно этому, логично полагали лечить болезни то уменьшением воображаемого "избытка", то пополнением воображаемого же "недостатка" того или другого элемента или жидкости их "противоположностью", contrarium: жара — холодом, холодного — теплым, сухого — влажным, влажного — подсушивающим и т. п. Способ этот авторитетом римского врача Галена, деспотически господствовавшим над медицинским миром в течение 14 веков, был прочно утвержден в медицине вплоть до времен Ганемана, а вне школы Ганемана по вековой привычке и косности мысли держится на практике до сих пор.

С принятием непреложным правилом терапии "contraria contrariis", лечебная медицина попала в пучину пресловутого врачебного "рационализма", где под видом этого рационализма или "разумности" и "здравого смысла" оказались попросту умничанье и мудрование, которым врачи аллопаты и предаются елико могут, придумывая за незнанием действительных причин заболевания различные якобы рациональные и разумные "показания" для мероприятий своего врачебного противодействия... Вследствие этого вся терапия аллопатов лишь мнимо рациональна, а на самом деле метафизична, умозрительна от начала до конца. В то же время в лице своих представителей "рационалистов", считая себя совершенно "научной", она продолжает по старой привычке отрицать и высмеивать как мистику так называемую жизненную силу и разумную целесообразность органического жизненного динамизма или, иными словами, действительную физиологию организма, т. е. именно то, что для "научного" врача есть действительно научное, рациональное и разумное вообще, и чем только он может руководиться при лечении болезней в частности. По этому именно непризнаваемому и отвергаемому аллопатами пути руководства законами жизненной органической динамики идет гомеопатическая медицина. Она как раз наоборот, в способности живого организма сопротивляться болезнетворным причинам и побеждать их, в наблюдении и изучении этих естественных приемов целебной борьбы и самозащиты, и, наконец, в сообразовании только с ними мер врачебных при лечении, видит и находит для себя все те рациональные и разумные показания, которыми должны обеспечиваться лечебные меры от умозрительного произвола и случайного гадания. И потому гомеопатическая медицина, как основанная на прямых и верных указаниях природы организма, представляет собой чисто физиологический и вообще естественно-научный способ лечения, который осуществляет давно высказанную Гиппократом классическую мысль "Natura sanat, medicus curat", т. е. природа сама врачует, врач же должен прислуживать природе, помогая ее целебным усилиям.

Направляющим и руководящим принципом такой гомеопатической, помогающей терапии является закон подобия, закон уподобления мер и способов врачебного искусства мерам и способам естественного самоврачевателя — природы, а возможность практическая осуществления этого лечебного закона у кровати больного положена правилом Ганемана "similia similibus", т. е. правилом выбирать лекарства по сходству картины лекарственного действия с картиной болезни. Сходство между этими картинами указывает, что данное средство способно влиять в организме на те именно части, которые во время болезни возбуждаются защитными силами организма для его оздоровления, и что оно поэтому как раз то целебное средство, которое необходимо данному больному.

Закон подобия — основание научной правильности в медицине

"Закон подобия" гомеопатии — это тот нормальный ключ медицины, которым дается возможность отмыкать секретный ларчик всякого заболевания. Врач, например, может иметь такой случай заболевания, где ни причин, ни условий его возникновения он совершенно не знает и не может определить, а так обыкновенно бывает в огромном большинстве случаев. Но закон подобия не позволяет врачу сбиваться на этом темном пути, чтобы достигнуть противопричинного лечения для данного случая. Закон подобия предписывает врачу собрать и выяснить возможно полно всю наличность проявления заболевания, а затем подыскать в лекарствоведении в ряду различных средств такое, которое по картине влияния на организм будет наилучшим лекарством для больного, так как оно наиболее может содействовать и помогать организму в этом случае... С другой стороны, врач может иметь перед собой целую аптеку средств, практическая пригодность которых еще совершенно неизвестна. Закон подобия и здесь выводит врача на ясную и определенную дорогу, указывая, как уже наперед определить целебную пригодность каждого данного средства. Врач испытывает по указанным правилам свойства этих средств на здоровом организме, отмечает результаты такого испытания в виде той или иной картины соответствующих проявлений и изменений в отправлениях и ощущениях организма, а затем, руководясь законом подобия, он по этой картине лекарственных свойств наперед уже может сказать, в каких случаях заболевания то или иное средство будет сходнодействующим, а следовательно, и подходящим лекарством.

Таким образом, гомеопатический закон подобия, играющий роль как бы определенного математического уравнения, к которому можно подвести и решить каждый частный случай заболевания и определить целебное значение каждого отдельного лекарственного средства, вполне правоспособен быть таким руководящим принципом медицины, который упраздняет из медицинской практики всякий умозрительный произвол и гадательный эмпиризм и объединяет собой все подготовительные медицинские науки, необходимые для целей лечения, без какового объединения немыслимы цельность и единство медицины как науки. В настоящее время при господстве в медицине аллопатического принципа, между главнейшими медицинскими науками, наукой о болезнях (патологией) и наукой о лекарствах (фармакологией), нет никакого обязательно необходимого взаимоотношения и связи; мало нужным даже оказывается у постели больного знание этих наук, место которых здесь занимает просто рецептная книжка с готовыми прописями и назначениями, которые выбираются по вкусу каждого врача. При гомеопатическом принципе такое нелепое положение с этими науками упраздняется, ибо обе эти науки объединяются воедино и каждая получает полное свое значение, взаимно связываясь невозможностью без того достигнуть нужной цели лечения. Распространяемое аллопатами мнение, что гомеопатия отрицает "все медицинские науки", предвзято, совершенно ложно и фактически может относиться к самим же аллопатам, у которых хотя много и часто говорится о "научности" и "науке" в их медицине, но на самом деле эта медицина живет в резком логическом разладе сама с собой: ее теория — фармакология, анатомия, диагностика и проч. — идет сама по себе, а ее практика бредет в одиночестве тоже сама по себе, без пути и порядка, без обязательного друг с другом единения и даже постоянно друг другу логически противореча. Ничего подобного этому нет в гомеопатической медицине. Здесь чтобы с успехом провести лечение по закону подобия, т. е. чтобы с успехом выбрать нужное лекарство путем установления возможно полного сходства между картиной болезни и картиной лекарственной, врачу необходимо, с одной стороны, возможно полное обследование случая заболевания во всех его проявлениях, объективных и субъективных, а с другой стороны — такое же тщательное разыскание подобной картины в лекарствоведении, ибо чем лучше и точнее будет найдено сходство картин болезни и лекарства, тем правильнее будет подобрано лекарство и будет лучше результат. Все это заставляет врача-гомеопата в целях установления наилучшего сходства и подобия между картиной лекарственного действия и болезнью обращаться и опираться и на патологию, и на диагностику, и на анатомию, и на патологическую анатомию и т. д., о лекарствоведении же нечего и говорить. Последнее, в противоположность тому, что наблюдается у аллопатов, является для гомеопата-врача необходимейшей настольной справочной книгой, к которой ему постоянно приходится обращаться, чтобы отыскать наиболее подходящее лекарство по сходству картины его действия с картиной лечимой болезни.

Закон подобия гомеопатии, выводя таким образом лечебное знание на путь правильной методичности под направляющим влиянием прочно установленного в науке жизненного явления — самолечения и самозащиты организма живыми силами в нем заключенными, ставит этим лечебную медицину на положение действительно научного знания и делает его положительной наукой, способной к дальнейшему непрерывному и правильному развитию.

Закон подобия — общий закон лечебной медицины

Само собой разумеется, что если закон подобия выдвигается и ставится законом терапии или лечебного искусства, то он должен удовлетворять обязательному для всякого закона условию всеобщности, т. е. должен обнимать собой всю область терапевтического искусства, должен играть роль общего руководящего принципа, направляющего врача во всех отделах его лечебной практики.

Последняя, как известно, разделяется на два главнейшие отдела: во-первых, на отдел предупреждения, профилактики, и, во-вторых, на отдел лечения болезней. Этот второй отдел, т. е. лечение болезней, в свою очередь, распадается на три рода лечения: на лечение механическое, имеющее целью воздействовать на организм как механический снаряд ("наружная", "хирургическая" медицина по обычной номенклатуре), на лечение жизненно-динамическое, имеющее воздействовать на жизнедеятельность организма ("внутренняя" медицина по старому определению), и на лечение душевно-психическое, воздействующее на "душу" и тот "дух жив", которым определяется личность живого человеческого существа и движется и направляется вся его органическая "механика" и "динамика" при прохождении им своего жизненного поприща ("психиатрическая" медицина).

Метафизическим рационализмом и эмпиризмом аллопатической системы для целей одного только "внутреннего" лечения создан целый ряд так называемых methodus medendi, или методов лечения, соответственно разнообразным умозрительным показаниям и целям аллопатического противодействия. Таковы эти методы: отвлекающий, изменяющий, послабляющий, мочегонный, потогонный, разрешающий, противовоспалительный, жаропонижающий, микробоубивающий и т. д. В гомеопатии все эти измышления врачебно-аллопатической метафизики, все эти умозрительные цели и методы лечения, им отвечающиe, не признаются действительно разумными основаниями и способами положительной и научной терапии. В гомеопатии существует только один общий метод лечения — по закону подобия, который, являясь естественно-физиологическим, жизненным методом лечения, основанным на строго установленном в науке физиологическом явлении самозащиты и самоврачевания органических существ живыми силами, им присущими, есть и может быть единственным рациональным и научным методом терапии.

Понятно, что претендуя на единство и универсальность, гомеопатический метод лечения по закону подобия должен иметь в медицине общее значение, должен обнимать собой не только одну "внутреннюю" лекарственную медицину, но и все остальные отделы терапии: профилактику, или предупредительную медицину, медицину механо-хирургическую и медицину душевно-психическую. На самом деле так и есть.

Предупредительная медицина

Предупредительная медицина, как известно, сводится к разнообразным мерам гигиены, питания, содержания и внешнего ухода. Если мы обратимся к рассмотрению всевозможных врачебных советов и мер в этой области, то увидим, что смысл всех их — если от них получаются на деле полезные результаты — сводится в существе своем к развитию человеческого организма, к укреплению его здоровья, к росту его сил, вообще к развитию и укреплению в организме сил устойчивости, приспособления и сопротивления против разных неблагоприятных окружающих условий и болезнетворных причин. Отсюда идут эти требования чистого воздуха, хорошей питьевой воды, здоровых неподделанных пищевых продуктов, физических упражнений, гимнастики, купания, соответственной одежды и жилья и т. д. Все это направляется идеей служения природе организма, т. е. той же самой идеей, которая лежит и в основании гомеопатической терапии по закону подобия. Едва ли необходимо далее останавливаться на этом в виду совершенной ясности дела.

Хирургическая и акушерская медицина

Ведомство отдела механо-хирургического лечения — ножи, ножницы, массажные приемы и т. д. Все эти механические орудия и средства не составляют исключения из общего правила медицины, и насколько в принципиальном отношении закон подобия гомеопатии касается отдела лекарственного лечения, настолько же он относится и к отделу врачевания механическими мерами и способами хирургии, акушерства и проч. Закон подобия, т. е. закон уподобления мер врачебного искусства мерам врача-природы, остается основным руководящим принципом врачевания здесь, как и всюду в медицине. Он обязателен не только для "терапевта" с его лекарствами, но и для "хирурга" с его механо-лечебными приемами и мерами, так что и терапевт, и хирург будут одинаково гомеопатами, когда руководятся общим основным гомеопатическим принципом, т. е. имеют в виду содействовать больному организму в его естественном самоврачевании, подражают и помогают целебным мероприятиям природы путем возбуждения и поддерживания в организме защитной и целебной реакции. Разница между врачеванием терапевта и хирурга сводится только к разнице внешних способов и приемов применения тех или иных мер и средств. Хирург, которому организм подведомственен как физико-механический снаряд, применяет и средства физико-механические. Терапевт, которому организм подведомственен как лаборатория жизненных динамических производств, действует внутренними лекарственными средствами, т. е. тем, чем можно влиять на организм как на такую жизненно-динамическую лабораторию. Только в этом между ними и вся разница. Врачевание же хирурга и врачевание терапевта будет одинаково гомеопатическим, если только оно ведется в направлении служения и содействия природе больного организма. Возьмем, например, из области хирургической практики ножами, ножницами и проч. общепринятое лечение нарыва, омертвения (гангрены) конечности, катаракты глаза. Что здесь делает и чего добивается хирург, вскрывая нарыв в первом случае, ампутируя омертвелый член во втором, извлекая катаракту в третьем? Оказывается, он делает только то, и не более, что делает и чего добивается в каждом данном случае сама природа. Здесь хирург в одном, другом и третьем мероприятиях своего искусства неуклонно следует "показаниям" природы, которая сама указывает хирургу, что, где и как ему нужно применять свое искусство. Вскрывая, например, нарыв, чтобы выпустить гной, хирург подражает и содействует природе, которая сама вскрывает этот нарыв для той же цели. Ампутируя омертвелый член, хирург опять делает только то, чего желает и что делает сама природа, которая приводит к оздоровлению здесь посредством естественной ампутации омертвевших частей своим "ножом" — нагноительным процессом реактивного воспаления. Природа же указывает хирургу и место нужной операции, а хирург, в свою очередь, ищет это место, так называемую демаркационную линию; в случае ее отсутствия, он выжидает ее образование и способствует ее появлению (припарками, греющими компрессами и пр.), так как знает хорошо из опыта, что эта линия — верный и надежный руководитель, указывающий, где можно делать операцию с расчетом, что омертвение члена после операции не распространится дальше на здоровые места. Наконец, если имеем катаракту, то хирург, удаляющий ее из глаза, опять-таки делает, в сущности, не больше того, чего хочет в данном случае сама природа, которая стремится удалить помутневший хрусталик глаза путем постепенного его размягчения, растворения и рассасывания с помощью имеющихся в глазу влаг. И опытный хирург знает, что чем сильнее степень указанного перерождения катаракты, т. е. естественного ее удаления из глаза средствами природы, тем легче труд самого оператора и совершеннее успех его искусства. Поэтому хирург ждет "созревания" катаракты, способствует тому своими средствами, а после сделанной операции надеется, что природа сама удалит те остатки катаракты, которые ему, хирургу, не удалось удалить своим искусством.

Возьмем теперь практику акушерства. Акушер-оператор очень хорошо знает, что все его полезные оперативные приемы не что иное, как верное подражание природе, верное повторение механизма естественного родоразрешения. В акушерстве (оперативном) вся удача акушера зависит от того, насколько отчетливо он понимает механизм естественного родового акта и насколько точно до педантичности он умеет манипуляциями своего акушерского искусства копировать природу в приемах ее естественного механизма. Возьмем, например, акушерские щипцы. Этот инструмент по роду своего устройства представляет орудие передачи силы, действующей сверху вниз, и в акушерстве щипцы предназначены для тех именно случаев, когда естественные силы родового аппарата, действующие тоже по направлению сверху вниз, оказываются в силу тех или иных причин недостаточными для выполнения своей механической задачи, т. е. для окончания родового акта. Акушер, находящий необходимым применить к делу родоразрешения эту внешнюю механическую силу, присущую щипцам при его участии, и желающий применить ее с успехом, т. е. не только не мешая естественному ходу родоразрешения, но обязательно ему потакая и способствуя, должен точно знать направление действия естественной силы родового органа и соответственно этому направлению направлять силу своих щипцов. И только в отчетливом знании манипуляций природы в данном случае и в умении точно, по указанию природы, выполнять эти манипуляции с помощью своих щипцов, — все знание акушера как ученого и весь успех его как практического врача.

Считаем, что и приведенных примеров хирургического лечения достаточно для выяснения отношения гомеопатического закона подобия к врачеванию механическими средствами хирургии, акушерства и проч. Закон подобия имеет здесь такое значение, как и в лекарственном врачевании. Основная идея врачебной науки (терапии), по сути учения гомеопатии, одна и неизменна: служение природe больного организма в духе ее целебных мероприятий. Врачебными гомеопатическими средствами и мерами могут быть не одни только лекарственные вещества так называемой внутренней медицины, как это обыкновенно и неправильно многие думают, но вообще всякие средства и орудия врачебного арсенала, следовательно, и механические орудия, и физические деятели и силы природы и т. д., если только их применяют по закону подобия, т. е. так, чтобы они могли влиять на организм в направлении содействия его целебным усилиям. И хотя способы врачебного применения средств той или другой категории с внешней стороны оказывается весьма различными, тем не менее по цели своего врачебного применения и по характеру своего влияния на больной организм и средства лекарственно-динамические, и средства механо-физические будут одинаково гомеопатическими, если назначение их одинаково направляется общим законом Терапии — законом подобия, т. е. направляется в духе подражания и содействия организму в его естественных целебных мероприятиях.

Конечно, хирургия, проживающая в аллопатической школе под одной кровлей с аллопатической терапевтикой, не может не представлять обычных последствий всякого совместного сожительства — общности житейских взглядов, воззрений и привычек. Пресловутый "рационализм" аллопатов не мог не отразиться на хирургии и на хирургах в отношении показаний к хирургическому вмешательству. Но в этой именно части своей практики, которая несомненно носит на себе следы идейного влияния мудрствующего рационализма аллопатической школы, хирургия не представляет из себя ничего ценного в научно-практическом отношении и ничего приятного и утешительного для самолюбия ученого и гордости врача. Примеров такой хирургии по разным мудреным соображениям аллопатического рационализма может в изобилии доставить область так называемой гинекологии, или лечения женских болезней. Уверенные в превосходстве своего "рационализма" над естественным "нерационализмом" природы, врачи постоянно находят, что природа создает женские организмы на неправильных архитектурных началах. Почти что у каждой гинекологической больной они склонны видеть такие "ненормальности" то в положении, то в величине, то в форме ее воспроизводительных органов, которые обязательно должны быть исправлены руками хирурга, и соответственно этому почти каждой же больной производят то "вычистку" матки, то перешивают ее из одного положения в другое, то делают ее более "широкой" или "узкой", то, наконец, удаляют совсем ее и яичники как воображаемую причину того или иного женского страдания. К такой вот перестройке женского организма сводится почти все современное гинекологическое лечение, оперативное по преимуществу. Можно прямо сказать, что девять десятых женщин, ищущих помощи у женских врачей, получают совет подвергнуться оперативному лечению: выскабливаниям, надрезам, расширениям, сужениям, перешиваниям, пришиваниям и полному удалению воспроизводительных органов. О результатах же скажем словами самого же гинеколога, проф. А. Лебедева30. "Если посмотреть беспристрастно на итоги нередко блестящих отчетов о данных современного хирургического лечения, — говорит проф. Лебедев, — то нельзя не прийти к заключению о чрезмерном увлечении врачей оперативным лечением... Увлечение это замечается как в чрезмерном расширении показаний к операциям, так и в радикализме оперативных способов". По словам проф. Лебедева, указанные выше операции или "производятся без достаточных показаний" и оказываются "совершенно бесполезными", так как оперированные женщины обыкновенно продолжают страдать по-прежнему, или являются результатом "грубого эмпиризма", "произвола", "злоупотребления хирургическим ножом и вообще ненаучного увлечения" операциями, которые при "строго научной постановке показаний" требуются редко.

Душевно-психическая медицина

Душа и тело, составляя неразделимое целое, не могут поражаться и заболевать отдельно, без того чтобы заболевание в одной области не отражалось на другой. Всякое заболевание тела всегда сопровождается сочувственными изменениями ума, нрава, психики. И наоборот, всякое душевное расстройство обязательно сказывается на физическом состоянии человека. В первом случае редко бывает нужно лечение специально области душевной, потому что с прекращением телесного недуга проходит и соответственное душевное нарушение. И при заболеваниях первоначально душевных, телесное расстройство, телесное страдание может выдаваться настолько сильно, что потребует специального медицинского лечения, направленного на тело организма. Таковы явления возбуждения, приливов крови, раздражения в тех или иных частях организма и т. д. Здесь пригодны обычный врач и обычные лечебные средства с целью успокоения возбуждения, устранения болей, бессонницы, нарушений пищеварительных, сердечных, дыхательных и т. д. Разумеется, гомеопаты применяют такие средства по общему своему закону подобия, аллопаты — по своему принципу противодействия. Говорить подробно по поводу такого телесного лечения в области душевных болезней считаем излишним, так как к нему вполне относится все вышесказанное о лечении содействием и противодействием вообще. Упомянем только о том, что список противодействующих средств, применяемых аллопатами у душевнобольных, состоит по преимуществу из наркотиков, каковы: хлоралгидрат, сульфонал, антипирин, опиаты и т. п., значение которых в смысле отравно-токсическом было, между прочим, специально указано выше.

Но есть еще отдел чисто душевных страданий и расстройств, возникающих не по сочувствию при каком-нибудь физическом поражении, но самостоятельно, вследствие нравственной упадочности и вырождения или от разного рода нравственных ударов: горя, тяжелых утрат и потрясений, досады, оскорблений и т. п. Такие болезни требуют специального душевного врачевания и обычные медики здесь мало имеют силы и умения. В громадном большинстве своем материалисты по воззрениям, врачи и на всякие душевные и духовные проявления готовы смотреть только как на "химический обмен веществ" в нервно-мозговой ткани, а потому подобного рода расстройствами или пренебрегают совсем, или применяют с целями "отвлечения" или "успокоения" лекарственные снадобья телесного врачевания и некоторые меры гигиены и диетики, обыкновенно безрезультатные и бесполезные при таких болезнях.

Надлежащее же лечение чисто душевных страданий применяется совершенно в другом месте и другой медициной, а именно медициной веры и через посредство особых специалистов душевного врачевания — духовенства. Сюда-то простые сердцем и не мудрящие лукаво обыкновенно и несут свои душевные недуги с надеждой на облегчение и исцеление.

Какой же способ лечения применяется здесь?

Оказывается, что лечение это ведется по тому же гомеопатическому закону подобия. Прекрасно изъясняет это покойный кронштадтский протоирей о. Иоанн в особом своем поучении при освящении гомеопатической лечебницы в Петербурге:

Ваше учреждение или ваш метод лечения болезней, — сказал о. Иоанн, — имеет своим правилом пословицу древних мудрецов-гомеопатов: similia similibus curantur — метод самый разумный и верный. Сама Божественная Премудрость не нашла более верного средства к уврачеванию болящего грехом и бесчисленными болезнями человечества, как врачевание подобного подобным. И вот Творец сам снисшел к своей твари, приняв на себя всю природу человека, кроме греха и страстей его: Бог сделался человеком, не переставая быть Богом, и Свое совершенное человечество, соединенное с Божеством как целебный пластырь к ране, прилагает к пораженному грехом и болезнями человечеству, предлагая душам грешным Свой Богочеловеческий пример и Свои целебные и блаженные заповеди, тела же врачуя или Своей божественной рукой, или одним творческим словом, или приложением подобного к подобному, например, брения, составленного из земли и своей животворной слюны, к очам слепого. Перед вознесением Своим от земли на небо, он установил на все века для действеннейшего врачевания грешного человечества величайшее таинство причащения пречистого Тела и Крови своей, соединенной с Божеством. Значит, друзья, вы в Самом Богочеловеке имеете пример врачевания подобного подобным.

Индивидуализация в лечении

Показавши в кратких чертах всеобщность гомеопатического закона подобия, т. е. применимость его во всех областях врачевания, обратимся теперь к практической стороне гомеопатического лечения и посмотрим, насколько оно удовлетворяет другим требованиям научной терапии, а именно: чтобы можно было, во-первых, лечить не болезнь, но больного человека, во-вторых же, лечить, помогая, но не вредя.

Врачи постоянно читают в своих медицинских руководствах и постоянно слышат от своих учителей-академиков, что в лечении не должно быть шаблонности, что каждый отдельный, "индивидуальный" случай требует особого же "строго индивидуального", т. е. обособленного, отвечающего всем особенностям случая лечения, и т. п.

Но обратившись к предлагаемому тут же лечению, видим, что все это одни слова, так как слова эти совсем не вяжутся с делом, которое показывает, что рекомендуемая "строгая" индивидуализация в теории выходит на практике или шаблонным однообразием, или произвольным разнообразием. Так, например, сплошь и рядом можно видеть, что при самых различных болезнях с высокой лихорадочной температурой, как тиф, корь, скарлатина, легочное воспалениe, ревматизм, прописаны одни и те же салицилка, хинин, антифебрин, холодная вода; при поносах самого различного вида и характера одинаково назначаются висмут, опий, танин, салол; при самых различных болезнях из отдела микробных или инфекционных даются одни и те же антисептики или микробоубивающие средства. И наоборот: когда одного и того же больного лечат несколько врачей, то ему прописаны различные средства лечения, часто одно другому резко противоречащие...

Каким же образом выходит, что при ясном сознании необходимости и важности особливого, соответствующего, как говорят, каждому случаю болезни лечения, на самом деле всякие личные, индивидуальные особенности протекающей болезни остаются как-то в стороне и обыкновенно не играют никакой роли при назначении врачом своих лекарств?

Проф. Никольский, написавший весьма объемистую книгу "Об индивидуализации в медицине", отвечает на это, что "в настоящее время мы еще не имеем сколько-нибудь твердой и надежной почвы для весьма желательного индивидуализированного лечения", что "при современном состоянии физиолого-патологических знаний индивидуальное лечение еще совершенно невозможно", а станет возможным только после того, как будут постигнуты "сущности индивидуальных особенностей в физиологическом отношении", когда будут дознаны те "физиологические и патологические процессы, которые лежат в основе индивидуальности здорового и заболевшего организма" и которые могут уяснить нам, что такое темперамент, что такое идиосинкразия, что такое предрасположение и т. п. мудреные вещи, определяющие собой индивидуальность организма...31

Такая постановка вопроса действительно не может предполагать иного ответа, кроме отрицательного. И даже более. Она прямо обрекает врача на такое же нескончаемо безвыходное положение, в каком остался пребывать пресловутый хемницеровский метафизик, который, упавши в яму, считал невозможным вылезать оттуда, пока он не разрешит своих вопросов о "воздушных явлениях" и "центральных влечениях" или "причинах причин" падения его в яму.

Вопрос же здесь гораздо проще. Вопрос в том, может ли наше неведение "сущностей" и "причины причин" всяких наблюдаемых в организме процессов и явлений его жизнедеятельности составлять препятствие для проведения индивидуального лечения? На самом деле нимало. Для целей такого лечения необходимо и вполне достаточно знать лишь то обстоятельство, что индивидуальность организма выражается и определяется совокупностью всех жизненных его проявлений, и что какова бы ни была причина причин или сущность сокровенной еще для науки механики этих проявлений, мы в этих внешних доступных нашему наблюдению проявлениях жизнедеятельности данного организма имеем полную картину как общеродовых, типичных, так и личновидовых, индивидуальных черт его органического существа.

Допустим, например, что перед нами ряд больных, страдающих от одной и той же болезнетворной причины, например, "простуды", но она у каждого из них выразилась разно и протекает при несхожих болезненных явлениях и симптомах. Спрашивается, чем же обусловливается такое разноoбpaзие болезненных картин у разных лиц, несмотря на то, что они находились под воздействием одинаковой болезнетворной причины? Очевидно, тем, что эти лица разно борятся с данной болезнетворной причиной. И хотя "причины причин" этого различия и разнообразия реакций организмов на одну и ту же "простуду" еще темны для нас столько же, сколько темны для нас и обусловливающие эти реакции различия в тончайшем анатомическом строении и физиологических отправлениях у различных организмов, тем не менее для практических целей врачевания соответственно индивидуальности больного, врачу все-таки достаточно и того, что имеется налицо: ему достаточно наблюдения одних проявлений и симптомов болезни во всей их совокупности, так как в этой совокупности всех объективных и субъективных, функциональных и патологоанатомических явлений заболевания и выражается вся индивидуальность данного случая болезни.

Если теперь мы желаем, чтобы лечение данного случая было именно ему соответственным и для него индивидуальным, то необходимо лишь взять такое лекарственное средство, которое могло бы содействовать организму на всех пунктах его самоврачевательных усилий, т. е. могло возбуждать в организме те же механизмы и приспособления, которые возбуждены к деятельности в данном случае болезни для самозащиты или для возврата к норме нарушенного равновесия в его процессах. И чем более такое содействующее средство будет способно влиять на организм во всех тех механизмах и приспособлениях, которые организм сам возбуждает к усиленной деятельности в известном случае болезни, т. е., чем более будет это средство действовать на организм больного подобно его болезни (simillimum), тем совершеннее оно будет индивидуальным, т. е. отвечающим условиям данного случая средством лечения... Находить такие содействующие средства лечения учит гомеопатия своим законом подобных, чем и разрешает вполне на практике вопрос об индивидуализации в лечении, давая врачу возможность выбраться из ямы метафизического рационализма уже и теперь, и не дожидаясь того весьма отдаленного будущего, когда кабинетные и лабораторные медицинские метафизики разыщут и дознают все сокровенные "сущности" и "причины причин" жизненной механики, лежащей в основе индивидуальности больного32.

Теперь спрашивается: отчего же лечебная индивидуализация оказывается неосуществимой у врачей-аллопатов?

Причина этому в их системе лечения, в стремлении осиливать болезни одним противодействием назначаемых средств. Чтобы такое лечение могло быть индивидуальным или отвечающим всем особенностям случая, необходимо, чтобы назначаемые противоположнодействующие средства способны были осилить и подавить наличность всех симптомов и проявлений болезни. Но таких лекарственных средств, которые могли бы производить в организме полную совокупность симптомов прямо противоположных совокупности симптомов какой-нибудь болезни вообще, например скарлатины, кори, тифа и проч. не имеется, и в науке они еще неизвестны. Все средства имеют лишь односторонние противодействующие свойства, т. е. они могут подавить лишь то или другое проявление болезни в отдельности, но не всю их совокупность разом. Не удается достигнуть этого даже тогда, когда разом намешано много средств в одной микстуре... Вот почему при аллопатическом лечении дело сводится лишь к уничтожению отдельных наиболее выдающихся и наиболее беспокоящих больного проявлений заболевания, например, при тифе или скарлатине — лихорадочного жара, при воспалении легких — болей или кашля, и т. п. Но такое постороннее лечение, как не покрывающее всех симптомов и проявлений данного случая, в такой же мере оказывается не обособленным, не индивидуальным.

Таким же неиндивидуальным оказывается аллопатическое лечение и в тех случаях, когда предполагают устранять болезнь уничтожением в больном организме вызвавшей болезнь причины. Как сказано выше, индивидуальность каждого организма в том и сказывается при заболевании, что одна и та же причина может возбуждать довольно разнообразные картины болезни, т. е. возбуждать различную реакцию или различные защитные приемы в целях успешной борьбы с болезнетворной причиной. Каким же образом может удовлетворять всему этому многообразию индивидуальных жизненных условий различных организмов одно какое-нибудь лечебное средство, которое по тем или иным теоретическим соображениям врача может уничтожить данную болезнетворную причину? Если оно, предположим, и окажется средством, удовлетворяющим индивидуальным проявлениям болезни одного случая, то во всех других случаях, где проявления болезни иные, чем в первом, средство это индивидуально-лечебным для этих случаев быть не может и не будет. И на самом деле, противопричинное аллопатическое лечение оказывается обыкновенно лечением общешаблонным, лечением, так сказать, типа болезни (т. е. оно бывает противотифозным вообще, жаропонижающим вообще, кашлевым вообще и т. д.), но никак не видовым, обособленным, т. е. лечением болезни тифа, скарлатины, лихорадки, кашля в данной ее разновидности у данного больного.

Трудность проведения индивидуализации при причинном лечении по аллопатическому способу внешнего противодействия обыкновенно усугубляется тем обстоятельством, что причина болезни, как это оказывается в громадном числе случае, бывает совсем неизвестна, и врач о ней лишь догадывается и определяет ее более или менее предположительно на основании тех или иных теоретических учений и воззрений патологии... Разумеется, применение противодействующего лечения в таких случаях, когда врач даже не знает наверное, против чего он направляет свое противодействующее средство, может рассчитывать лишь на такие же неизвестные и лишь случайно удачные результаты. И на самом деле, аллопатическое лечение в таких случаях отличается совершенной хаотичностью и произвольностью, оказывается просто эмпирическим пробованием лекарств на больном в расчете на случайную удачу. Причина такой хаотичности и произвольности опять ясна: один и тот же случай какой-нибудь болезни разными врачами может толковаться в отношении происхождения ее различно: один врач может рассматривать случай как воспаление, другой как невроз, третий как инфекционную болезнь, а потому так же различно будет и лечение; например, первый будет лечить случай противовоспалительными средствами, второй — противонервными, третий — противомикробными. Очевидно, об индивидуализации лечения здесь уже не может быть речи. Здесь, если и оказывается какая-нибудь индивидуализация, то оказывается перевернутой совершенно наизнанку, т. е. индивидуализация эта будет не по отношению к данному больному или данному случаю болезни, но по отношению к данному лечащему больного врачу. Таким лечением совершенно извращается даже цель и задача всей медицины: здесь не врачи являются слугами больного, но сам больной, оказывается, служит врачам "объектом" или "материалом" для различных терапевтических экспериментов, разных лечебных проб сообразно воззрениям того или иного врача... И практика аллопатической школы с избытком представляет как раз это извращенное положение, на нелепость и нецелесообразность которого жалуются сами аллопаты в лице выдающихся своих представителей.

Итак, неудача разрешения вопроса об индивидуальном лечении при аллопатической системе зависит всецело от ошибочного исходного положения, лежащего в основании аллопатической терапии, а именно от метафизической идеи изгонять болезнь противодействием ей извне организма (сontraria contrariis). Наоборот, это разрешение, как достаточно показано выше, оказывается только и вполне возможным, когда врач держится противоположного, гомеопатического пути (similia similibus), содействуя внутренним противодействующим силам организма.


ПРИМЕЧАНИЯ

1 ХII съезд земских врачей и членов управ в г. Херсоне 1891 г., стр. 192. Д-р Штейдель. Нигилизм в медицине; стр. 1, 31, 40, примечания д-ра Е. Святловского.
2 Труды VII съезда врачей и представителей земства Харьковской губ. 1898 г.; доклады комиссии, стр. 71, 77–8.
3 Херсонское губ. земское собрание 1889 г., стр. 103–104; XII съезд врачей Херсонской губ. 1891 г., стр. 204.
4 XII съезд земских врачей и членов управ в г. Херсоне, 1891 г. стр. 368–369, 557.
5 XI съезд врачей Херсонского земства в 1888 г., стр. 1457; там же "О деятельности при эпидемиях" М. С. Уварова, стр. 45–46.
6 К вопросу о недоразумениях в медицине и о выходе из них. Вл. Никольский. Варшава, 1897 г.
7 Врач, 1897 г., № 2, стр. 63.
8 Вестник медицины. 1897 г., №5.
9 Проф. Цимсен. Наука и практика за последние 50 лет.
10 Д-р Н. Штейдел. Нигилизм в медицине. 1889 г., перевод д-ра Святловского.
11 Д-р А. Молль. Врачебная этика. 1903 г., стр. 200.
12 Д-р А. Молль. Врачебная этика. 1903 г., стр. 316.
13 Врач, 1896 г., №46, стр. 1427; №50, стр. 1447.
14 Там же, 1896 г., стр. 307.
15 Проф. Э. Э. Эйхвальд. Две лекции о специфическом способе лечения, стр. 7 и 9.
16 Проф. Э. Э. Эйхвальд. Общая терапия, 5-е изд., стр. 13.
17 Еженедельная клиническая газета, 1884 г., cтp. 22.
18 Проф. С. П. Боткин. Общие основы клинической медицины, стр. 7.
19 Жизнь замечательных людей. С. П. Боткин, его жизнь и медицинская деятельность. Д-ра А. Н. Белоголового. стр. 42.
20 Д-р Л. Левин. Побочное действие лекарств. Клинико-фармакологическое руководство. 1895 г. С.-П.-В.
21 В. Вересаев. Записки врача. 1901 г., стр. 110.
22 См.Врач, 1897 г., № 14.
23 Врач, 1897 г., № 19, стр. 550–551
24 Проф. Студенский. Докторская диссертация в последние 30 лет. Казань, 1889 г., стр. 4–6.
25 Проф. Дюжардэн-Бомец. Искусство прописывать рецепты. 1896 г., стр. 18–20.
26 См. Врач, 1899 г., №48, стр. 1425, Терапевтический вестник, 1899 г. №24, стр. 893. Д-р П. Н. Прохоров. Биологические основы медицины. Вып. II, стр. 63.
27 См. Вестник гомеопатической медицины, 1900 г., стр. 97, 129, 255, 287.
28 Врач, 1896 г., стр. 1108.
29 Южный край, 1900 г. 7 марта, "Письмо из Берлина". Русские ведомости, 1900 г., №64.
30 Врач, 1896 год, №1. "Об увлечении в современной гинекологии оперативным лечением".
31 Д-р Bл. Никольский. "Об индивидуальности и проч." Варшава 1893 г., стр. 33–6–7.
32 В этом, между прочим, и объяснение того удивляющего и возмущающего аллопатов обстоятельства, что гомеопатическими средствами лечат даже неврачи. "Как они могут это делать, не зная причины болезни, и т. д.?" А выходит просто: они, не мудрствуя лукаво о неизвестном, действуют на основании известного, т. е. внешних явлений болезни, и подбирают к ним лекарства, руководствуясь сходством картины болезни и картины действия лекарства. И пока ученый врач-аллопат ломает голову о причине причин данной болезни и ничем от болезни не лечит или лечит наугад, чем попало, любой "неученый" гомеопат дает по своему закону подобия без осечки верное и вылечивает больного.



содержание Содержание   Следующая часть следующая часть