Д-р Карл Боянус

Д-р К.Боянус

Гомеопатия в России.
Исторический очерк


Москва, 1882

— 73 —

свойства творцов его. Мысль о возможности отравления больных врачами проводится ими в законодательство в то время, когда еще у всех были на свежей памяти волнения народа в Петербурге и новгородских военных поселениях, вызванных нелепыми толками об отравлении врачами больных.

Вот при каких обстоятельствах и при какой обстановке приходилось гомеопатическим врачам начать свое общественное служение.

Несмотря на всю непривлекательность положения первых наших врачей-гомеопатов после холеры, столь блистательно и с такой очевидностью доказавшей превосходство гомеопатического способа лечения перед аллопатическим, число их стало пополняться новыми лицами, бесповоротно ставшими на сторону новой медицинской школы. Нет сомнения, что это были люди, которые уважали и чтили истину и ставили ее выше всяких житейских расчетов и соображений, ибо в большей части случаев достаточно было открыто заявить себя гомеопатом, чтобы навсегда расстаться с мыслью о государственной службе и обречь себя на нелегкую трудовую жизнь практика.

Из врачей гомеопатов тридцатых и сороковых годов, занимавшихся практикой в разных местах России, нам известны следующие лица.

В Петербурге — кроме Адама, Триниуса, Шеринга и Германа, о которых мы уже не раз упоминали в нашем очерке, следует сказать о докторе Фейере (Feuer), который, будучи еще студентом Петербургской Медико-Хирургической академии, познакомился с Германом и тотчас же, по окончании курса, объявил себя гомеопатом и поступил в гомеопатическое отделение Военно-Сухопутного госпиталя, где тогда занимался Герман. Этим же последним были ознакомлены с гомеопатией д-ра Окс (Ochs) и Штендер (Stender). Д-р Арнгольд (Arnhold), приехав из Казани, узнал в Петербурге учение Ганемана, и возвратясь домой, стал лечить по гомеопатическому способу. Д-р Савенко, профессор Петербургской Медико-Хирургической академии, человек с большими дарованиями, обратился к гомеопатии, изучил ее и стал заниматься практикой1. Д-р Циммерман (Zimmermann),


1 О всех вышеупомянутых врачах см. "Журн. гом. лечен." 1863 г., № 6 на стр. 32 и след.

— 74 —

должность которого нам неизвестна, познакомясь в Царском Селе с Германом, стал гомеопатом1 так же, как и Ведринский, служивший в том же городе военным врачом; последний, лишась впоследствии зрения, переехал (1861—1862 г.) в Москву, где и умер в глубокой старости.

В Москве: действ. ст. сов. Зубов, бывший в двадцатых годах главным доктором Кавказского корпуса — в свое время не только отъявленный враг гомеопатии, но и беспощадный гонитель подчиненных ему врачей, дерзавших интересоваться учением Ганемана. Случай, заставивший его изменить свой образ мыслей и обратиться к гомеопатии, так интересен, что мы считаем нелишним рассказать его. Главным врачом Тифлисского военного госпиталя в то время был И. А. Прибыль, который как познаниями своими в медицине, так и личными достоинствами снискал себе особенное уважение А. П. Ермолова. Узнав учение гомеопатов, Прибыль стал держаться их способа лечения не только в частной практике, но нередко употреблял его и в госпитале. Ермолов, высоко ценя его достоинства и опытность, сделал распоряжение, чтобы все вновь прибывавшие на Кавказ молодые медики, до распределения их по войскам, были бы предварительно командируемы к Тифлисскому госпиталю для ознакомления их под руководством главного врача с климатическими условиями Кавказа и болезнями от них происходящими. Всю эту молодежь Прибыль знакомил и с гомеопатией, не обращая внимания на мнения Зубова, так как покровительство Ермолова могло служить ему достаточной защитой против его неудовольствий, но молодым врачам Зубовым объявлено, что если кто-нибудь из них осмелится лечить гомеопатией, то будет предан суду. Случилось однажды, что к Прибылю является один почетнейший житель Натлуга (где находится военный госпиталь) и с слезами отчаяния умоляет спасти от смерти сына. Расспросив о положении больного, Прибыль сделал упрек отцу, что допустил до такого тяжкого положения своего сына без медицинской помощи.

"Нет, — отвечал тот, — его лечил Зубов". На сделанный затем Прибылем вопрос, говорил ли он Зубову, что намерен обратиться к нему, отец отвечал: да, и Зубов сказал: "Обращайся к кому хочешь, один только Бог может спасти твоего сына".


1 Allg. homöop. Zeitung Bd. 1. pag. 57.

— 75 —

После такого объяснения Прибыль, хотя и не предвидел возможности спасти больного, но уступая просьбам умолявшего отца, обнимавшего его колена, отправился к нему и нашел больного в бесчувственном состоянии, с высунутым языком, так что не было возможности и лекарство влить в рот. После осмотра больного, Прибыль объявил отцу, что Зубов сказал правду, но отец больного опять бросился на колени, умоляя о спасении. Тогда Прибыль, возвратясь к ceбе, дал отцу больного пузырек и велел обмакивать в нем кисточку и водить ею как можно далее во рту. На другой день рано утром опять явился отец больного и, ничего не объясняя, просил, чтобы Прибыль шел к нему. Последний, не надеясь ни на какое облегчение, отвечал, что ему незачем идти, а советовал послать за священником, но когда тот все настаивал на своем, Прибыль отправился и придя в комнату больного и увидев его сидящим на постели, бодрым, остановился перед ним в изумлении. Между тем, хозяин исчез и чарез несколько минут возвратился с Зубовым, который прямо подошел к больному, смотрел на него несколько минут и затем, обратившись к Прибылю, бросился перед ним на колени со словами "Научи меня твоей великой науке". С того времени Зубов стал самым ревностным гомеопатом. Выйдя в отставку, он долгое время жил в Москве, лечил только гомеопатическими средствами, усердно проповедовал гомеопатию и между прочим сыну Прибыля, слушавшему курс медицины, постоянно внушал, что одна гомеопатия — настоящая, спасительная медицина. Зубов умер в Москве в пятидесятых (1855—1856) годах1.

Из учеников Зубова известен военный врач Виноградов, занимавшийся в Москве гомеопатической практикой только в частных домах. Беневоленский, в 1831 г. случайно познакомившийся с С. Н. Корсаковым и получивший от него первые сведения и аптечку; потом он оставил Москву и переехал в имение Н. А. Бахметева Пензенской губ., Городищенского уезда в с. Никольское, где лечил гомеопатически в больнице и в частных домах2. Роггенбау (Roggenbau), приеxaвший в Москву из Мценска3.


1 "Журн. С. Петербургских врачей-гомеопатов" 1875 г. № 3, стр. 84—85. Рассказ о Зубове сообщен в редакцию журнала г. Стешинским, которому передан сыном Прибыля. К сожалению, последний не мог назвать ни рода болезни излеченного, ни употребленного отцом его лекарства.
2 "Журн. гом. лечен." 1863 г. № 6, стр. 49.
3 Allg. homöopath. Zeitung Bd. III. pag. 173.

— 76 —

Швейкерт (Schweikert), сын известного бреславльского доктора Швейкерта, приехал сюда в 1832 г. в качестве домашнего врача кн. Бориса Куракина; впоследствии место Швейкерта занял у него гомеопат Леонарди (D-r Leonhardi)1. Гофман (Hoffmann), бывший военный врач, узнавший гомеопатию от Шеринга. Главный врач старой Екатерининской больницы (потом Полицейской) д-р Гаазе (Haаs), высокая душа которого была так отзывчива на все доброе, не будучи сам гомеопатом, во время бывшей в Москве в сороковых годах холеры уступил прибывшему из Бреславля д-ру Гольденбергу (Goldenberg) особую палату для гомеопатического лечения. Д-р Веселовский, объявивший себя гомеопатом в 1831 г.2 Белявский — автор первого гомеопатического лечебника женских и детских болезней3. Генрихсен (Henrichsen), занимавшийся практикой в 1837 г.4 Телье (Theuillé) из Тироля. Находясь во французской армии в качестве начальника одного из санитарных отрядов (officier de santé), он в 1812 г. попал к русским в плен и отправлен в Варшаву. Здесь он познакомился с Бижелем и чрез него стал гомеопатом. Как врач, Телье был малообразован, но весьма сведущ в гомеопатической фармакологии. Живой, энергический, горячо стоявший за свои убеждения, он не мог оставаться на одном месте и потому беспрестанно переезжал из одной страны в другую, меняя один город на другой. Так, из Варшавы он отправился сперва в Москву, потом в 1837 г. в Бессарабию, оттуда в Константинополь, где с успехом лечил чуму5, потом опять в Москву, в Казань, Киев, Харьков, в Нижний Новгород и наконец снова в Москву. Здесь он, как и в упомянутых городах, занимался практикой и умер в 1864 г., на 70 году. Ястребцов, прибывший в 1832 г. в Москву из Калужской губернии. Замечательно письмо его к С. Н. Корсакову, в котором он просит знакомства с ним, чтобы воспользоваться его наставлениями, так как сам он отступился от аллопатии. Глубокое убеждение в преимуществе гомеопатии, бывшее причиной его обращения


1 Allg. homöopath. Zeitung Bd. X. pag. 256.
2 Ibid. Bd. I, pag. 57.
3 "Северная пчела" 1835 г. № 181.
4 Allg. homöopath. Zeitung. Bd. X. pag. 282.
5 Attomyr Primordien 1, pag. 414 u. Allg. Homöop. Zeitung Bd. 9. pag. 79 u. 376. Из 63 чумных, смертных случаев было только 7, которых двое больных поступили к нему уже умиравшими.

— 77 —

к ней, не поколебало этой уверенности даже и тогда, когда Ястребцов начав гомеопатическую практику, потерпел в ней неудачу и был близок к отчаянию. "Гомеопатическая моя аптечка имела, может быть, на всю мою участь вредное влияние, — жалуется он Корсакову, — будучи в деревне, я лечил гомеопатическими лекарствами, мной самим приготовленными, но имел далеко не полный комплект. Незадолго до приезда, я, по совету Грефе, выписал ассортимент приготовленных лекарств от доктора Германа. С этим я приехал в Москву. Сначала у меня явилось несколько больных. Я им давал германовы крупинки, но они не производили решительно никакого действия. По совести я не мог себя обвинять в небрежном приискании средств. В некоторых случаях лекарственные симптомы чрезвычайно хорошо отвечали симптомам болезни, но крупинки не действовали. (Полагает, что не были смочены лекарством). Я начал отказываться от больных, другие сами меня оставили. Особенно испуган я был одною нервической горячкой, против которой давал четыре лекарства и которая возросла в глазах моих до ужасной степени. Мне здесь не отказывали, потому что имели ко мне доверенность как бы неограниченную, но наконец я принужден был отказать в своей гомеопатии. Этот случай сильно на меня подействовал. Я уверился, что аптека моя вовсе недействительна, и практика моя здесь в Москве прекратилась, хотя и обещала сначала много. Можете судить, до какой степени я обескуражен, из того, что я принял должность гувернера, взявшись воспитать сына генерала Орлова. Теперь я еще врач-гомеопат, но не по профессии, а как любитель. И то до тех пор не буду лечить, пока не получу лекарств, на которые можно будет положиться"1.

Исчисляя врачей гомеопатов в Москве, нельзя обойти молчанием д-ра Александра Гагена (von Hagen), который хотя и не был гомеопатом, но который к учению Ганемана отнесся в свое время не только без всякой вражды, но с достоинством истинного врача и образованного человека. Статья его в "Allg. Homöop. Zeitung" под заглавием "Versuch einer Erklärung der Homöopathie und ihres Verhältnisses zur Heilkunde überhaupt", заключает в себе оценку гомеопатии и воззрение на нее, которые по учености, литературным приемам и отсутствием всякой полемики достойны стать наряду с трудом д-ра Замена.


1 "Журн. гом. леч." 1863 г. № 6.

— 78 —

Признавая, что в основании гомеопатии лежит всеобщий миpoвой закон подобия, Гаген доказывает необходимость и пользу ее в сфере медицинской науки; он предчувствует открытие спектрального анализа и объясняет действие гомеопатических лекарств посредством движения, идущего в противоположном направлении к движению больного организма. По его мнению, гомеопатия в руках образованных врачей есть медицина будущности. Гаген не исключает употребление больших приемов и не находит их несогласными с законом гомеопатии; напротив, он смотрит на них как на необходимость, вызываемую отношением средства к болезненному процессу1.

Во внутренних губерниях практикой занимались:

В Курске — Еглау (Eglau)2, Вышнем-Волочке — Зейдер (Seider)3, ОренбургеЛессинг (Lessing). Казани — Арнгольд (Arnhold), переводчик книги доктора Франца о гомеопатии; профессор Эверсман (Evеrsmann)4 и Линдгрен (Lindgreen); последний практиковал мало, но читая в университете частную патологию, он всегда сообщал студентам наряду с аллопатическим и гомеопатическое лечение болезней.

В Саратове — Клейнер (Kleiner) и Нимейер (Niemeyer)5, последний умер в Петербурге в 1837 г.

В Тамбове — Мюллер (Müller)6.

В Житомире — Черминский, о котором мы уже говорили.

В Пензе — Александр Петерсон (Peterson), аптекарь, сын пензенского врача, человек с большими дарованиями и весьма просвещенный, отличавшийся основательными познаниями в естественных науках. Образование свое он получил сперва в Харковском университете, где слушал полный курс медицины, но преимущественно занимался в своей аптеке; после смерти отца он отправился в Лейпцигский университет и впоследствии познакомился с Ганеманом и другими известными тогда гомеопатами. Одаренный наблюдательным умом, Петерсон скоро постиг важность и основательность начал гомеопатии и вполне посвятил


1 Allg. homöop. Zeitung Bd. VII. pag. 49 и Bd. IX. pag. 17.
2 Kleinert: Geschichte der Homöopathe pag. 165.
3 Gross und Stapfs Archiv Bd. XI. Heft I, pag. 182.
4 Allg. homöop. Zeitung Bd. XXVI. pag. 238.
5 "Журн. гом. леч." 1863 г. № 6, стр. 33.
6 Там же, стр. 33.

— 79 —

себя новой врачебной науке. Возвратясь в Poccию, он занялся гомеопатической практикой и особенные услуги оказал во время холеры, будучи приглашен к лечению ее пензенским губернатором. Из числа 175 человек, бывших у него в пользовании, умерло только 29, т.е. 16,57%. В свободное от практики время он писал свои практические замечания и вел переписку с больными; некоторые сочинения отсылал для напечатания за границу, так обширные статьи его о холере и проказе (Lepra) были помещены частью в "Архиве Гросса и Штапфа", частью в "Летописях Гартлауба и Тринкса". Петерсон, по свойственной ему скромности, никогда письменно не опровергал нападков на гомеопатию, особенно обильных в первое время, но уничтожал их при постели своих пациентов, возвращая им здоровье. Он умер в I860 году, 73 лет отроду, оставив по себе благодарную память в Пензе, где первый начал и распространил гомеопатическое лечение1.

В Ковно — Никлевиц (Niklewitz), ученик Ганемана, стал гомеопатом в 1831 г., умер в 1841 г.2; Штендер (Stender)3.

В Риге — Штегеман, о котором мы уже говорили; Брутцер (Вrutzеr), состоя акушером при местной врачебной управе, познакомился с гомеопатией и в 1833 г., в Обществе рижских врачей поставил вопрос: "Возможно ли добросовестному врачу, при настоящих обстоятельствах, в практике своей оставлять гомеопатию без испытания?". В 1835 г., сообщив тому же Обществу случаи из своей гомеопатической практики, он возобновил тот же вопрос и тем вызвал товарища своего по университету д-ра Беренса (Berens) к ответу такого рода, который, при вспыльчивом характере Брутцера повел обе стороны к неприятному спору, вследствие которого он отказался от чести быть членом Общества. Ответом на заявление Брутцера были: со стороны врачей — вражда и преследования, а от публики — довеpиe и уважение, знаком которых был серебряный кубок, поднесенный ему в память благородной защиты им гомеопатии. В следующем 1836 году он принял горячее участие в деле возникшем в Петербурге по поводу премии, назначенной Обществом врачей-корреспондентов за обработку одного вопроса, касавшегося гомеопатии. Действуя с тактом и умением, он дал этому вопросу такое направление,


1 "Журнал гом. леч." 1861 г., № 2, стр. 86.
2 Из письма к автору д-ра Грушевского в Риге.
3 Allg. homöop. Zeitung Bd. VII. pag. 273.

— 80 —

что все замыслы против гомеопатии со стороны этого Общества обратились в ничто. Он написал два сочинения: "Über das Wesen der Homöopathie" (о сущности гомеопатии) и "Anleitung für den Landmann sich und seine Hausgenossen in Krankheitsfällen richtig zu behandeln" (Руководство для крестьян к правильному и разумному лечению возникающих болезней). Отличные дарования Брутцера, его способность быстро обнимать и усваивать предмет, его громадная деятельность и благороднейший характер ставят его высоко в ряду последователей Ганемана. В 1872 г. он праздновал 50-летний юбилей своей докторской деятельности, и через пять лет после того умер в преклонной старости1. Генке (Неnkе) — военный врач в Саксонии. В 1834 г., познакомясь в Дрездене с Тринксом (Trinks), а через него и с гомеопатией, он участвовал вместе с ним в предпринятых сим последним испытаниях лекарств и в тоже время слушал лекции в Лейпцигском университете. В 1837 г., по совету Тринкса, он сопровождал в Poccию семейство графа Кейзерлинга, у которого потом в течении 4 лет оставался в качестве домашнего врача в Курляндском поместье его Гойкене, близ Фрауэнбурга; после того переселился в Ригу, где находится и поныне2. Ридл (Ridel) стал гомеопатом в 1833 г.; пользуя больных по новому способу, он делал приложения и животного магнетизма. В 1868 году он оставил Ригу и переселился в Берлин3.

В Ревеле — Гейнрихсен (Heinrichsen)4.

В Дерпте: сперва Штегеманн, а впоследствии еще и доктор Гольст (Holst), служивший при Физикате5.

В Пернове: д-р Кнорре (Knorre), известный замечательными своими статьями в Allgemeine Homöopatische Zeitung; умер в 1870 г. в глубокой старости. Д-р Ландезен (Landesen), который после 50-летней практики живет на покое.

В Гансале: д-р Гунниус (Hunnius), открывший морские грязи и впервые употребивший их для лечения болезней; стал гомеопатом в 1830 г., умер в 1851 г.6


1 Из письма к автору д-ра Браузерa в Риге.
2 Из письма к автору д-ра Генке. Умер в январе 1881 года.
3 Сообщено Браузером.
4 Allg. homöopath. Zeitung Bd.XXVI. pag. 63.
5 Kleinert. Geschichte der Homöopathie pag. 165.
6 Сообщено автору сыном Гунниуca из Гансаля.

— 81 —

В Тифлисе: д-р Прибыль — чех, переселившийся в Poccию в 1808 году из Праги; провел бóльшую часть своей службы на Кавказе, где в двадцатых годах, во время командования Кавказским корпусом Ермолова, ему была поручена должность главного врача Тифлисского военного госпиталя. Занимая этот пост более сорока лет, Прибыль высокими качествами ума и характера, также как и познаниями в медицине, снискал себе общее уважение и доверие, начиная с главных начальников края до последнего жителя. Одушевляемый любознательностью и сознанием своего долга как врача, Прибыль считал недостойным своего звания оставаться при тех научных сведениях, с какими оставил университет, и потому, выступив на поприще практики, постоянно и внимательно следил за развитием науки, которой посвятил себя. Благодаря этому обстоятельству, он рано ознакомился с гомеопатией, изучил ее и стал прилагать к лечению болезней не только в частной практике, но иногда и в самом госпитале. В сем последнем, доведенном им до образцового состояния, было устроено особое клиническое отделение, в котором он, несмотря на противодействие главного штаб-доктора Кавказского корпуса Зубова (см. выше), знакомил молодых врачей с гомеопатическим способом лечения. Успехи гомеопатической практики самого Прибыля были так замечательны, что начальник штаба Кавказского корпуса, главный помощник и сподвижник Ермолова генерал-лейтенант Вельяминов предлагал Прибылю свое содействие к обращению Тифлисского госпиталя в гомеопатический. К сожалению предложение это не могло быть принято: Прибыль не мог согласиться на него ввиду того, что одному ему не было возможности строго следить за значительным числом больных (несколько сот, даже до тысячи в месяц), а при недостатке помощников, достаточно ознакомленных с гомеопатией, могли бы встречаться ошибки и упущения, которые только повредили бы доброму делу. Прибыль умер в 1866 году на 84 году жизни1.

В Варшаве — д-р Бижель, о котором мы уже говорили, и кроме его еще двое: д-ра Мило (Mylo) и Вольф (Wolf)2.

В Люблине — д-р Коперский (Kopersky), ознакомивший жителей


1 "Журнал С.-Петербургского Общества врачей-гомеопатов", 1873, стр. 239 и 1875, стр. 83.
2 Allg. homöopath. Zeitung Bd. I. p. 57

— 82 —

с гомеопатическим лечением в 1835 г. и до сих пор продолжающей практику1.

К тому же времени, т.е. к началу тридцатых годов, относится и возникновение русской гомеопатической литературы, хотя в самых ограниченных размерах, так что за все десять лет можем насчитать не более 19 изданий, да и то большей частью переводных, а именно:

В 1833 г. в Петербурге переведена с немецкого брошюра: "Гомеопатия. Послание к доктору Гуфеланду от д-ра Карла Фридриха Тринкса".

В 1834 г. в Москве, тоже с немецкого: "Краткое изложение гомеопатического способа лечения для неврачей д-ра Гартлауба", переведенное, кажется, Тулиновым.

В 1835 г. в Москве напечатаны: 1) "Органон врачебного искусства, или Основная тeopия способа гомеопатического лечения доктора Самуила Ганемана" 2) "Опыт гомеопатической тepaпии перемежающихся лихорадок для начинающих гомеопатов", издал д-р К. Ф. Бенингсгаузен. Перевод с немецкого. 3) "Терапия острых болезней по гомеопатической системе, обработана д-ром Ф. Гартманом". Перевод с немецкого. 4) "Карманный гомеопатический лечебник", изданный по руководству Гасса, изд. Журдана, со многими прибавлениями, перевел с французского д-р Ф. Белявский. 5) "Наблюдения практические о влиянии кофе на здоровье человека", сочинение д-ра С. Ганемана.

В 1836 г. в Москве же: 1) "Содержание матери и младенца в диэтическом и врачебном отношении", д-ра Гросса. 2) "Обозрение в таблицах гомеопатических средств и проч., для начинающих врачей и неврачей", д-ра Рюкерта. 3) "Искусство сохранять здоровье до глубокой старости, практически изложенное по правилам и новейшим опытам гомеопатического врачебного искусства", д-ра Гартлауба. 4) "Верный способ лечения женских и детских болезней по методе Ганемана, составленный из новейших гомеопатических coчинений и практических наблюдений д-ром Ф. Белявским". 5) "Руководство к познанию детских болезней", соч. д-ра Pay. 6) "История и значение гомеопатического способа врачевания" д-ра Pay. 7) "Изложение общих понятий о гомеопатии", соч. д-ра Гофмана. 8) "Гомеопатический домашний и дорожный лечебник" д-ра Каспари. 9) "Детский гомеопатический врач к домашнему


1 Сообщено д-ром Венявским в Baршаве.

— 83 —

употреблению родителям, учителям и воспитателям", перевел с немецкого врач Федор Гербов. 10) "О гомеопатической диэте" — соч. д-ра Бенигсгаузена. 11) "Памятная книжка для справок при гомеопатической практике", составлена д-м Беневоленским.

В 1837 г. "Три статьи о гомеопатии", с приложением особого дополнения, в котором показаны успехи гомеопатического лечения в России.

Вот все, что в тридцатых годах было издано на русском языке по гомеопатии. На первый взгляд факт, свидетельствующий о бедности русской гомеопатической литературы, может навести сомнение относительно успехов в нашем обществе и самой гомеопатии, но такое заключение было бы неверно: не надо забывать, что гомеопатия была принята прежде всего в кругу людей образованных, знавших иностранные языки и потому естественно обращавшихся к сочинениям немецким и французским, что конечно не могло не ограничивать потребности в сочинениях переводных; притом же, если принять в соображение, что даже двадцать лет спустя медицинское начальство находило нужным препятствовать изданию гомеопатических книг1, то можно себе представить, как оно смотрело на это дело в тридцатых годах, в самую горячую пору преследования, когда, как мы видели, высшая медицинская власть напрягала все усилия чтобы задавить, уничтожить гомеопатию.

Первые попытки гомеопатов ближе ознакомить публику с основаниями гомеопатии, распространением в ней более или менее популярных сочинений, вызвали со стороны противников ряд статей в "Северной пчеле", "Сыне Отечества" и конечно в "Военно-медицинском журнале", где на разные лады доказывалось, что гомеопатия — ложь и шарлатанство. Авторы этих статей, признавая учение Ганемана "заблуждением ума человеческого", уже в силу одного этого предубеждения считали его недостойным серьезного внимания; опыт и добросовестные наблюдения могли бы вывести их из лабиринта теоретических их соображений, умозрений и предвзятых идей, но путь исследований гомеопатических истин, раз навсегда признанных ими бессмыслицей, казался им профанацией науки и здравого смысла, поэтому понятия их об учении новой школы ограничивались одними поверхностными


1 В 1856 г. президент Медицинского совета Маркус ни за что не хотел допустить печатания гомеопатического лечебника ("Журн. Общ. С.-Петерб. врачей-гомеопатов" 1875 г. № 11, стр. 342).

— 84 —

сведениями, с которыми они смело выступали в публику, нисколько не подозревая, что отсутствие научного взгляда в их опровержениях, приправленных шуточками, остротами, насмешками, а подчас и грубой бранью, ставило их в смешное положение в глазах людей, глубже понимавших дело. Из числа врачей того времени, ополчившихся против гомеопатии, никто не мог сравниться в ожесточении с Далем. В его статье "Самуил Ганеман Pseudomessias medicus κατ εξοχην всеразводитель"1, написанной по поводу книги младшего Симона2, он не столько говорит о гомеопатии, сколько бранит Ганемана. Чтобы дать понятие о том, в каком тоне написана эта статья, приведем несколько образчиков выражений Даля. Так, Ганемана он называет "малоумным, злоумышленником... Павлушка — медный лоб, шарлатан". "Органон" — мастерской набор хлама из лоскутного ряда науки врачевания". "Критик (Фридрих Александр Симон-младший) решился исходить всю болотистую область "Органона" и предостеречь всех собратий своих, кои могли бы по неведению забрести в сии Понтинские болота, а кто однажды забредет в оные, легко может увязнуть по шею, даже по уши, как то случалось неоднократно с известными и всякого уважения достойными людьми". "Теперь принялся он (Ганеман) снова пользовать и исцелять и во первых в Георгиентале, в больнице умалишенных, которая кажется и подействовала на него гомеопатически, т.е. подободейственно...". "Ганеман умел поселять к себе какое-то благоговение или подобострастие странным образом обхождения своего и важным строгим тупым педантизмом". "В 1829 году празднован там (в Кетене) великолепно докторский 50-летний юбилей его многочисленными учениками и послушниками, кои попировали, приняли благословение от лжепророка и наставника всеразводителя своего и разлились бесконечно тонким слоем по Вселенной". "В основании своем гомеопатия есть бред, доказательства и ссылки ее — ложь и неправда". "Гомеопатия есть презрительный шарлатанизм самого низкого разряда... Учение это — зло по себе, яко ложь и неправда, зло в последствиях своих, яко затмевающее ум и разум и лишающее нас благого дара мыслить, а все чудотворные действия ее не


1 "Сын Отечества" 1833 г. №№ XIII, XIV, XV.
2 Der unsterblichen Narrheit Samuelis Hahnemanni κατ εξοχην des Verdünners anderer Theil oder dessen Viergespann von den chronischen Krankheiten u.s.w.

— 85 —

иное что, как богатырские сказки". Заключая свою статью, Даль говорит: "Кто из всего вышесказанного не убедился вполне в злоумышлении или слабоумии Самуила Xриcтиaнa Фридриха Ганемана, тот да приговорит себя за это к эпитемии — к прочтению последнего полновесного творения бессмертного мужа, творения, служащего достойной погремушкой для дурацкого колпака его; в нем силится Дон-Кихот и повествователь Шехерезады доказать, что всякая без изъятия болезнь, не исключая ни кори, ни оспы, ни воспалений, ни простудной или иной лихорадки ниже отступающего от надлежащего положения младенца в утробе материнской, что все это есть следствие — отгадайте чего? вогнанной или еще не обнаружившейся чесотки. Так братия — Nol sen venuti ad Iuogo — мы подошли к тому месту, где, как я сказывал вам, увидим мы утративших рассудок". "Отпечатаем напоследок косыми буквами итог всего того, что заставил нас высказать лжепророк о мнимом способе своем или системе врачевания и об уложении оного, о книге под названием "Органона": из "Органона" Ганемана нельзя научиться ничему доброму или полезному в отношении к опытной медицине; это есть только замечания достойный памятник заблуждений ума человеческого, выродков уносливого воображения и жалкой, безрассудной переимчивости и страсти к новизне немалого числа современников".

Мы с намерением распространили эти выписки, чтобы во-первых показать, как мало церемонились наши противники в выборе выражений, когда дело касалось гомеопатии и гомеопатов, а во-вторых, чтобы дать точку сравнения с мнениями, высказанными впоследствии тем же самым лицом и о том же самом предмете. Из гомеопатов никто не возражал ни Далю, ни другим ученым оппонентам старой школы, и кто бы тогда мог подумать, что этот неблагодарный труд выпадет на долю самого же Даля? А так случилось: гонитель Савл обратился в апостола Павла. Случай этот настолько любопытен и поучителен, что мы должны рассказать о нем подробно.

Даль родился в конце 1801 года. Отец его, родом датчанин, по окончании образования в одном из германских университетов приехал в Россию, поступил на службу врачом и впоследствии занимал должность генерал-штаб-доктора Черноморского флота. Сына своего он определил в Морской кадетский корпус, откуда, после пятилетнего пребывания, молодой Даль был выпущен на службу мичманом в Черноморский же флот.

— 86 —

Не имея особенного призвания к морской службе, он после смерти отца (около 1823 года) оставил ее и 24 лет отроду поступил на медицинский факультет Дерптского университета, где вместе с ним слушали медицину известные потом доктора Пирогов и Иноземцев. То было время, когда в Германии, взволнованной реформой Ганемана, шли жаркие и ожесточенные споры, уже при самом начале своем разделившие врачей на две враждебные пapтии; движение не ограничивалось пределами Германии, но переходило из одной страны в другую, производя везде одно и то же явление — образование двух школ, старой и новой медицины. У нас, как мы видели, тоже в это время в Дерпте велись, благодаря добрым намерениям споривших, не озлобленныe, но напротив дружеские беседы между поборником нового учения доктором Штегеманом и профессором Заменом. Понятно, что после того, как гомеопатия стала предметом общего внимания медицинского миpa, дерптские профессора не могли на лекциях своих обходить ее молчанием, но первое знакомство Даля с новым учением, вынесенное им из этого источника, не смотря на некоторые моменты по-видимому остановившие его внимание и способные дать толчок его пытливому уму, не привело ни к чему, кроме сомнения и отрицания.

"Я обучался в Дерптском университете, — рассказывает он про себя; — там, в мое время, говорили о гомеопатии, как говорят обыкновенно о проказах Картуша. Мне и в голову не приходило спорить или даже сомневаться; я слепо верил, бесконечно уважаемым мной и поныне наставникам, и мне казалось горько и больно, что такой дерзкий обман мог найти столько последователей и поборников. Но мне случилось однажды увидеть своими глазами, что жаба (angina tonsillarum) была излечена совершенно, в течение нескольких часов, одним гомеопатическим приемом. Наблюдение это меня крайне поразило. Но утро вечера мудренее. Переспав ночь, я стыдился легковерия своего и старался сам себя убедить, что это или обман, или ошибка в наблюдении с моей стороны, или случайность. Но каково было мое изумление, когда один из самых основательных, положительных и осторожных ученых наших, а именно профессор Замен, заметил однажды в клинике мимоходом, что несмотря на все недостатки гомеопатического учения, действительность беcконечно-утонченных снадобий его не подлежит в иных случаях никому сомнению, и присовокупил еще, со свойственной

— 87 —

ему убедительной cyxocтью, не терпящего никакой лжи, что он сам испытал неоднократно действие этих средств. Это было сказано человеком, к которому я питал бесконечное доверие. Я не спал почти всю ночь — так работало во мне coмнениe, недоумение и жажда познать истину. Но вскоре здравый рассудок взял верх, я привел себе на память все доказательства ничтожности бесконечно растертых и разжиженных снадобий и старался не думать более об этом диве дивном, чуде чудном, от которого у мыслящего человека должна вскружиться голова и ум может зайти за разум. Короче, удобнее и сообразнее со здравым смыслом было не верить, и я не верил"1.

С такими убеждениями Даль оставил университет. Окончив курс со степенью доктора медицины, он в 1828 году был определен военным врачом и назначен в действующую армию в Турции, где занимал должность ординатора в подвижном госпитале. Во время турецкой кампании ему еще раз пришлось встретиться с гомеопатией, о которой тогда в армии было немало толков между врачами по поводу тульчинских опытов Германа. В 1829 году, находясь в Яссах, Даль сошелся с каким-то иностранцем-гомеопатом (Герман?) и просил его сделать над ним самим опыт, но опыт почему-то не удался, и Даль остался при прежних своих убеждениях. Приезд в армию Зейдлица, которого Даль уважал и считал своим другом, по всей вероятности немало способствовал стойкости его предубеждений против новой медицины. Об этом времени Даль говорит так: "Вступив на поприще службы, слышал, видел и читал я один только жалобы на обман и ложь гомеопатов"2.

Говорят однако же3, что Даль во время пребывания своего в действующей армии, став лицом к лицу с врачебной практикой, начинал чувствовать разочарование и в аллопатической медицине... По заключении Адрианопольского мира, мы видим Даля короткое время ординатором Киевского военного госпиталя, потом врачом в войсках, действовавших в 1830–1831 годах в Польше, и наконец, по окончании военных действий, опять ординатором в С.-Петербургском сухопутном военном госпитале, где ему поручено было отделение глазных болезней, которыми он в то


1 О гомеопатии. Письмо Даля к кн. В. О. Одоевскому в 1838 году. Оно было перепечатано в "Журн. С.-Петербургского Общ. врачей-гомеопатов" 1875.
2 Ibid.
3 "Русск. арх." 1872 г. статья Н. Бартенева В. И. Даль стр. 2025.

— 88 —

время занимался специально. Недолго однако ж и здесь продолжались его занятия: потеряв веру в медицину, он оставил ее, вышел в отставку, и бросив практику, занялся литературой. О гомеопатии он был прежнего мнения. "Военная жизнь и походы, — говорит он, — удаляли меня от способов познать и испытать дело это основательно. Я не имел случая сойтись ни с одним порядочным, знающим и совестным гомеопатом, а сходился с одним или с двумя такими, какие есть и аллопаты, и которые, если не грешу, позволяли себе шарлатанить. Они в числе выздоровевших от холеры показывали таких, которые в другой были болезни. Это вовсе отбило и веру и уважение мое к этой школе: негодование мое возрастало и усиливалось, и я острил над гомеопатами где и как случалось, полагая, что подобная галиматья и небывальщина достойны одного только посмеяния. Наконец сошелся я, после долгой разлуки, с человеком мне очень близким и несказанно много уважаемым: достоинства его оценены уже ныне всей столицей1. Признаюсь, мне льстило, что мы сошлись с ним во мнении о гомеопатии и в выводе из мнимых опытов наших. Я, не призадумавшись, принял предложение его осмеять школу эту, по достоинству ее, в глазах всех благомыслящих людей; выставить ее во всей наготе ничтожества, предостеречь легковерных и опозорить обманщиков. Следствием этого была составленная нами выдержка из книжки Симона, статья, напечатанная в 1833 году в "Сыне Отечества"2.

Это была самая та самая статья, из которой мы привели выписки. Новый род занятий Даля ввел его в тот литературный круг, представителями которого были лучшие наши писатели: Жуковский, Пушкин, кн. Вяземский, кн. Одоевский и др. У Жуковского он познакомился с его другом Василием Алексеевичем Перовским, бывшим в то время Оренбургским военным генерал-губернатором, и в мае месяце 1833 г., по его приглашению, отправился служить с ним в Оренбург, где, пробыл семь лет. В этот то период времени совершился переворот в убеждениях Даля, изменивший взгляд его на медицину. Первый случай, поколебавший в нем недоверие к гомеопатии,


1 Хотя Даль, не называет лица, но это несомненно был Зейдлиц.
2 Письмо к кн. Одоевскому.

— 89 —

был таков. Оренбургский полицеймейстер майор Соколов (впоследствии тесть Даля), человек уже пожилой, страдал опухолью на левой пясти. Вследствие неосторожного придавления этой опухоли у него сделалось воспаление надкостной плевы, а затем костоеда левой плечевой кости с хрящевым перерождением ее. Уже более года страдал больной, оставленный и приговоренный тремя или четырьмя врачами, принимавшими сердечное участие в его положении. "Позвали и меня, — рассказывает Даль, — хотя я в то время уже покинул врачебное поприще. Вся рука до плеча, толщиной в ляшку, лежала колодой на подушке; около запястья сквозные язвы изливали гной и сукровицу самого дурного вида; щуп нигде не находил кости и натыкался на хрящеватое изменение ее; изнурительная лихорадка длилась месяца уже два и усиливалась; тело измождено. Стол заставлен хинными настоями, каплями кислот, отваром исландского мха и проч. Bcе мы были одного мнения, что руку должно отнять, но как приступить к этому, когда ровная опухоль с отеком идет вокруг до самого плеча и нет средств узнать до которых мест идет болезненное изменение костей и в каком состоянии верхняя половина плечевой кости? Сверх того изнурение и слабость больного были таковы, что никто из нас не смел надеяться на счастливый исход. В числе приглашенных был и гомеопат, — в подобных случаях зовут всякого, и аллопаты этому не противятся — путешественник, ботаник, кажется доселе живущий в Сибири1. Назову его: это был Лессинг. Будучи во всем одного с нами мнения, он однако же полагал, что гомеопатическое лечение в три-четыре недели может обнаружить состояние руки и может поправить силы больного. Поглядев друг на друга, мы беспрекословно передали Лессингу безнадежного. Недели через три состояние его было такое: опухоль резким уступом, перехватом, отступила до самого локтя, а отсюда вниз оставалась та же колода; легко было убедиться, что плечевая кость до локтя здорова, но что болезнь достигла уже локтевого сустава. Изнурительная лихорадка скрылась, больной мог есть и сидеть.

Отдав Лессингу полный почет, все мы, аллопаты, рeшили что теперь времени упускать нельзя, пора пришла. Я отнял руку вполплеча, — помню по особой случайности, что это было в четверг; и в четверг же на следующей неделе, то есть ровно на


1 Писано в 1861 г.

— 90 —

восьмой день, я провел своего больного сотни две шагов по улице: рана срослась, как на клею, в сутки"1.

Недоверие к гомеопатии поколебалось, скоро должно было придти и полное убеждение...

К В. А. Перовскому приехал в Оренбург родной брат его Алексей Алексеевич2. Гость, по словам Даля, держался гомеопатического учения с "твердой и непоколебимой уверенностью". Недовольный результатами аллопатического лечения своего брата, он упрекал врачей. Между Перовским и Далем начались разговоры о гомеопатии, пошли сравнения того и другого метода лечения и, как всегда почти бывает в подобных случаях, разговоры перешли в споры. "После долгих прений, — говорит Даль, — которые всегда оканчивались с моей стороны тем, что я клялся не верить, потому что не могу, покуда не убедят меня мои собственные чувства, я просил и требовал опыта над самим собой, и опыт был сделан, и не один, а столько, сколько нужно для совершенного убеждения, для устранения всякого сомнения о случайности постороннего влияния"3.

Это было в конце 1833 года, а в январе следующего, 1834 г., Даль писал в Петербург к Зейдлицу следующее:

"Оренбург. Января 1834.

Письмо это, любезный Зейдлиц, на которое я уже давно приготовился, прошу не читать мельком и не бросать его с замечанием: вот еще новый дурак! Напротив я требую, чтобы ты обратил на него все свое внимание, чтобы ты объявил его, если тебе заблагорассудится, в заседании вашего Медицинского общества. Короче сказать, вот в чем дело.

Недавно приехал сюда брат одного здешнего чиновника. Он упрекал нас в том, что мы лошадиным нашим аллопатическим лечением мало сделали пользы его брату. Тебе известно мое мнение насчет гомеопатии, и потому едва ли нужно говорить тебе, что я отвечал. Но я принужден был, как водится, в наказание выслушать целую лекцию о чудесных гомеопатических исцелениях; затем, в свою очередь, отвечал я кратко: человек постигает все предметы, сколько мне известно, только двумя


1 "Журн. гом. лечения" 1801 г. статья Даля Верующие и неверующие стр. 216 и д.
2 Автор романа Монастырка, известный в литературе под псевдонимом Антон Погорельский.
3 Письмо к кн. Одоевскому.

— 91 —

посредниками, т.е. пятью чувствами и разумом. Но как я некоторым из них доселе не убедился в действительности дециллионных частиц, то и не могу верить тому, что упорно противоречит разуму и чувствам. Что же касается до бесчисленного множества чудесных исцелений, которыми гомеопаты ежеминутно готовы вам служить, то я таковые ставлю наравне с действиями талисманов, наговариваний и симпатических средств; как гомеопаты, так и другие шарлатаны выставляют свидетелей, готовых умереть за свое верование мученической смертью; стало, не для чего бы об этом и спорить. Поелику же выслушивать хладнокровно теории гомеопатического врачевания есть настоящая пытка для разума человеческого, то я не могу объявить глупость оных за здравый смысл, не испытав и не узнав оной над собственным моим телом. Гомеопаты, с которыми я доселе имел дело, либо отклонялись от подобного опыта под разными предлогами, как например, некоторые меня уверяли, что средства их не могут действовать на неверующего в них, либо они соглашались со мной на такой опыт, но не имели никакого успеха, подобно некоторому иностранному врачу в Яссах. Следовательно, я имею достаточную причину пребывать в моем неверовании тем более, что я имел счастье или несчастье неоднократно открывать ясно умышленный обман в поступках некоторых гомеопатических врачей. После многих прений и толкований объявил я, что именно малость гомеопатических приемов считаю за величайшее безумие и что не прежде перестану отвергать возможность целебного их влияния, пока не уверюсь в их действительности из опыта сделанного над самим собой. Я был так тверд и готов на всякое испытание, что заправду вызвался проглотить всю предо мной стоявшую гомеопатическую аптеку, не смотря на то что в ней заключался гомеопатический запас на всю живущую генерацию. Разумеется, меня до этого не допустили, но предписали принимать утром и вечером по шести сахарных порошков смоченных дециллионным разжижением древесного угля. При сем я считал ненужным и не стоящим хлопот соблюдать строгую диэту1. Два дня сряду принимал я означенное средство, на третий почувствовал себя нездоровым". Мне казалось, что я


1 По мнению гомеопатов, в лекарствах их действует одна сила, освобожденная от материи, и действует могущественнее всего другого нами поглощаемого. Прим. Дaля.

— 92 —

угорел и потому отложил испытание на три дня; потом принимал я удвоенный прием, по 12 порошинок. Уже на следующий день почувствовал я себя весьма нехорошо; я заметил, что это не есть какой-либо мне известный недуг и происходит не от чаду, и хотя я приписал его случайности, однако ж воздержался от порошинок, и лишь по совершенном выздоровлении, через пять дней, принял на ночь 15 и потом поутру столько же порошинок. Но тут я уверился в весьма пронзительном действии этого безумного средства. Всеобщая возвышенная раздражительность нервов, беспокойство, тоска, урчание в животе, неприятный вкус, головокружение, давление в висках, под глазными полостями, головная боль, сильный шум в ушах, наконец сухой кашель с весьма тягостным давлением над грудной костью и столь значительное расстройство нервов, что каждый шум, громкий разговор и в особенности табачный дым сделались мне неизъяснимо противны. С каким напряжением боролся я с сими ощущениями, можешь ты себе легко вообразить, но они меня пересилили; их существование было столь же верно, как и мое собственное. Головокружение, шум в ушах и какая-то мне неизвестная хворость не проходили несколько дней. Не возражай мне, что болезнь моя могла произойти и во второй, и в третий раз случайно, а не от средства, но, любя меня, умоляю твою совесть, сделай опыт над самим собой. Вот факт: дециллионные части наших лекарств, гомеопатически приготовленных, действуют на человеческое тело. Выведи из этого заключение, если можешь.

Ожидаю ответа на это письмо. Более я не делал опытов и никого не лечил гомеопатически.

Твой товарищ В. Даль".

В письме этом Даль говорит об опытах с одним только средством — древесным углем (Сarbo vegetabilis), но опыты были повторены им, вероятно уже после письма к Зейдлицу, и с поваренной солью (Natrum muriaticum), как он упоминает о том в письме к кн. Одоевскому. "Я испытал на себе два средства: древесный уголь и поваренную соль, и то, и другое в гомеопатических приемах. Я испытывал средства эти несколько раз, получал порошки за печатью и запечатанную же записку, в коей под номерами показано было, что заключалось в порошке. Я записывал припадки, и ни разу чувства мои меня не обманули: ни одного разу пустой сахарный порошок не оказывал

— 93 —

на меня действия, если я не принимал его непосредственно за лекарственным порошком, ни разу припадки от различных средств не были одинаковы или от одного и того же средства различны. Само собой разумеется, что опыты эти должны быть сделаны со всею строгостью, отчетливостью и добросовестностью под руководством гомеопатического врача, и что нельзя удовольствоваться одним или двумя опытами, но исследовать дело с терпением и постоянством. Неверующие скажут мне на это как обыкновенно: ты ошибался, тебя обманывали или ты обманывал сам себя. Это конечно ответ самый короткий и самый естественный. Если мне кто-нибудь рассказывает вещь или дело, которое считаю бессмыслицей, и говорит при этом: "Я сам видел, сам испытал", тогда мне остается только отвечать ему: или ты лжешь, или ты плутуешь и ошибаешься".

Зейдлиц отвечал Далю именно в последнем смыcле, т.е., что он ошибался. Вот что он писал ему.

"С. Петербург. Марта, 1834 года.

Давно уже мне пора отвечать на твое письмо, которое, не будучи еще никому сообщено, сделалось уже городской новостью, что мне казалось бы неизъяснимым, если б я не знал из опыта, что гомеопаты, подобно членам тайных обществ, сообщают се6е взаимно вести и письма из всех углов и закоулков света, коль скоро надеются уловить кого- либо из наших или обратить на свой путь. Похмелье твое от 30 разжижения древесного угля взволновало всю разжидительную братию. "Даль обратился на путь истины! Даль гомеопат!", — кричали они уже издалека твоим друзьям, и если сии не понимали о чем шла речь, то те отвечали в пояснение: "Спросите Зейдлица, у него письмо от Даля". Вот тут-то засыпали меня вопросами, особливо сегодня у сотоварища Персона, где я встретил дюжины две аллопатов и одного гомеопата. Меня утомило повторение одного и того же рассказа и я обещал им напечатать твое письмо. Гомеопат, помня фальшивые уловки своего учителя и наставника в цитатах "Органона", присовокупил лукаво: "Чур, ничего не упускать и ничего не прибавлять", но тут же и успокоился насчет этого подозрения, услышав, что одни гомеопаты занимаются разжижением и подделыванием.

Но к делу.

Прочтя твое письмо и постигнув всю важность самого дела, я мог допустить только двоякое объяснение твоих ощущений по

— 94 —

принятии порошинок: либо над тобой сыграли шутку и задали тебе в порошинках нечто посильнее уголька, либо напряжение, в котором находилась твоя душа, частью от прения о предмете толикой важности, частью от ожидания того, что должно было произойти по принятии, развило в тебе недуг, к чему прежде не доставало только случайной причины. Таким образом иногда вдруг занемогает человек от испуга, грусти, обиженного честолюбия, досады, потому что сила организма, удерживавшая дотоле развитие болезненных явлений, уничтожается душевным аффектом. Ведь ты видал во вемя эпидемической холеры, как у иных людей от подобных душевных аффектов внезапно появлялся ужаснейший припадок холеры. Без такого сильного побуждения тело их могло бы мало-помалу превозмочь зародыш к этой болезни. Помнишь ли ты того слугу в Варне, который, неожиданно увидев на поле труп, внезапно был поражен чумой и умер в полсутки? И в нем страх скоро превратил в пламя таившуюся искру болезни. Но к чему тут примеры — факт: душевные аффекты действуют на человеческое тело беспрекословнее, как мне кажется, тобой слишком опрометчиво произнесенного "дециллионные части наших лекарств, гомеопатически приготовленных, действуют на человеческое тело". Поспорив жарко о гомеопатии, ты не мог уже спокойно и хладнокровно принять порошинки. Гомеопаты конечно находят удовольствие в осуждении не только нашего искусства, но и характера нашего, и с готовностью утверждают, особливо в присутствии неврачей, что мы, аллопаты, не заботимся совсем ни о благе человечества, ни об исцелении больных; одно их сердце, изволишь ты видеть, способно воспринимать благородные чувства человечества и т.д. Подобные выходки слишком низки и не стоят того, чтоб из-за них терять много слов. Задорливость, с какой были наносимы первые удары новому учению и с какой до сих пор каждый новый боец противится или предается безумно, доказывает, что мы расстаемся неравнодушно с дознанными истинами. И твой дух, повторяю, не был спокоен, когда ты решился на испытание, даже и тогда еще не успокоился, когда писал это письмо. Такое напряжение души возбудило в тебе болезненные припадки. У другого обнаружились бы они от чувствительности организма несоразмерно напряженного относительно отдельных нервных систем, из которых почти всегда та или другая бывает расстроена. Третий, подвергшийся лекарственной пробе, лжет из угождения

— 95 —

испытателю, четвертый — по привычке. Повтори теперь, повтори в разные времена тот же опыт, не имея пред собой никакого противника, не будучи встревожен никаким спором о мнениях, и скажи, что ты тогда почувствуешь1. Дай кому-нибудь несколько дециллионных ничтожинок уголька и наблюдай, не почувствует ли он чего-нибудь, и тогда опыт твой будет сделан начисто. Сколь сильно ожидание будущего напрягает наши чувства, можем усмотреть из следующего обстоятельства, которого достоверность не подлежит никакому сомнению. Оно сообщено в "Медицинских листках" (Medicinishes Zifferblatt): Г-жа Н., 48 лет, страдавшая узловатой чахоткой в высшей степени, приехала сюда в 1831 году из Саратова, где ее лечили два года гомеопатически; в то время она успела ознакомиться с основаниями гомеопатии. По приезде своем попросила она меня к себе, и я лечил ее четыре месяца известными в таком недуге средствами, причем состояние ее здоровья, как водится, становилось то лучше, то хуже. Наконец, в ней возродилась любовь к гомеопатии в такой степени, что она настоятельно требовала, чтобы я лечил ее гомеопатически. После многих отговорок, решился я дать ей два грана молочного сахару, уверив ее, что лекарство гомеопатическое и что действие его продолжается шесть суток. Навестив ее на следующее утро, был я ею принят с необыкновенно веселым лицом, при следующем приветствии: "Нет, г. доктор, я вижу, что вы еще не совсем умеете распоряжаться гомеопатическими средствами". — "Как так?" — "Лекарство ваше произвело такую революцию в моем теле, что ночью я не думала дожить до утра; но я все-таки вам благодарна, потому что я себя так хорошо чувствую, как уж давно не бывало". Засим она насчитала множество различнейших симптомов, которые все относила на счет прописанного ей молочного сахару. Прописав ей еще в течении пяти недель семь или восемь подобных порошков, я объявил ей, что именно она принимала. После этого первого опыта давал я еще в разных болезнях, где нечего было опасаться упущения, молочный сахар под фирмой гомеопатии всегда с подобными последствиями. Что гомеопатические исследователи лгут из угождения и тем значительно увеличивают список лекарственных действий, тому есть довольно частных примеров, из коих некоторые были публично осуждаемы. Но что


1 Не эти ли слова Зейдлица вызвали Даля на опыты с поваренной солью?

— 96 —

легкомыслие, привычная страсть лгать и тьма других обстоятельств заставляют людей высказывать лекарственные явления при таких опытах, где ничего не было и не могло быть ощущаемо — тому находятся богатейшие доказательства в архиве нового учения, да и мои опыты, сделанные по твоему желанию, убедили меня в этом совершенно. В силу сих-то опытов я даже совсем отрекаюсь от подозрения, что тебе задали в порошинках нечто сильнее уголька.

Желая действовать при испытании потенцированного древесного угля как можно осмотрительнее, выпросил я у нашего гомеопата*** пузырек с 30 разжижением угля и пакетец сахарных порошинок. Ты знаешь, что мы прежде были с ним большие друзья, но различие медицинского нашего исповедания лишало меня два года удовольствия видеть его у себя. Теперь же явился ко мне прежний приятель скорее всякого иезуита, поспешающего обратить какого-либо язычника в свое православие, заметив в душе его искру возникающей веры. Сам он принес мне услужливо порошинки и угольную жижицу, к действию коей пусть гомеопаты еще присовокупят, что древесный уголь имеет свойство сближать разладившихся приятелей. Загадочный пузырек с жижицей лежал в ящике моего стола. Я намеревался испытать это средство сперва над собой, потом над несколькими фельдшерами моего госпиталя.

Но как погода тогда (в половине февраля) отличалась чрезвычайной непостоянностью и ежедневными большими колебаниями барометра, то я предпочел обождать, пока устоится наша атмосфера, чтобы не смешать случайного недуга с действиями потенцированного лекарства. Осторожность сия избавила может быть меня от такого же преувеличения последствий, какими ты неумышленно обозначил свой опыт; ибо дня через два занемог я простудной лихорадкой с грудными припадками, так что слег в постель. Эге! подумал я, уж если жижица запертая в ящике действует так пронзительно, то чего не накудесит она в желудке! Но я не прежде мог приступить к опытам, как на прошлой неделе, и, чтоб отнюдь не иметь никакого влияния на фельдшеров и не дать им повода к услужливой готовности, передал докторам Нечаеву и Гедекену пакетцы с угольно-потенцированными порошинками и просил их, чтоб они давали оные принимать фельдшерам своих палат. Д-р Гедекен начал свои опыты 13 марта с соблюдением всевозможной формальности и приготовил

— 97 —

на каждого из испытуемых скорбный лист, в который он ежедневно вносил сообщаемые ему лекарственные действия. Д-р Нечаев поступил не так формально; он выбрал 14 марта пять фельдшеров, в присутствии коих шесть дней сряду каждое утро принимал порошинки сперва сам, потом давал и им. Не требуется глубокого знания человеческой души, чтобы тотчас отгадать, что результаты обоих различны. Даже не говоря тебе, ты сам догадаешься, что опыты д-ра Нечаева дали отрицательный результaт, между тем как фельдшера д-ра Гедекена были настоящими мучениками потенцированного лекарства. И несмотря на это, уверяю тебя, что результы д-ра Гедекена искореняют самое слепое мужицкое верование в гомеопатию. Выслушай только терпеливо. Итак, д-р Нечаев принимал шесть дней каждое утро от шести до восьми угольно-потенцированных порошинок; с ним вместе поглощали пять фельдшеров такое же количество этого средства. Но ни он, ни они не ощущали никакого недуга. Только один из фельдшеров сказывал, что он в первый день почувствовал сонливость, а другой, что он заметил на пятый день несколько усиленное слюнотечение. Вот все, что д-р Нечаев при тщательнейшем наблюдении мог заметить над собой и над фельдшерами; он сообщил мне это в письме, которое я сохраняю как документ1. На этот чисто отрицательный результат можно бы возразить, что 30 разжижение было слишком слабо, следовало бы взять 6-е, 10-е и проч. Но гомеопаты уже не хотят допускать слова "разжижение", ибо столько-то они поняли, что разделить гран на децилионные части есть физическая невозможность, а потому они толкуют только о потенцировке, так что тончайшее разжижение означает собственно высшую потенцировку средства, сильнейшее развитие его силы. Итак, не в чем упрекать употребленное разжижение, тем более, что оно в опытах д-ра Гедекена оказалось действительным. При сих словах я уже слышу милое квакание: брекекекекс, коакс, коакс, брекекекекс, коакс2 любезных гомеопатов,


1 Также д-р Богословский принимал несколько дней угольно-потенцированные порошинки, доходя даже до 25 на прием, и ничего от них не ощущал, а шестилетний его сын, получавший оные без счету, говорил только, что они сладки, и просил их еще более (прим. Зейдлица).
2 См. "Сын Отечества" 1833 г. № 13 (прим. Зейдлица). Мы должны пояснить, что Даль в статье своей, помещенной в "Сыне Отечества" 1833 г. № 13, уподобляет гомеопатов лягушкам, издающим такие звуки. Острота эта понравилась 3ейдлицу, и он повторяет ее.

— 98 —

которым досталось прочесть мое письмо. Поспешно они хватаются за ножницы, чтобы вырезать из текста годную им строку и присвоить ее какому-нибудь гомеопатическому архиву с предисловием и заключением собственной фабрики. Но я защищусь торжественно от всякого искажения и подделки моего письма и сообщу оное как документ в какой-нибудь уважаемый аллопатически архив. Итак, под руководством д-ра Гедекена начали делать над собой опыты семь фельдшеров с 13, четыре с 14 и один с 15 марта и продолжали оные по 18 марта.

№ 1 Федор Ефимов, 17-летний здоровый юноша, приняв 13 марта поутру в 10 часов 8 угольно-потенцированных порошинок почувствовал через полчаса боль во лбу, головокружение, потемнение зрения, жар в лице, слабость — все эти явления прошли через два часа. 14 марта почувствовал он через полчаса по принятии 10 таких же порошинок только боль во лбу, продолжавшуюся час. 15 марта почувствовал он через три часа по принятии 12 таких же порошинок боль во лбу, головокружение, потемнение зрения и пот на всем теле. Через пять часов все прошло. 16 марта дано ему просто сахарных порошинок 14; через два часа почувствовал он боль во лбу, слабость, пот и жар всего тела — все это прошло через три часа. 17 марта почувствовал он через полчаса по принятии 18 просто сахарных порошинок: головную боль, потемнение зрения, шум в ушах, накопление слюны во рту; явления сии исчезли через два часа. 19 марта и в следующие дни он чувствовал себя хорошо.

№ 2 Иван Ефимов, 18-летний здоровый юноша, принял 13 марта поутру в 10 часов 8 угольно-потенцированных порошинок и почувствовал через час: головокружение, тошноту, накопление слюны во рту, боль во лбу — явления эти прошли через два часа. 14 марта чувствовал он по принятии 10 таких порошинок те же самые явления в продолжении пяти часов. 16 марта чувствовал он от 12 таких порошинок те же самые явления, продолжавшиеся восемь часов. 16 марта дано ему 14 просто сахарных порошинок, и он чувствовал те же самые явления в продолжении шести часов. 17 марта от 16 просто

— 99 —

сахарных порошинок — те же явления в продолжении шести часов. 18 марта не дано ему ничего, и он остался здоровым.

№ 3 Денис Селиванов, 17-летний, здоровый, почувствовал уже через 10 минут от 8 угольно-потенцированных порошинок: тошноту, головокружение, жар в голове, боль во лбу, потемнение зрения и слабость, все это продолжалось три часа. 14 марта почувствовал он через 1/4 часа от такого же приема те же самые явления, прошедшие через два часа. 15 марта от 12 потенцированных порошинок те же явления, притом накопления слюны во рту; через час все прошло. 16 марта почувствовал он через 1/4 часа от 14 просто сахарных порошинок те же самые явления, даже накопление слюны во рту, и оправился не прежде, как через два часа. 17 марта те же явления продолжались даже четыре часа по принятии 16 просто сахарных порошинок.

18 марта дано ему 18 просто сахарных порошинок; через 1/4 часа те же явления в высшей степени в продолжении трех часов.

19 марта, не получив ничего, был совершенно здоров.

Фельдшера сии могли бы, подобно тебе, писать о "весьма пронзительном действии этого безумного средства" и составили бы несомненно отличный краеугольный камень к построению гомеопатического храма, если бы через 4 дня я не сделал противоположного опыта, оказавшего, что просто сахарные порошинки производят те же самые явления, как и потенцированные. Когда же две вещи, при равных обстоятельствах, производят равные действия, то сии две вещи между собой равны; следовательно, потенцированные порошки — просто сахарные порошки, что и следовало доказать!

№ 4 Степан Спиридонов, 17 лет, принял 13 числа марта в 10 часов поутру 8 угольно-потенцированных порошинок и почувствовал через 1/4 часа тошноту и слюнонакопление; спустя четыре часа — жар и боль во лбу, пот, что продолжалось один час. 14 марта появились почти во время самого приема 10 потенцированных порошинок пот и жар в лице, тошнота и слюнокопление, — все это прошло не прежде, как вечером, после чая. 15 марта оказались при самом приеме 12 потенцированных порошинок слюнонакопление, головная боль, головокружение и продолжались три часа. 16 марта дано ему 14 простых порошинок, и он почувствовал через 1/4 часа головную боль и слюнонакопление, продолжавшиеся три часа. 17 марта почувствовал он через 1/4 часа по принятии 16 простых порошинок головную

— 100 —

боль и головокружение, продолжавшиеся три часа. 18 марта явились через пять минут по принятии 20 простых порошинок головная боль и слюнонакопление, что однако ж прошло через 1/4 часа. 19 марта ничего не было дано и ничего не было ощущаемо. Но я и сам чувствую в эту минуту прикопление слюны во рту, живо себе воображая здоровых фельдшеров, стройно стоявших перед д-м Гедекеном и с большим ожиданием принимавших своими здоровейшими языками сахарные порошинки.

№ 5 Николай Зыков, 30 лет, принял 13 марта по утру в 10 часов 8 угольно-потенцированных порошинок и почувствовал чрез 1/4, часа сонливость, тошноту, головокружение и жар в лице, что все прошло через 20 минут. 14 марта почувствовал он через четверть часа по принятии 10 потенцированных порошинок тошноту и накопление слюны во рту; явления сии исчезли через 1/4 часа. 15 марта, через 1/2 по принятии 12 потенцированных порошинок — те же явления, продолжавшиеся 1/4 часа. 16 марта почувствовал он через 1/2 часа по принятии 14 простых порошинок прикопление слюны во рту, что через 5 минут прошло. 17 марта почувствовал он через 3/4 часа по принятии простых порошинок также явления с болью во лбу, через 1/4 часа все прошло. 18 марта произошло от 20 простых порошинок опять прикопление слюны, продолжившееся 6 минут. 19 марта он ничего не принимал и ничего не чувствовал.

№ 6 Ефим Авакумов 16 лет, принял. 13 марта в 10 часов поутру 8 потенцированных порошинок и почувствовал через 1/2 часа головную боль, теплоту в лице, тошноту с прикоплением слюны. 14 марта почувствовал он во время самого приема 10 потенцированных порошинок боль во лбу, слабость, потемнение зрения, что продолжалось 1 1/4 часа. 13 марта от 12 потенцированных порошинок то же самое. 16 марта от 14 простых порошинок чувствовал ничего. 17 и 18 марта от 16 простых порошинок также ничего.

Наша взяла! Брекекекекс, коакс, коакс, брекекекекс, коакс, коакс! Тут ясно пронзительное действие потенцированных порошинок, ибо брекекекекс, коакс, коакс, брекекекекс, коакс, коакс. Не теряй лишь терпения. 27 марта просил я д-ра Гедекена сделать противоположный опыт: тому же фельдшеру дано 10 угольно-потенцированных порошинок, и он совсем ничего не почувствовал! Очевидно, что он уже успокоился на счет неядовитости принятых им доселе порошинок и сделался

— 101 —

недоступен гомеопатическому мороченью, ибо с этого времени он ничего не чувствовал, принимая то потенцированные, то простые порошинки. Между фельдшерами же, начавшими опыт 14 марта, находился небольшой, дюжий, флегматический парень Семен Карнеев, который ничего не ощущал с начала до конца опытов — давали ль ему простые или потенцированные порошинки. Видно, он был телом и душой совершенно здоров! На закуску сберег я тебе опыт под № 7 с Гаврилой Акутиным. Этот 18-летний здоровый на вид юноша, с живым характером, одержим расстройством сердца и вероятно также расширением дуги аорты. Тебе известно, как на таких людей скоро действуют легчайшие душевные аффекты, как сильно их волнует и возбуждает всякая малость и сколь страстен и пылок их характер. Внезапно появляющийся румянец щек, биение сердца, ускоренное дыхание и множество других нервических явлений происходят часто от самого незначительного душевного движения. Акутин принадлежит к таким жалким людям, и ты увидишь, что гомеопатический фокус-покус сделал на него гораздо сильнейшее впечатление, нежели на других здоровых фельдшеров.

13 марта поутру в 10 часов дано ему 8 угольно-потонцированных порошинок, и он почувствовал через 1/4 часа тошноту, прикопление слюны, слабость, головную боль, потемнение зрения. Через два часа вырвало его обедом, а вечером-ужином 14 марта произошли через 1/2 часа по принятии 10 потенцированных порошинок те же явления с той разницей, что его вырвало не обедом, а ужином. Лекарственное действие продолжалось до 10 часов вечера и прошло лишь со сном. 15 марта дано ему 12 просто сахарных порошинок1, и уже через три минуты он почувствовал слюнонакопление, головокружение, боль во лбу, шум и звон в ушах, потемнение зрения, явления сии мучили бедного страдальца до самого вечера и прошли лишь со сном. 16 марта дано 14 простых порошинок, и он почувствовал через 1/2 часа те же самые явления, как и вчера, продолжавшиеся также до вечера. 17 марта отказался он решительно принять порошинки, потому что он слишком от них страдает. Итак, ему ничего не дано, и он остался в этот и в следующие дни здоровым.


1 Поскольку Акутин сильно мучился, то я велел начать над ним противоположные опыты простыми порошинками днем ранее, нежели над другими фельдшерами (прим. Зейдлица).

— 102 —

Что фельдшера оставались здоровыми в те дни, в которые не принимали никаких порошинок, опровергает уже заранее возражение, которое правоверные гомеопаты вздумали бы почерпнуть из вымышленного последовательного действия их усиленных лекарств. Даже если бы они стали утверждать, что три дня принимаемыe потенцированные порошинки производят в течении следующих трех дней те же явления, то и тут собьются с толку, ибо три другие фельдшера (Иван Палкин, Николай Зиновьев и Ананий Васильев), приступившие к опытам 14 марта, принимали только в продолжении двух дней потенцированные порошинки, а четвертый, Михайло Едомский, только однажды, и несмотря на это они не переставали 16, 17 и 18 марта, по принятии простых порошинок, жаловаться на те же самые явления, какие они ощущали 14 и 15 марта; некоторые даже утверждали, что их тут еще сильнее разбирало. Д-р Гедекен стал далее подозревать, уж не потенцированы ли случайно и простые порошинки. По совести, я отвечал ему на это отрицательно. Но чтобы он в этом нимало не сомневался, попросил я его, оставив всю формальность, дать в моем присутствии свои простые порошинки фельдшерам другого отделения больницы, в котором мы на этот раз находились. Он исполнил это 18 марта над троими — никаких явлений! 19 марта повторил — никаких явлений. Итак, менее разительный способ опыта, а может быть и мое присутствие, успокоило этих фельдшеров в том, что д-р Гедекен не дает им какого-либо яду. Они стали даже так тверды, что при третьем опыте, когда д-р Гедекен давал им потенцированных порошинок, они совсем ничего не ощущали и тем доказали, что спокойствие души есть первое условиe для произведения важных наблюдений над собой и над другими.

Полагаю, что я по совести исполнил твое поручение, и благодарю тебя, что ты дал мне случай опытами укрепиться в собственном убеждении о ничтожности забавного гомеопатического мороченья, сумасбродства, которое тяготит наш век подобно эпидемическому сумасшествию. Кроме того, означенные опыты должны служить, по моему мнению, важным материалом для психологии человека и доказательством силы воображения на физические ощущения. Таким образом, мне бы нетрудно стало разделить характеры моих фельдшеров на классы по изъявленным ими ощущениям при опытах и обозначить из них теx, которые имеют в себе расположение к какой-либо болезни.

— 103 —

Р. S. 1. Излишним считаю дать тебе подробный отчет о втором ряде опытов, которые были сделаны по моему приказанию д-ром Гедекеном с 27 марта по 2 апреля над теми же фельдшерами. Могу тебя уверить, что результаты были те же самые, как и первый раз, с той только разницей, что теперь некоторые уже держались стороны флегматического Степана Карнеева и не ощущали ничего, принимая потенцированные или простые порошинки. То же было и с тем трусом, который услышав выстрел упал замертво, но убедясь мало-помалу, что он еще жив, сделался большим забиякой.

P. S. 2. апреля 4. Кстати получил я № 11 "Берлинской медицинской газеты", чтобы сообщить тебе из оной нечто относящееся до нашего предмета. Некто Лукс, желая также просиять своим огарком, написал книгу "О разительном поистине и счастливом успехе гомеопатического лечения больных животных", но он на этом не остановился, а выдумал изопатику, т.е. искусство вылечивать болезни собственным их произведением. Так, например, капля сильно потенцированной (дециллионная часть) носовой слизи скотины, падшей от чумы, излечивает падеж рогатого скота; такая же капля, взятая из чесоточного или сифилитического прыщика и проч., исцеляет чесотку и сифилис. Все сии мнения, выдаваемые за неоспоримую истину, послужили Берлинской ветеринарной школе поводом сделать над животными ряд изопатических и гомеопатических опытов, давших следующий результат: из всего обещанного ничто не подтвердилось, а только обнаружилось совершенное ничтожество всего, выхваляемого г. Луксом. Кроме того, над животными были сделаны опыты подобные тем, какие я делал над моими фельдшерами, и вот результат: лекарственное действие так называемых потенцированных гомеопатических средств есть решительное ничто, non-ens и non-sens. Поистине, эта была счастливая мысль испытать над здоровыми животными разжиженные и потенцированные лекарства, употребляемые в ветеринарном искусстве. Тут уж не было психических моментов, производящих болезненные ощущения и явления; скотина не была напряжена ожиданием последствий опытов и не могла обмануть ни себя, ни других. Тебе в поучение и в подтверждение полученных мной результатов, а вместе в наставление всем имеющим глаза видеть и уши слышать, выставлю я несколько таковых опытов над животными.

Семилетней совсем здоровой лошади накапано было на язык

— 104 —

поутру натощак 2 августа 10 капель настойки ветреницы (Pulsatilla) в 10 степени разжижения. Корму дано через три часа пук травы, столько же после обеда и вечером. При тщательнейшем исследовании не было замечено ни малейшей перемены в здоровьи лошади ни в первый, ни в следующие дни. 4 августа дано ей 10 капель разжижения в 20 степени; 7 августа — 10 капель разжижения в 30 степени; 10 августа — 20 капель того же разжижения; 15 августа — 40 капель того же разжижения. От всех сих приемов не было замечено никакого действия. 2 августа дано было совсем здоровой собаке 10 капель 15 разжижения аконита с 2 драхмами перегнанной воды. Продолжая это средство до 26 августа, не заметили ни малейшего действия. Совсем здоровому шестилетнему рыжему мерину дано было 2 сентября натощак 10 капель 10 разжижения Nucis vomicaе, а через три часа несколько травы для корму. До 6 сентября не было замечено ни малейшего действия лекарства, а потому было дано лошади в этот день 20 капель, а 9 сентября 30 капель того же разжижения, а когда и эти приемы остались без действия, то дано было лошади 12 сентября, конечно столь же безуспешно, 20 капель жижицы в 30 степени. Здоровой собаке дано было 2 августа 10 капель Nucis vomicae в 24 степени разжижения с 2 драхмами перегнанной воды. Наблюдения деланы были до 28 августа, но не оказалось никакого действия. Нескольким собакам давали серу во 2-й и 3-й степени без всякого действия. 3 августа дано было пятимесячному здоровому козлу 10 капель настойки шпанских мух в 30 степени разжижения, но до 30 августа не произвело это средство никакого действия.

Твой Зейдлиц"1.

Доказательства Зейдлица не убедили Даля. "Друг и собрат мой, — писал он к кн.Одоевскому, — не признавая опытов моих довольно убедительными, приступил сам к опытам и напечатал и письмо мое к нему, и отчет опытов своих. Но последний, по моему мнению, также не совсем удовлетворителен, не беспристрастен. Подробный разбор всего этого был бы утомителен для вас, и кроме того, не повел бы ни к чему; словопрения в этом деле только отводят от меты, а не приближают к ней.


1 Письма Даля и Зейдлица были напечатаны в "Северной пчеле" 1834 г. №№ 124, 125 и 126.

— 105 —

Положим, что действия гомеопатических приемов на здорового человека столь слабы и незначительны, что могут подвергнуться сомнению; положим, что этим путем трудно доказать то или другое; что предубеждение с обеих сторон видит в одном случае действие, где его может статься нет вовсе, а в другом не видит его там, где оно есть. Но неужели опыты над больными — где обстоятельства допускают опыты эти, и искусный гомеопат ручается за успех, которому больной верит и охотно предается воле гомеопата — неужели опыты эти, сколько-нибудь продолжительные, могут оставить еще неверующего в недоумении? Нет, этому я не верю. Отвергают только те, которые не наблюдали вблизи действия гомеопатов и лечение их; а кто видит и испытует сам, тот верит. Я приступил к опытам над больными.

С лишком четыре года прошло уже с тех пор, как переменил я вовсе род службы и самое звание свое; оставил, как говорится, врачебную практику и вовсе не занимаюсь лечением. Для меня, относительно выгод житейских, решительно все равно та ли, другая ли школа первенствует, а это, позвольте заметить, обстоятельство немаловажное. Нехотя, и даже может быть иногда без самосознания, люди упорно держались той или другой стороны потому, что она доставляла им не только способы существования, но довольство и избыток. Спрашиваю вас по совести: если бы я, как аллопат, жил в большом городе, в столице; знание мое и искусство было бы признано всенародно, и я проживал бы в честном избытке, пользовался бы достатком, любовью и уважением, — не нужен ли для этого необыкновенный дух, самостоятельность и правдивость, чтобы вдруг отказаться самовольно от всего этого, начать учиться снова, объявить, что я блуждал 10, 15 лет, сознаться в этом и сделаться гомеопатом? Будущность мне неизвестна. Не говоря о тревоге, которую произвел бы переворот этот по целому городу, о несносном внимании зевак и любопытных, которые будут мучить и терзать меня, доколе не обживусь я снова и новость не обратится в старину, не говоря об этом, я не знаю, добьюсь ли опять с новой школой своей прежней славы, чести и дохода? Все это пугает и стращает меня прежде, нежели я успею обдумать дело или, лучше сказать, я не хочу даже думать о нем, а остаюсь при своем, — и раздражаемый почасту похвалами, похвальбой и нападками гомеопатов, начинаю козырять и сам; дело надоедает мне, опостыло, опрoтивело

— 106 —

и, согласитесь, я не могу уже быть судьей в собственном своем деле. Здесь лицеприятие неизбежно.

Итак я снова принялся на короткое время за практику с тем, чтобы испытать гомеопатические средства в болезнях. Здесь я убедился еще более и положительнее, что средства эти действуют, действуют иногда удивительно скоро, сильно и спасительно.

Arnica, будучи принята внутрь гомеопатически, обратила на себя полное внимание мое, как удивительно целебное средство при разных ушибах. У меня записано более двадцати таких наблюдений, из коих я совершенно убедился, что Arnica дейcтвует тут лучше и скорее пиявок, примочек и натираний.

В летучей ломоте (не в костоломе) Bryonia приносит скорую временную помощь, так что дeйствие средства неоспоримо.

Я встретил однажды в Новоселках (в деревне г. Балкашина) мальчика, который уже более года одержим был laryngitide chronica. Он потерял голос вовсе, так что даже и шепотом не мог уже говорить внятно. Один прием Spongiae tostae возвратил ему голос через ночь. Свидетелем был, между прочим, и сам г. Балкашин. Но на что я привожу свидетелей? Если захотят подозревать меня в подлоге, то свидетели могут подвергнуться тому же подозрению; если же скажут: я ошибался, видел дело не так, как оно было, то вместе со мной могли ошибаться и свидетели.

У одной женщины показалось затвердение в правой груди. Один прием Carbоnis animalis разрешил вполне затвердение это, и в тоже время произвел замечательное действие — pruritum in partibus genitalibus на несколько дней. Женщина не знала, что приняла, не знала чего ожидать, а между тем описанное явление должно было следовать приему.

Spongia tosta оказывает весьма заметное действие на зоб. Это испытал я несколько раз.

Silicea, в волосе, ногтоеда (panaritium) испытана мной раз восемь, и каждый раз с явным и разительным успехом. Больной палец только обмывался раз или два в день летней водой; пластыри, припарки и примочки были удалены. Боль, краснота и опухоль всей руки, иногда выше локтя, проходили обыкновенно в одни сутки; здеcь не только чувство больного, но и наблюдение постороннего человека убеждало в действительности средства.

— 107 —

Говоря наперед о хронических болезнях, не могу не упомянуть об одном чрезвычайно замечательном случае. Оренбургского войска войсковой старшина Харитонов обратился ко мне летом 1836 г., жалуясь на постепенную утрату зрения. Все предметы являлись как в дыму и очки не помогали. Осмелюсь заметить, что глазные болезни и в особенности операции всегда были любимой и избранной чacтью моей в области врачебного искусства. Я сделал уже более 30 операций катаракты, посещал глазные больницы в обеих столицах и вообще видел и обращался с глазными болезнями немало. Смею присовокупить это для того, чтобы по крайней мере не слишком поспешно встретить возражения "это были не катаракты, ты ошибся". Расспросы и осмотр больного удостоверили меня совершенно, что у него в обоих глазах хрусталики, особенно в средине, начали затемняться; они были уже дымчатого цвета, больной не мог уже читать и видел без всякой боли при солнечном сиянии гораздо хуже. К операции приступить было еще рано. Чтобы успокоить сколько-нибудь больного, я дал ему несколько гомеопатических порошков Pulsatillae, не ожидая, впрочем, сам от этого хваленого средства значительной помощи. Но каково было мое изумление, когда зрение вскоре начало поправляться, недель через 8 или 9 восстановилось в весьма значительной степени, и в хрусталиках не осталось никакого видимого следа туска! Сказка, господа, не правда ли? Я опять уже ошибся, не доглядел, оступился или промолвился? Я нисколько не удивляюсь вашему неверию; дело должно казаться нелепым и я, опять зря, должен согласиться с теми, которые находят, что было бы гораздо благоразумнее и осторожнее не разглашать таких вестей по белому свету, чтобы не быть осмеянным, а молчать и предоставить другим неблагодарный труд ратоборствовать на этом сомнительном поприще. Однако же я имел случай испытать тоже средство еще раза четыре, при начале образующейся катаракты (Cataracta incipiens), когда глаза были уже в таком положении, что с трудом только, присматриваясь вблизи и отворачиваясь от окна, могли, распознавать знакомое лицо. Во все четыре раза гомеопатическое средство оказало свое пocoбиe. Один из этих четырех человек был мальчик помещика Хоменки. Наведавшись ко мне, чтобы сказать спасибо за помощь, удивил он меня не мало следующими словами: "Когда я принял первый порошок, то я, сударь, было испугался; совсем потемнело в глазах, и я стал видеть хуже прежнего,

— 108 —

потом, однако же, благодаря Бога, со дня на день становилось лучше, и месяца в два глаза очистились, только самая малость тумана осталась".

Доселе говорил я о болезнях хронических; в острых дейcтвиe гомеопатических средств несравненно явственнее, разительнее и изумляло меня каждый раз снова, когда случилось мне быть свидетелем этого действия.

Жаба, angina tonsillarum, болезнь довольно обыкновенная; ход и течение ее известны в подробности, но средства аллопатические редко оказывают значительную или по крайней мере скорую помощь. Испытайте в этой болезни гомеопатическое лечение и если вы, положив руку на сердце, от чистой совести скажите мне: "Не помогает", то нам останется только разве принять в основание гомеопатии еще новое чудо, а именно, что средства гомеопатические оказывают действие свое только в руках гомеопатов; иначе я не сумею растолковать этого, потому что Belladonna в гомеопатическом приеме уничтожает жабу в несколько часов, а много в сутки, и больной здоров. Это испытал я по крайней мере двадцать раз. Надобно однако же заметить, что опыт этот лучше делать посоветовавшись с гомеопатическим врачом; есть случаи, где Вelladonna остается недействительной и надобно прибегнуть к другому средству.

Я испытал также однажды гомеопатическое средство в довольно значительном воспалении легких; вместо кровопускания, на что настоял бы всякий благоразумный аллопатический врач, больной получил в течении нескольких часов три или четыре приема Aconiti: первый прием доставил, через полчаса, значительное облегчение, а через двое суток не оставалось и следа болезни; больной башкир сидел уже на коне и пел песни.

Наконец и в заключение, должен я упомянуть еще об одном случае, врезавшимся в память мою, в память ума и сердца, глубокими, неизгладимыми чертами. Единственное мое дитя, сын одного года, заболел крупом. Я был в это время в отсутствии, и когда воротили меня через нарочного, то я застал ребенка уже здоровым. Корпусный доктор наш, г. статский советник Бидерманн, пользовал его гомеопатически. Признаюсь теперь откровенно, несмотря на беспредельную признательность мою к нашему избавителю, мне в то время невольно приходило в голову, что это был может статься не круп, хотя подробные расспросы мои у жены не оставляли мне почти никакого сомнения.

— 109 —

Прошло около года. Я опять был в недальней отлучке, и опять роковой казак встретил меня с запиской, где было сказано, что ребенок занемог снова той же самой болезнью, как тогда. Прибыв с возможной поспешностью домой, застал я у себя старшего лекаря г. доктора Колышко, который по дружбе к нашему дому навестил ребенка уже раз пять или шесть в продолжении нескольких часов, но ожидая меня с минуты на минуту, не решился приступить ни к чему, ибо гомеопатическим лечением не занимался, а в пользе аллопатического, при очевидной опасности, также не был уверен. Г. корпусный доктор был в это время в отсутствии.

Выждав первый припадок или приступ, нашел я, что сын мой действительно занемог крупом (что признал доктор Колышко еще до моего прибытия). Не стану описывать припадка этой болезни. Если же опять спросят меня, потряхивая головой, "да полно, круп ли это был?", то, кроме свидетельства аллопатического медика, должен я заметить раз навсегда, что ошибаться можно в распознавании болезней раз, и два, и три, но не каждый раз; нельзя же, чтобы все гомеопаты всегда ошибались в этом, между тем как рассказам аллопата верит всякий, доколе не изобличить их в ошибке. Если же захотят подозревать при этом добросовестность мою, то на это у меня ответа нет и не будет; для таких людей я и не пишу, и им не следовало бы и читать рассказа моего, потому что он не может принести им никакой пользы.

Доктор Колышко, принимавший такое родное участие в семейном горе моем, перевел дух и отер пот с чела, когда я прибыл, и сказал: "Делайте теперь что хотите; решите сами к чему приступить, но Бога ради не теряйте времени и не полагайтесь на сомнительное".

Быть вместе и отцoм и врачом — это обязанность крайне тяжелая, и тем более еще, если отцу-врачу достанется решить подобную задачу. Тяжело налегло у меня на сердце. Я хотел было отдать ребенка в полное распоряжение заботливого и знающего врача-аллопата, но решился наперед просить его, чтобы он, бывший с самого начала свидетелем болезни и судящий о ней вероятно хладнокровнее моего, сказал мне, чего он надеется от обыкновенного способа лечения? Он отвечал мне со вздохом: "Вы сами знаете, что эта болезнь крайне опасна и что довольно трудно с нею совладеть...". Это меня решило. Я объявил

— 110 —

положительно, что буду сам пользовать сына своего гомеопатически теми же средствами, которые спасли его с год тому назад, и припустил только, по убеждению г. Колышко, две пиявки к горлу дитяти. Aconit, потом Spongia tosta и наконец Hepar sulph. исцелили его совершенно. Уже после пpиeмa первых двух средств не было сильного приступа, и ребенок оставался веселым и спокойным, только хрипота особенного рода, изменение голоса и по временам свист продолжались несколько дней. После первого приемa Spongiae был ночью один только приступ или припадок, чем болезнь и прекратилась, а постепенного уменьшения и облегчения припадков, с возрастающими между ними промежутками, как это бывает при обыкновенном лечении крупа, здесь не было вовсе. Болезнь пресеклась, остановилась, не достигнув высшей степени и не исполнив обычного течения своего. Кому угодно или кто по совести может, пусть приписывает все это пиявкам или, пожалуй, случаю, случайности, природе. Я изложил дело в такомвиде, как оно было, и более с той целью, чтобы показать ва личное мое убеждение и веру в гомеопатию, чтобы устранить возгласы, подобные тому, который недавно сделан был каким-то остряком в "Северной пчеле". Он восклицает: "Укажите мне гомеопата, который бы пользовал детей своих в опасных болезнях гомеопатически — и я поверю!". Я могу ошибаться как человек, но то, что говорю и утверждаю, говорю добросовестно, по крайнему разумению и убеждению. Мне еще раз придется повторить здесь, что раз, и два, и три можно ошибаться, можно и должно усомниться в действии средства, можно и должно подозревать, что скромная природа, совершив чудо это, желала предоставить нам только хвалу, и честь, и славу, я даже уверен и убежден, что это нередко случается, но, господа, если успех каждого удачного гомеопатического лечения приписывать без разбора и без дальнейших околичностей матери-природе, то кому или чему приписать успехи лечения аллопатического, и каким образом объяснить чудо это, что есть болезни, которые исцеляются природой всегда верно, скоро и несомненно, если этому исцелению предшествовал ничтожный прием, в противном же случае болезнь всегда берет иной ход, по крайней мере не прерывается вдруг, без послабления и постепенного упадка? Чем это объяснить? Я опять-таки попрошу обратить внимание на замечательное и верное гомеопатическое исцеление жабы, как на явление очевидное и чрезвычайно

— 111 —

замечательное, и осмелюсь спросить: если болезнь эта, обыкновенно довольно скучная, упорная и продолжительная, если она прекращается каждый раз в течении немногих часов от одного ничтожного приема, то неужели тот, кто испытает это десять, двадцать раз сряду, будет прямо глядеть вам в глаза, не смигнет и скажет: "Это случай; болезнь и 20 раз может пройти сама собой". И неужели такой человек заслуживает в глазах ваших больше доверия, нежели тот, кто при явлении этом усомнится, призадумается и наконец рассудит, что природа не может же обманывать нас таким образом каждый раз, при каждом новом опыте? Иначе не было бы никакой нужды лечиться. К чему же пиявки и мушки, и летучие мази, и несносные для больного полосканья, при коих болезнь тянется нередко две, три недели и наконец все-таки частенько переходит в нагноение? К чему это все, если природа исцеляет и сама собой каждый раз в течении нескольких часов при одном недействительном гомеопатическом приеме? Если так, то не лучше ли потешать эту упрямую природу, как тешат любимого баловня в семье, дать, рассмеявшись на странные причуды ее, прием вздорного, пустого, но совестно изготовленного средства, и избавить больного от тягостной, несносной болезни, которая не дает ни говорить, ни глотать по целым дням и неделям.

Но довольно. Я и так, может быть, употребил во зло терпение ваше. Я говорил о предмете, который привлекает на себя и в полной мере заслуживает внимание целого мира, а следовательно и внимание русских, и русских врачей в особенности. Что если бы общество, основавшееся у нас в столице для распространения и поверки наблюдений и открытий, посвятило несколько месяцев на добросовестное исследование важнейшего из всех современных врачебных вопросов: что такое гомеопатия? И если бы почтенное и ученое общество это объявило во всеуслышание выводы своих наблюдений? Гомеопатия ныне до того распространилась всюду, что если бы она даже была и в самом деле обман и суеверие, то стоило бы, убедившись в том собственным опытом, противодействовать такому вредному лжеучению. Кажется, это было бы дело вполне достойное Общества русских врачей. А что, если это не обман и не вымысел, если это истина? Что тогда скажут внуки, правнуки наши о XIX веке, гордящемся просвещением своим?

Взгляните на Германию, Францию, Англию, Швейцарию, Италию,

— 112 —

Данию, Северную Америку, посмотрите списки гомеопатов, остановитесь на каждом имени, известном в ученом мире, и спросите себя: "И этот лжет или блуждает?" и вы устанете, господа, а может статься и покраснеете невольно и призадумаетесь. Взгляните на каталоги бездны гомеопатических книг, журналов, газет, и дайте сами себе отчет: возможное ли, сбыточное ли дело, чтоб все это было соткано из обмана, плутовства и заблуждений? Не забудьте, что у гомеопатов теории еще нет, а есть одна только практика, опыт; что много, и с году на год более, врачей переходит от старого учения к новому, но не слыхать что-то о переходах обратных: кто испытал однажды и убедился, того сбить с пути и воротить трудно!".

Мы привели только те места из письма Даля к кн. Одоевскому, которые относятся прямо к факту признания им гомеопатии, но кроме этих мест есть еще другие, не менее любопытные, в которых Даль высказывает взгляд свой на гомеопатию, удивляется недоверию к ней врачей и возможности споров о новом учении. Все это, по мнению нашему, настолько важно, что мы ни на минуту не допускаем сомнения в необходимости сообщить читателям мысли его об этом предмете, заимствуя их как из письма к кн. Одоевскому, так и из статьи Даля "Верующие и неверующие". Мы обязаны это сделать и по другой причине — из глубокого уважения к памяти такого человека, каков был Даль, а он желал, чтобы исповедь его была известна свету, о чем он заявляет в первых же строках письма своего к кн. Одоевскому.

"Вы хотели знать, любезный друг, — говорит он, — каким образом я убедился в действительности гомеопатической медицины и признал, вопреки прежнего мнения моего, основательность этой школы; охотно расскажу вам это во всей подробности; напечатайте, если хотите, письмо мое; я обязан отчетом этим и свету, по крайней мере тем, которые читали то, что писал я прежде против гомеопатии.

Все науки, все отрасли учености составляют какую-то смесь неточностей и правды, несомненных истин и догадок, тонких глубокомысленных умозрений и грубых, иногда довольно забавных ошибок, — обстоятельство крайне неблагоприятное, но неизменяемое; где только человек действует умом, соображает и заключает, там ошибки и погрешности неизбежны, это понятно. Но каким образом явления подлежания поверке пяти чувств

— 113 —

могут быть опровергаемы одной школой как безусловно ложные, между тем как другая школа признает их видимой, неоспоримой истиной? Это, согласитесь, более нежели странно и непонятно, это непростительно. Чему верить в науке, если и самый опыт не может служить руководителем нашим, если нет пробного оселка ни на что, между тем как здравый смысл, рассудок нам говорит, что дело подлежит опыту, чувствам и что один только опыт и чувства эти могут решить недоумения? Неужели мне слепо верить словам и не добиваться до того, чтобы ощущать вещь и дело пальцами, славами, ухом, если дело это подлежит поверке чувств моих? Неужели ссылаться всегда только на то, что говорили и испытали другие, а самому сидеть сложа руки? Извините и не осудите: я знаю, что вы вовсе не этого мнения, но самое дело навело меня невольно на этот вопрос — дело, о котором ученье и неученые целой Европы спорят уже более четверти века, а воля ваша, ларчик отпирается очень просто — стоит только приняться за дело и испытать его самому. Опыт, несомненный и неоспоримый опыт, решит спор, и непростительно, непонятно, непостижимо, как можно спорить и торговаться о явлении, которое подлежит нашим чувствам. В особенности это обязанность каждого добросовестного и благомыслящего врача. Тридцатилетнему практику, заслуженному ветерану, можно сказать, не уронив достоинства своего: "Я уже стар, век свой отжил и меня на новую науку не станет; я держусь того, что знаю, чем успевал 30 лет, — пусть дети мои принимаются за указку, это их обязанность". Но молодым собратам моим, которые только что собираются пожить на свете и обрекли себя на пользу и спасение страждущих, им, воля ваша, непростительно коснеть в колее своей, довольствуясь общей отговоркой "это вздор и не стоит никакого внимания". Нет, господа, прежде испытайте добросовестно, основательно, и потом говорите, — тогда вы гласны.

О гомеопатии говорено и писано очень много, по мнению некоторых слишком много, по мнению других слишком мало. Держитесь того или другого мнения, как вам угодно, но вы должны будете сознаться, что дело по сю пору еще не решено, следовательно о нем потолковать можно, особенно если сообразить важность предмета: быть гомеопатии или не быть. Больно и жалко видеть и слышать, как переливают из пустого в порожнее, спорят наобум, догадываются, предполагают и заключают,

— 114 —

где обязанность каждого честного врача исследовать и убедиться опытом — ложь ли это или правда? Дело слишком важно, господа, его нельзя оставить без внимания; люди ждут развязки от нас и имеют полное право требовать ее. А мы дразним друг друга, ссоримся и миримся, принимаем или отвергаем то или другое учение, признаем и превозносим то, с которым сблизили нас случай и обстоятельства, презираем другое, отвечаем любопытным: "Это вздор, вымысел или обман", а между тем вопрошающий нисколько не удовлетворен, потому что он слышит с другой стороны почти то же, и слышит еще об опытах, подтвержденных и засвидетельствованных людьми заслуживающими ничуть не меньше доверия, как и самодовольные отравители; слышит и видит, что люди, которым мы до времени и причины вовсе не вправе отказать в доверенности, называют нас жалкими коновалами, а свое учение превозносят как небывалое, единственное в своем роде открытие! Помилуйте, господа, кому же верить? О, если вы не испытали этого сами, то вы не знаете как тяжело и грустно избирать больному и приближенным его между этими двумя крайностями: два умных, искусных и обожаемых в своем кругу врача не могут сойтись для обоюдного совещания у изголовья умирающего, потому что они друг друга не ценят, не понимают, а называют каждый один другого невеждой или обманщиком! Не грустно ли это? А чья вина? — тех, которые упорно и настойчиво уклоняются от опыта. Почти все гомеопаты были некогда аллопатами, учились по крайней мере гиппократовой медицине, но ни один аллопат не был гомеопатом.

Обращаюсь ко всем почтенным собратьям моим по званию в целой России: неужели чувство собственного достоинства не восстанет в каждом из нас против этого недостойного поругания науки и искусства и самого священного звания? Решите дело — изобличите обманщиков или признайте истину иx учения. Один человек не в состоянии этого сделать, но общие силы, союз ученых, благомыслящих и заслуживающих общее доверие людей, напр. С.-Петербургское общество русских врачей, могли бы сделать это и соорудили бы себе этим в бытописании врачебной науки и в заслугах человечеству несокрушимый и вечный памятник.

Разберем дело и определим, что именно требуется на первый

— 115 —

случай решить. В чем именно состоит главнейший, основной вопрос?

Гомеопатическое учение отличается от аллопатического двумя основными положениями своими, составляющими краеугольный камень целого здания: 1) употреблением средств подобно действующих, производящих в здоровом теле болезнь сходную с исцеляемой, и 2) употреблением средств этих в бесконечно малых приемах, изготовляемых посредством перетирания или перебалтывания. Оставим теперь все побочные и окольные обстоятельства, обратимся к этому двоякому началу учения и постараемся исследовать его поближе.

Действительно ли гомеопаты употребляют средства сообразно с естественными их целебными силами? — это вопрос сложный, обширный, на который могут отвечать грядущие только поколения, основываясь на долговременных опытах. Но заключают ли в себе бесконечно растертые и разжиженные снадобья эти какую-либо силу, могут ли они быть причиной какого-либо влияния и изменения в живом человеческом теле — вот сущность того, в чем заключается ныне вопрос о годности или негодности гомеопатии, вопрос привлекающий на себя общее внимание врачей и неврачей, больных и здоровых, и вот вопрос, который нетрудно казалось бы разрешить, потому что десять, а много двадцать опытов, которые можно произвести в несколько дней, необходимо должны решить недоумение наше и вместе с тем определить истину или ложность, основательность или пустословие учения гомеопатов. В этом одном, согласитесь, довольно простом вопросе — оказывают ли бесконечно малые приемы лекарственных средств, изготовленных по предписанию гомеопатов, оказывают ли они какое-либо действие и влияние на состав живого человеческого тела? — в одном вопросе этом заключается весь спор, все недоумения наши, ибо если средства эти ничтожны, если порошки гомеопатов никакого действия произвести не в состоянии, кроме действия простого сахарного или крахмального порошка, то учение разрушается само собой и не заслуживает никакого внимания; тогда уже нам нет решительно никакой нужды до прочих начал его, потому что все учение играет мечтой, вымыслом. Если же в этих бесконечно малых частицах заключается лекарственная сила, то она может быть применена к исцелению, обращена в силу целебную, и самое исцеление недугов посредством ее возможно, сбыточно, и школа Ганемана основала учение

— 116 —

свое на новом, доселе неизвестном явлении природы, которое и заслуживает в этом случае, полного нашего внимания. Следует ли тогда предпочесть учение Ганемана старому испытанному учению Гиппократа и последователей его? — это вовсе иной и здесь, по крайней мере на первый случай, посторонний вопрос. Если гомеопат и аллопат сойдутся только до того, что будут взаимно доверять друг другу, если не станут называть себя взаимно обманщиками, невеждами, тогда пусть каждый из них следует тому учению, которое по убеждению его преимущественнее другого, так точно, как и ныне очень нередко врачи одной и той же аллопатической школы дают в одной и той же болезни различные средства, каждый в той уверенности, что достигнул своим путем одной и той же цели. Но тогда уже они, гомеопат и аллопат, не станут бесчестить звания своего, не будут называть друг друга пройдохами, гаерами, обманщиками, а подадут один другому руку братской помощи и каждому воздастся свое. Итак, если решим положительно, заключается ли в гомеопатических приемах какая-либо лекарственная сила или нет, то этим самым решим несомненно и судьбу этого учения, определим, быть ли ему или не быть. Если мне скажут на это, что гомеопатическое учение, принятое в строгом значении слова, то есть пользование помощью сходно действующих (с болезнью) снадобий может быть допущено и независимо от бесконечно малых приемов, то я буду отвечать, что это вовсе иное и здесь некоторым образом постороннее дело, и самый cтpoгий аллопат действует, может статься, в этом смысле иногда гомеопатически. Я говорю только о действительности средств, изготовленных принятым у гомеопатов способом, и говорю, что сущность спора относится только до этих бесконечно малых приемов.

Странно и непостижимо, каким образом вовсе ложное учение, основанное на обмане, могло бы распространиться в такой степени, как распространилось ныне учение Ганемана! Непостижимо, как тысячи, миллионы людей, всех званий и сословий, а в этом числе и люди образованные, ученые, не одна чернь, могли бы утверждать положительно и с совершенной уверенностью, что испытали на себе силу и влияние средства, если бы сила эта была мнимая, вовсе не существующая! Согласитесь, что это было бы явление крайне странное и вовсе неутешительное. Чему верить, к кому и к чему иметь доверие, если ложь и обман, в соединении с ошибками и заблуждением, являются перед нами с этим

— 117 —

медным лбом, со всеми признаками и приметами правды, со всеми законными доказательствами на неопровержимую истину? Мне скажут: "Да мало ли суеверий разлилось в народе, и народ верует в них слепо, упорно; разве это доказательство их истины?".

На это я отвечу, что здесь уже речь идет вовсе не о толпе, не о черни; образованные, умные, здравомыслящие, ученые люди сотнями, тысячами признают основательность ганеманова учения, причем все-таки прошу заметить, что учение это не раскол, на котором фанатики легко могут блуждать, и не толк философический, нет, это дело осязаемое, познаваемое пятью чувствами. Если же мы, не исследовав дела, не доказав ничего, назовем людей этих поголовно шутами и чудаками, обманщиками и обманутыми, то согласитесь, что они имеют полное право отвечать нам тем же, и дело опять кончится одной перебранкой и вперед не подвинется ни на шаг.

Сверх того, позвольте мне заметить еще мимоходом: почти все народные поверья имеют некоторым основанием истину; иногда, правда, довольно трудно доискаться корня и начала, так поверья эти искажены и переиначены, но искра истины таится в них почти всегда. Так, например, я не призадумаюсь высказать перед вами и перед целым светом, что всеобщее суеверие о сглажении, о порче от глаза — не сказка, не басня, а быль, явление основанное на естественных законах природы. Не распространяясь об этом, скажу только во избежание недоумений, что поверье это ныне по безусловной всеобщности своей обратилось в смешную сказку, но не подлежит сомнению, что есть люди, коих магнетическая сила глаз сильно влияет на человека слабейшего и в особенности на ребенка. Поэтому, возвратившись к гомеопатии нашей, скажем положительно, что здесь позволено благоразумному, добросовестному, благомыслящему человеку только сомневаться; дело по себе весьма невероятно, а изнасиловать убеждение свое, верить вопреки убеждению невозможно. Итак, сомневаться, доколе неоспоримое доказательство нас не убедит, а неоспоримое доказательство это и есть собственный опыт под руководством хорошего гомеопатического врача".

Рассказав затем о пребывании своем в университете и о сомнениях, которые там волновали его относительно действительности гомеопатических доз, о полном разочаровании своем при знакомстве с гомеопатическими врачами, о встрече с Зейдлицем, которому дал слово осмеять гомеопатию, и наконец об испытаниях

— 118 —

над собой действия древесного угля в Оренбурге, он спрашивает кн. Одоевского:

"Теперь я осмелюсь спросить, что мне оставалось делать, верить ли или не верить, когда я многократно испытал на себе самом и на других действие дециллионных долей; держаться ли теории умозрения, которое говорило мне тогда и говорит теперь, что все это вздор и быть не может, или верить опыту, тому ощущению, которое напоминало мне ежеминутно о перемене, происшедшей в состоянии здоровья моего? Прикажете ли, несмотря на все личные для меня невыгоды, признаться откровенно, что верю, неохотно, принужденно, но верю поневоле, или нагло запираться и подымать по прежнему дело на смех, вопреки совести и собственного убеждения?

Я знаю по опыту, что нелегко отступиться от слова, за которое, по крайнему разумению и убеждению, стоял горой; нелегко принять и отстаивать другое, которое сам называл доселе исчадием сумасбродства и обмана. Насмешки, толки, пересуды — все это может устрашить и застращать даже и честного, благомыслящего человека.

На тебя будут указывать, как на какого-то переметчика; немногие тебя поймут, немногие из немногих поверят чистоте твоих действий и намерений; станут искать скрытых причин и пружин, побудивших тебя отщепиться, отложиться — словом, я сам вижу, что гораздо выгоднее, спокойнее и безопаснее было бы остаться при старом мнении своем, предоставить спор ретивым охотникам, притаиться в тиши и отдать дело на власть судьбы..."1.

Выслушав исповедь Даля, не усомнившегося во имя правды публично сознать свое заблуждение, кто не отдаст чести его гражданскому мужеству и не признает за ним права на общее уважение его соотечественников?

В статье "Верующие и неверующие" Даль говорит: "Капля камень долбит; гомеопатия исподволь пробилась во все слои общества и равнодушных к ней или ничьих найдется немного — одни за, другие против. Желательно бы сохранить и в этом важном деле, как во всех делах человеческих, разумное, трезвое суждение и устранить участие сердца, страстей:


1 Письмо к кн. Одоевскому

— 119 —

легкими против печенки не сговоришь. Разум — свет, сердце — теплота, но потемки.

Верующие нередко впадают в крайность и верят сами или в горячности своей заверяют других, будто гомеопатия исцеляет всякий недуг как сказочное, искомое зелье Средних веков. Заступники вредят этим общему делу, потому что такое бахвальство изобличить нетрудно, а сделав это, противники наши трубят победу не над похвальбой, неосторожно высказанной, а над всем учением. Тут конечно нет ничего общего, но не всякому досужно и сподручно вникать в дело до дна, и решая спор по частному вопросу, многие готовы верить, что решили и сущность дела, коей вовсе не касались.

Итак, посоветуем самым ретивым заступникам этого учения не выходить из границ самой строгой истины: гомеопатия у постели хворого ни в чем не уступит старшей сестре своей и всегда может подать по крайней мере равную с ней помощь; одного этого было бы уже довольно для предпочтения нашего способа, но мы прибавим к этому смело, что есть случаи, может быть нечастые, но они есть, когда гомеопатия делает гораздо более этого: она приносит изумительную помощь там, где аллопатия бессильна. Независимо от этого, гомеопатическое лечение обеспечивает нас от отравы ртутью, йодом, наперстянкой (Digitalis) и проч., никогда не заставляет больного одолевать последствия действий снадобий, а потому наши больные раньше встают с постели и скорее выхаживаются. Возьмите отчет Петербургской гомеопатической больницы, подписанный ординаторами обоих половин, гомеопатической и аллопатической1, разочтите кругом за все годы число дней на каждого больного, и вы легко в этом убедитесь.

Расскажу один, очень близкий мне случай, где гомеопатия сделала более, чем можно было рассудительным образом ожидать от всякого и иного лечения". Тут Даль приводит рассказ, уже переданный нами, о помощи, оказанной гомеопатом Лессингом оренбургскому полицеймейстеру Соколову.

"Перейдем к неверующим, — говорит Даль. — Их можно разделить на три главные части: на добросовестных, на пустобаев и на упорных. К первым принадлежат все ученые и образованные отрицатели с оконченным и порешенным научным


1 Читатель найдет сведения об этой больнице ниже.

— 120 —

взглядом. Повторяя за Гамлетом: "Много, друг, такого на свете, чего мы с тобой и во сне не видывали", они однако же не применяют изречения этого к делу, потому что привычка заставляет их понимать и принимать все явления в том виде, в каком они подходят под школярную законность. Но этот разряд отрицателей, если только не присоединится к третьему, не прочь от опытов и убеждения; узнав дело ближе, они уже не спорят против очевидности, хотя и не всегда решаются оглашать свои верования. Общее мнение сильно; сколько бедствий видим мы, например, от поединков, от этой невольной уступки общественному мнению о чести и беcчестьи, и много ли найдете людей, которые бы решились идти прямо и открыто наперекор этому мирскому потоку, обычаю?

Разряд такальщиков самый обширный; есть между ними, не во гневе будь сказано, варахушки, есть и настоящие попугаи, но большей частью это добрые и даже рассудительные люди, которые однако не привыкли к самостоятельным убеждениям и в этом деле придерживаются мнения своего доктора. А доктор этот — благодетель всей семьи их, и говорит, что гомеопатия надувательство, что крупинками можно шутить там, где дело терпит и природа свое возьмет, а в болезни важной, где помощь необходима, гомеопатия — убийца. Как же ему не верить?

И вот мы подошли к третьему разряду, к упорным отрицателям, к неверующим по долгу, по обязанности, по отношениям своим к науке, к ремеслу или званию, к обществу и к себе самим. Ученые, не вникнув в дело, видят в науке нашей противоречие с установленными ими законами и потому не хотят ее знать. Эти люди забыли, что все законы их образовались как выводы из явлений и что, следовательно, нельзя брать явлений этих на выбор, нельзя выбирать одно подходящее; надо отыскивать и принимать все явления, стремись к истине, а не к школярству, и основывать законы свои, т.е. общие выводы и правила, на том, что и как есть, а не на том, чего бы хотелось. Эти люди сами себя ставят в тупик, а потому бывают раздражительны, гневны. Они полагают, что отринутое и не признанное их обществом явление убито навсегда и что его нет. Так, одна из первых в мире академий, Парижская, постановила, что животного магнетизма нет. На этом протоколе своем она покоится, и кто же тут в дураках?

Неверующие по ремеслу, званию, упорнее всех. У этих людей

— 121 —

первое убежище — брань. "Ты сердишься, стало быть, ты не прав", — сказал один из древних мудрецов, а здесь подавно можно бы сказать: "Ты бранишься, стало быть, виноват". Доводы этих господ недальние, остроты пообношены, брань пóшла, но смирный человек отойдет в сторону, а им только этого и нужно. С этими людьми толковать нельзя; им убеждаться нельзя, они убеждений не хотят и потому-то зажимают всякому рот бранью, остротами об отраве моря каплей или крупинкой, об исписании целого листа цифрами для выкладки доли грана на один прием и проч. Чтобы верить чему-нибудь, должно наперед убедиться, то есть путем рассудка или чувствами познать, что это так, верно, истинно; это убеждение, сначала внешнее, усваивается человеком и переходит внутрь, приобщаясь его духу навсегда; оно может отрешиться от него только вследствие новых убеждений в ошибочности первого. Из этого ясно, что для убеждения наперед всего самое чистое и ничем не смущаемое хотение дознать истину, а коль скоро этого нет, то и помощи нет, и никакие толки и пересуды не помогут"1.

Так защищал Даль новое учение, когда убежденный собственным опытом познал истину его. Пример его добросовестности и честного отношения к спорному вопросу навсегда останется живым укором тем, которые идут в этом деле противоположным путем.

В 1841 году брат В. А. Перовского Лев Алексеевич, бывший в то время товарищем министра уделов и министром внутренних дел, уговорил Даля перейти к нему на службу в Петербург. Занимая в течении восьми лет при министре место правителя его канцелярии, Даль, как передают современники, был правой рукой Перовского. Такое положение дало ему возможность оказать делу гомеопатии существенную услугу: он не только убедил самого Перовского в пользе гомеопатического метода, но и склонил к открытию при С.-Петербургской больнице чернорабочих особого отделения в 50 кроватей для лечения больных исключительно гомеопатическим способом, а для лучшего сравнения этого лечения с аллопатическим открыть для 50 больных другое, параллельное отделение, аллопатическое. Прием больных в то и другое был безвыборный, очередной, по мере поступления их в больницу. Оба отделения были поставлены под


1 "Журн. гом. леч." 1801 г. статья Даля "Верующие и неверующие" стр. 216 и далее.

— 122 —

контроль справедливого, беспристрастного врача, друга Даля, доктора Розенбергера (Rosenberger). Гомеопатическое отделение было поручено д-ру Штендеру, а помощниками его были назначены доктора Линдгрен (брат казанского профессора), Иoгaнсен (Johannsen), Роза (Rosa), Гастфрейнд (Gastfreund) и Виллерс (Villers).

Оба отделения сохраняли свое положение в течении 8 лет (с 1847 по 1855 г.), и вот результаты практики в них за все это время.

Отделение аллопатическое
Отделение гомеопатическое
Поступило больных...............2782 Поступило больных..............5900
Выздоровело........................2369 Выздоровело.......................5114
Умерло.................................413 Умерло................................756
Смертность — 14% Смертность — 12%
Среднее время пребывания каждого больного в лечении равнялось 271/2 дням Среднее время пребывания каждого больного в лечении равнялось 243/4 дням
Расходы на медикаменты за все восемь лет — 5660 р. Расходы на медикаменты за все восемь лет — 900 р.

Сравнивая эти результаты, находим:

  • Смертность при гомеопатическом лечении оказалось на 2% меньше.
  • Расход на медикаменты также меньше, на 4640 рублей.
  • Каждая больная (больница была женская) в гомеопатическом отделении находилась 23/4 днями меньше, чем в аллопатическом, что в течении 8 лет составляет 16 225 днeй.
  • Принимая в соображение выигранные при гомеопатическом лечении 16 225 дней, приходим еще к трем результатам, а именно: а) гомеопатическое отделение, сокращая срок лечения, имело возможность принимать большее число больных; б) больные, выписываясь из него ранее, нежели из аллопатического, могли раньше заняться и своими работами; в) если 16 225 дней обратить в порции по 8 коп. на каждую, то составится 1 298 р., которые хотя не остались в экономии, но зато были употреблены для других вновь принятых больных1.

К сожалению, мы должны сознаться, что д-р Штендер, как передавал нам сотрудник его Виллерс, не столько заботился


1 Сравнение результатов по гомеопатическому и аллопатическому способам в Петербургской больнице чернорабочих женского пола c 1847 по 1855 г. См. "Журн. гом. лечен." 1861 г. стр. 525-526.

— 123 —

oб интересах гомеопатии, сколько о сохранении удобств своего служебного положения — обстоятельство, приводившее его к разного рода уступкам, которые весьма невыгодно влияли на ход порученного ему дела. Нет сомнения, что это же самое отделение в руках более энергичного и более преданного идее, которой взялся служить, показало бы результаты далеко превосходившие те, которые мы привели выше. Несмотря на такой неудачный выбор руководителя в гомеопатическое отделение, нельзя не признать, что перевес выгод все-таки остается на стороне гомеопатической терапии. Вдвое большее число больных, пользованных в одно и тоже время и в одном и том же месте, а притом почти в шесть раз меньший расход на медикаменты — факты вполне достойные внимания правительства.

По выходе Даля из министерства (1849 г.) и после смерти графа Перовского (1856) гомеопатическое отделение при Петербургской чернорабочей больнице стало приходить в упадок, что, конечно, устроилось не без содействия лиц враждебной партии1, которой дело было поведено так, что в отчетах Медицинского департамента умалчивалось не только о гомеопатическом отделении, но даже избегалось слово гомеопатия. Штендер подал в отставку и все, к общему удовольствию, пошло по-старому...

Так кончилась попытка благородного Даля доставить у нас гомеопатии равноправность с официальной медициной.

Оставив службу в Министерстве внутренних дел, Даль получил место управляющего удельной конторой в Нижнем Новгороде и занимал эту должность десять лет, в течение которых в больнице удельного ведомства другого лечения, кроме гомеопатического, не было. Благодаря его же содействию, в этой же больнице удалось доказать, что гомеопатическое лечение, будучи применяемо в области хирургии, достигает значительно лучших результатов, нежели старая школа. В 1859 году Даль поселился в Москве и посвятил себя занятиям по изданию капитального труда своего, "Толкового словаря" . Он умер в 1872 году.

Говоря о положении гомеопатии в тридцатых годах, мы должны в рассказ наш ввести два события, которые по отношению их к новому учению имели в свое время выдающееся значение и


1 По рассказу одного лица, близко стоявшего к делу, гомеопатическое отдeлениe было закрыто не дальше, как через три дня после смерти гp. Перoвского.

— 124 —

потому привлекли к себе внимание всех, кого только интересовал гомеопатический вопрос в России.

В половине тридцатых годов в числе профессоров С.-Петербургской Медико-Хирургической академии был известный впоследствии лейб-медик Мандт. Не только в академии, но и во всем Петербурге он слыл за превосходного клинического профессора, замечательного диагноста и вообще человека по своей специальности весьма сведущего. Его академические лекции имели ту особенность, что в них проводился особенный, ему лично принадлежавший взгляд на происхождение болезней, так же, как и на врачевание их, которое тоже значительно разнилось от общепринятого, и как будто бы совпадавшего с распространявшимся тогда способом гомеопатическим. Чтобы упрочить свои воззрения, между слушателями были избраны, им ли самим или академическим начальством — неизвестно, 12 студентов из пятого курса, которым Мандт и старался особенно усвоить их. Эти-то избранные, которых товарищи их называли в шутку двенадцатью апостолами, должны были впоследствии распространять в практике учение своего наставника. Говорят, что Мандт был гомеопат, но что будто бы скрывал свои убеждения единственно из желания сохранить свое общественное и служебное положение. Может быть это и было так. Но есть и другое мнение, будто бы эти слухи о нем были пущены в ход теми судьями высшего медицинского ареопага, которые, заматерев в старых преданиях науки и не имея никакого понятия о сущности гомеопатического учения, готовы были признать гомеопатом всякого, кто только, подобно Мандту, осмеливался посягать на уменьшение доз и упрощение рецептуры. Полагают, что Мандт, понимавший лучше многих своих товарищей медицину и зная историческое ее развитие, по совести не мог не признавать многих заслуг Ганемана, и соглашаясь с некоторыми из его положений, главным образом не разделял общего отрицающего взгляда его на господствующее врачебное искусство; ему казалось будто бы, что если "поправить" Ганемана и дать его учению иной вид, то оно могло бы быть применяемо с пользой. Он так и сделал. Взгляд Ганемана на происхождение болезней он заменил своим, но принял во внимание его наблюдения над специфичностью действий лекарственных веществ, которым сообразно тому придал свою классификацию, отбросил сложную рецептуру и уменьшил дозы лекарственных веществ. Признавал ли он главный принцип ганемановой

— 125 —

тepaпии, similia similibus, остается неизвестным, так как он открыто нигде того не высказывал. Так создалось "новое учение", а чтобы отстранить всякое подозрение в солидарности с гомеопатией, самолюбие Мандта придумало ему и особое название — это была "атомистическая тeoрия". Таким образом, вопреки первому мнению, будто Мандт втайне был гомеопатом pur sang, противополагается другое — что атомистическая теория была ничто иное, как продукт его тщеславия, желавшего блеснуть новизной.

Посмотрим же, что в этой тeoрии нового, открытого самим Мандтом. Главным, основным пунктом ее есть положение, что для всех болезненных процессов точкой отправления служат слизистые оболочки. Этому положению он не только старался дать физиологическую опору, но и основывает на нем специфическое действие и классификацию лекарств, умалчивая конечно об источнике, давшем ему возможность узнать истинный специфизм лекарственных веществ. Подобно Ганеману, он признает, что в последних от продолжительного растирания развивается лекарственная сила, а потому и находит возможным дозы их значительно уменьшить, напр. до 1/50, 1/100, 1/200 доли грана.

Все лекарственные вещества по действию их на организм он делит на три класса:

Класс первый — средства, действующие на растительную жизнь. Сюда принадлежат: 1) действующие преимущественно на слизистые оболочки: Nux vomica, Carduus marianus, Natrum nitricum и Belladonna; 2) имеющие особенное влияние на процесс ассимиляции: Arsenicum, Iodium, Sulphur, Calcarea muriatica и carbonica и Ferrum; 3) соответствующие преимущественно кровообращению: Camphorа, Moschus, Aconitum. Digitalis и Arnica.

Класс второй — средства, действующие преимущественно на животную жизнь. К ним принадлежат: 1) соответствующие возбужденному состоянию нервной системы: Cuprum, Zincum и Rhus; 2) соответствующие подавленному, угнетенному состоянию нервной системы: Hyoscyamus, Opium.

Класс тpeтий — средства, действующие исключительно специфически, как например, на слизистую оболочку 12-перстной кишки — Phosphorus, толстой кишки — Bryonia, при процессе изъязвления кишок — Argentum nitricum, при процессе дизентерическом — Mercurius corrosivus и т.д.

— 126 —

В заключение он излагает показания, относящиеся до отдельных средств, а также правила для их употребления. Здесь мы встречаем смешения двух средств, причем Nux vomiсa, как любимый медикамент Мандта, занимает самое видное место, встречаясь в соединении с одним из нижеследующих средств: Acon., Bell., Bryon., Digit., Cicuta, Conium и т.д. Кроме того, Мандт допускал употребление одной или двух пиявок и разные, большей частью из цинка приготовленные мази. По этим кратко приведенным чертам теории Мандта нетрудно догадаться, из какого источника почерпнуто "изобретение" нового способа лечения. Нисколько не греша можно сказать, что Мандт одному богу молился, а другому кланялся. Странно однако ж то, и в этом мы видим особенное достоинство гомеопатии, что несмотря на некоторое искажение идеи Ганемана, лечение мандтовское во время бывшей в 1848 г. холеры в Петербурге и потом в некоторых военных госпиталях имело такой успех, что обратило на себя внимание Императора Николая, который, как мы видели, никогда не оставался безучастным к лечению солдат. Он приказал перевести с немецкого языка брошюру Мандта, в которой излагалась его теория, и при циркуляре генерал-штаб-доктора разослал для руководства во все военные госпитали и всем штаб-лекарям в частях войск. Воля государя была исполнена, но так как по понятиям ревнителей чистоты медицинского учения атомистическая теория Мандта была то же, что и гомеопатия, то понятно, что выдумка эта не могла вызвать с их стороны ни одобрения, ни поощрения, и потому как только скончался государь, то вместе с тем пропал и авторитет Мандта, а с ним и его метод лечения; мало того: самую смерть Императора Николая приписывали неосновательному лечению Мандта.

Услыша суд такой, наш бедный соловей
Вспорхнул и улетел за тридевять полей.

Огорченный Мандт оставил навсегда Петербург и переселился в Берлин, откуда послал в "Ausburger allgem. Zeitung" статью, в которой оправдывался в возводимых на него обвинениях. Вскоре после того он умер. С оглашением теории Мандта едва ли не состоит в связи и другое происшествие, о котором сейчас расскажем — по крайней мере, оно по времени совпадает с первым. Был ли Мандт

— 127 —

действительно гомеопат и только прикрывался маской атомистической теории, или нет — это остается нерешенным, но для старой школы было важно уже то одно, что Мандт, представитель науки, профессор одного из высших медицинских учебных заведений, обнаружил некоторым образом посягательство на признанное веками учение и вводил в практику нечто такое, что напоминало гомеопатию. Могло ли такое новаторство остаться без отпора? И вот устраивается демонстрация, хотя и косвенная. Существовавшее в то время в Петербурге Общество врачей-корреспондентов (Gesellschaft Korrespondirender Aerzte), оставляя в стороне атомистическую теорию, делает открытое нападение на источник ее — гомеопатию. Оно объявляет премию за сочинение, в котором будет с полной очевидностью доказаны недействительность гомеопатических средств и что гомеопатический способ лечения ничем не разнится от выжидательного. В этом вызове читатель усматривает что-то старое, о чем уже была речь, и припоминает, что речь об этом шла в "Заключении Медицинского совета". Вопрос действительно был старый, но тогда он решался, так сказать, канцелярским порядком, домашним образом, теперь же он должен был принять другой вид, он ставился на "научную почву".

В "St. Peterburger Zeitung" 1836 года № 32 явилась статья1 докторов Зейдлица (секретаря общества) и Вейссе (Weisse)2, в которой вышеупомянутая задача формулировалась следующим образом: "Общество С.-Петербургских врачей-корреспондентов, будучи убеждено, что все болезни под влиянием гомеопатического лечения представляют ничто иное, как вполне естественный процесс развития анормального состояния в организме, равный тому, который совершается в тех редких случаях, когда рациональные врачи воздерживаются от лечения, предлагает желающим представить в Общество критически и научно разъясненное сопоставление всех в гомеопатической литературе собранных историй болезней в таком смысле, чтобы оно уяснило ход и развитие не только целых родов болезней, но и видов их, а также и отдельных случаев, причем необходимо, чтобы результаты этих


1 Статья это так же была перепечатана в "Гамбургской медицинской газете" (Hamburgen Zeitschrift für die gesammte Medizin, Bd. I. Heft 4) и кроме того в "Летописях Шмидта" (Schmidts Jahrbücher Bd. X. pag. 376). См. также "Allgemeine homöopathische Zeitung" Bd. 8. pag. 213.
2 Служивший тогда, сколько помнится, в Обуховской больнице.

— 128 —

изысканий были бы сравниваемы в смысле гиппократова учения с нормальным ходом развития болезней. Необходимо также указать как на явления предшествующие благоприятному и неблагоприятному исходу болезней при гомеопатическом их лечении, так и на перерождение (Metaschematismus) вида болезни, где таковое может быть предполагаемо. Желательно, чтобы сочинитель воздержался от всякой полемики, направленной против гомеопатии и врачей ей следующих. Премия за сочинение наиболее соответствующее ожиданиям Общества состоит из 50 голландских червонцев".

Кажется ведь и слажено, и сколочено, — а по пазам течет... Действительно, не нужно быть особенно догадливым, чтобы видеть, что имело в виду Общество, вызывая на желаемое сочинение: научную ли разработку вопроса о гомеопатии или что другое, о чем вслух говорить не приходится. Видите ли, Общество предлагает премию тому, чье сочинение будет наиболее соответствовать его ожиданиям; ожидания же его, весьма естественно, пpиyрочиваются к его убеждению, что гомеопатическое лечение ничем не разнится от выжидательного. Угодно вам согласиться с нами, так мы заплатим 50 червонцев, а неугодно — как хотите, сочинение ваше не будет соответствовать нашим ожиданиям... И такой-то прием Общество врачей называло научной постановкой вопроса!

Задача произвела немало шума: начались толки за и против и вызвали на свет пресловутую книгу Штюрмера (Theodor Stürmer) "Uebеr Preisfragen und Vermittelung der Extreme in der Heilkunde". Блюмредер (Blumroeder), не принадлежавший, как известно, к школе гомеопатов, разбирая эту книгу, касается и предложения Общества, каким она была вызвана, и говорит: "Очевидно, что задача была поставлена ненаучно, а потому со стороны гомеопатов она удостоилась такой верной оценки, что о ней не стоит больше и говорить"1.

Д-р Брутцер, о котором мы уже упоминали, отлично понимавший, в чем дело, объявил в некоторых журналах2, что он назначает премию во 100 голландских червонцев за такое сочинение, в котором при добросовестной, беспристрастной и


1 Schmidts Jarbücher Bd. XXIX. pag. 204.
2 Allgem. homöopathische Zeitung Bd. 8. pag. 216 und Schmidts Jahrbücher Bd. XII. pag. 143.

— 129 —

истинно научной разработке данного материала будут представлены, независимо от ожиданий Общества, именно те результаты, которые окажутся при исследовании, хотя бы они были диаметрально противоположны тому, чего ожидает Общество. Объявляя о своей задаче, Брутцер желал предоставить оценку ее решения суду людей беспристрастных, почему и пригласил быть посредниками в этом деле докторов Бурзи (Burzy) и Гиргензона (Girgenson) в Вольмаре, профессора Замена в Дерпте, Кнорре (Knorre) в Пepнoве и Карла Мейера (Mayer) в Петербурге1.

Так как срок, назначенный Обществом для представления предложенного сочинения (15 июля 1837 года), оказался слишком кратковременным для надлежащей разработки задачи, то и Брутцер со своей стороны продлил этот срок до 1 января 1838 г., сроком же для окончательного обсуждения вышеозначенными посредниками было назначено 1 сентября 1838 года, о чем Замен от имени своих сотоварищей и объявил публично как в Poccии, так и заграницей2.

26 ноября 1837 года в Общество врачей-корреспондентов было представлено сочинение какого-то бреславского доктора Симсона, которому, как вполне оправдавшему ожидания Общества, и была присуждена премия.

В предисловии к своему труду д-р Симсон говорит, что сочинение его было "предпринято им в чисто научном интересе, при полном отвращении от всего, что только имело хотя малейшее отношение к гомеопатии".

Недурно сказано...

К сожалению, несмотря на все наши старания, мы не могли отыскать не только самого сочинения д-ра Симсона, но даже каких бы то ни было возражений на него, что и дает нам повод думать, что оно не было даже и напечатано. Возможно ли, в самом деле, допустить, чтобы такое произведение не оставило после себя никаких следов в гомеопатической литературе? А если предположение наше справедливо, то спрашивается, что могло воспрепятствовать появлению в печати труда предпринятого исключительно в "интересах науки"? Не имев возможности ознакомиться


1 St. Pеtersburger Zeitung 1837, № 52; Schmidts Jahrbücher Bd XVI, pag. 141; Allgem. homöopathische Zeitung Bd. X. pag. 224; Rigaische Zeitung (№ неизвестен).
2 St. Petersburger Zeitung 1837 № 110; Schmidts Jahrbücher Bd. XVI. pag. 141.

— 130 —

c содержанием этого знаменитого сочинения, не можем представить читателям и образчиков ученого решения д-ра Симсона вопроса о гомеопатии. Впрочем, чтобы судить, каковы могли быть достоинства его сочинения, достаточно, кажется, одного вышеприведенного его признания, с такой откровенностью высказанного. Д-р Гейнрихсен, бывший в то время в Лейпциге, публично1 называл д-ра Симсона наемным писакой, и притом прямо указывает на источник интриги Общества врачей-корреспондентов — на боязнь, внушаемую распространением гомеопатии и на уменьшение от того доходов в практике. Д-р Симсон, cо своей стороны, вероятно для того, чтобы смягчить роль, которую ему пришлось принять в затеях Общества, отказался от премии и пожертвовал ее в пользу пострадавших тогда в Петербурге при пожаре балагана Лемана, объявив, что он желает доставить гомеопатии случай быть полезной обществу хотя косвенным образом2.

Из прибавлений к "Рижской газете" 1838 г.3 видно, что на объявленную Брутцером задачу было прислано сочинение с девизом "Est modus in rebus, sunt certi denique fines, quos citra ultraque nеquit consistere rectum", которому, впрочем, премия не могла быть присуждена, так как в нем не вполне разъяснялась поставленная задача — таков был вердикт комитета посредников, объявленный 7 сентября 1838 г. профессором Заменом и деканом Дерптского университета Эрдманом (Erdmann).

В октябре 1838 г. Брутцер получил еще одно сочинение с девизом "Gerechtigkeit für Irland". Хотя сроки назначенные не только для присылки сочинений (1 января 1838 года), но и для приговора о них (1 сентября 1838 года) уже истекли и избранные посредники уже сложили принятую ими на себя обязанность, однако ж Брутцер принял coчинение и просил посредников дать о нем отзыв. Последние нашли, что оно хотя также не вполне удовлетворяет задаче, но как труд добросовестный и тщательно разработанный, заслуживает уважения и некоторой награды, почему и было решено выдать автору его, д-ру Гейбелю (Нeubel)


1 Allgem. homöopathische Zeitung Bd. XIV. pag. 237.
2 Прибавление к Rigaische Zeitung 138, № 115; Allgem. homöopathische Zeitung Bd. XIV. pag. 276.
3 Rigaer Zeitung 24 октября 1838; Allgem. homöopathische Zeitung Bd. 45, прибавление № 15.

— 131 —

в Вальке1 половину премии, т.е. 50 червонцев, которые и были вручены ему Брутцером; кроме того, последний обязался сочинение Гейбеля напечатать в непродолжительном времени2, но по случаю "некоторых возникших препятствий и представившихся неудобств", а также по просьбе самого автора, оно напечатано не было.

Таким образом, интриги Общества врачей-корреспондентов благодаря предусмотрительности, добрым намерениям и энергии Брутцера, были разрушены. Участие, принятое им в вышеописанной борьбе, привело к тому, что вопрос о гомеопатии не призрачно, а действительно был поставлен на научную почву, и в этом состоит его главная заслуга. Что касается его собственных трудов по этому вопросу (Versuch einer theoretischen Begründung des Princips der Homöopathie nebst einigen Folge und Nebensätzen, für Аerzte, von Dr. C. E. Brutzer, Riga und Leipzig, 1838), то его попытка дать объяснение закону подобия иное, чем у Ганемана, хотя и не может быть принята учениками последнего, однако ж его стремление к самостоятельному научному объяснению истины дает ему право на общую признательность со стороны деятелей новой медицинской школы.

Описываемый нами период тридцатых годов завершился появлением в тогдашней медицинской литературе сочинения, которое можно назвать гениальным проявлением тупоумия и самого бесстыдного нахальства. В 1839 году вышла книга "О Ганемане и гомеопатии", которую автор ее, некто Семен Вольский, доктор медицины и хирургии, почетный лейб-медик Двора Его Величества, действительный член Медицинского совета и разных ученых обществ и учреждений, назвал прагматическим сочинением. Напрасно предусмотрительные товарищи, опасаясь скандала, старались удержать его рвение в непосильной ему борьбе с новым учением; напрасно один из них3 говорил ему: "Брось, это не твоего разума дело, осрамишься и больше ничего не выйдет". Вольский не послушался. Появление нелепого сочинения своего он оправдывал "недостатком в Poccии систематического


1 В Лифляндской губернии.
2 № 52, 1840 год издававшейся в Дерпте газеты "Jnland" и Allg. homöop. Zeitung. Bd. 45, прибавление 15.
3 Почетный лейб-медик, генерал-штаб-доктор Гaевский.

— 132 —

рассуждения о Ганемане и гомеопатии, как теории и методе лечения"1.

Мы не станем долго останавливаться на книге Вольского, и только для того, чтобы приговор наш о его сочинении не показался пристрастным, приведем одно место, которое покажет нам, как он усвоил себе главный, основной принцип новой медицины — закон подобия. Вольский уверяет, что он 28 лет изучал гомеопатию и вот к чему привело его такое продолжительное изучение ганеманова метода лечения.

"Если, — говорит он, — больного рвало 30-40 раз в час и он находится в крайней опасности, что очень часто случается, то по гомеопатии ему должно дать такое гомеопатическое лекарство, которое бы произвело подобную болезнь, т.е. чтобы больного вырвало 30-40 раз или и более в час, и даже чтобы искусственная рвота была сильнее натуральной, и тогда больной излечится гомеопатически скоро, легко и надежно, т.е. больной кончит жизнь среди действия гомеопатического лекарства".

То же разуметь дóлжно и о сильном изнурительном поносе, бывающем в час 30-40 раз; для излечения его по гомеопатии нужно такое лекарство, которое бы произвело искусственную болезнь сколько можно более подобную натуральной или еще и сильнее ее, т.е. надобно, чтобы от него послабило больного еще 30-40 раз и более в час, и только тогда больной излечится гомеопатически скоро, легко и надежно, т.е. больной умрет или перейдет в опаснейшее для его жизни положение.

Наконец, для показания решительной несообразности гомеопатического учения, утверждающего, будто подобная, искусственная болезнь излечивает натуральную, я приведу следующий пример. Для излечения самой чисто динамической болезни, т.е. умопомешательства на самоубийстве, должно по гомеопатии дать больному такое гомеопатическое лекарство, которое бы в больном произвело подобную болезнь, сходную с натуральной по всем своим припадкам в совокупности: т.е. если больной себе надрезал горло или нанес раны в живот, то по принятии гомеопатического лекарства он должен себя ранить и более, и сильнее, и только в таком случае он будто бы излечится гомеопатически скоро, легко и надежно, т.е. умрет.

Следующий пример объяснит гомеопатическое лечение еще


1 "О Ганемане и гомеопатии С. Вольского". Введение к 1 части, стр. 2.

— 133 —

лучше. Для излечения больного, который одержим умопомешательством на чадоубийстве и уже из пятерых своих детей умертвил двоих, по гомеопатии должно дать ему такое лекарство, которое бы произвело в нем искусственную болезнь сходную в совокупности с натуральной, т.е. должны случиться те самые болезненные припадки и действия, которые ознаменовали натуральную его болезнь, только тогда больной будет излечен гомеопатически скоро, легко и надежно; следовательно больной для достижения своего гомеопатического излечения должен убить еще двоих или еще лучше последних троих своих детей.

Умопомешательство имеет много видов, поэтому если выбор гомеопатического лекарства будет неудачен и лекарство в больном, посягнувшем на самоубийство или на жизнь своих детей, произведет умопомешательство на зажигательстве, то он вместо своего выздоровления впадет в это умопомешательство, станет зажигать все около него находящееся и произведет пожар, причем может быть лишатся жизни многие вместе с ним".

Если читатель усомнится, чтобы приведенное нами могло быть сказано доктором медицины, действительным членом Медицинского совета и проч., то мы укажем ему на сочинение Вольского Ч. II, стр. 145-147. Предсказание Гаевского сбылось. По свидетельству одного из современников той эпохи, знаменитое творение Вольского возбудило прежде всего смех и негодование в коллегах-аллопатах. Один из них, доктор Никитин, приготовил разбор книги несчастного собрата и передал его в редакцию "Би6лиотеки для чтения". Редактор журнала Сенковский, несмотря на лесть, которую преподнес ему Вольский во введении к своему сочинению1, вставил по поводу статьи Никитина свое горькое слово и так отбичевал автора, что тот, вопреки ожиданиям своим приобрести славу защитника рациональной медицины, стал


1 В введении Вольский говорит: "Библиотека для чтения" и "Северная пчела" наиболее способствовали к распространению в публике точного и беспристрастного понятия о гомеопатии, хотя в них она была разбираема лишь по частям. Здесь помещались постоянно по части гомеопатии такие разборы и суждения, которые основывались на истине и беспристрастии. При этом случае можно бы сказать много похвального насчет ученых достоинств редактора "Библиотеки для чтения" и издателей "Северной пчелы" и насчет пользы, которую они доставляют публике неутомимыми своими трудами, но я считаю излишними входить в подробные суждения о таких людях, которые уже пользуются публичной репутацией и признательностью за распространение общеполезных сведений о многоразличных ученых предметах".

— 134 —

общим посмешищем. Осмеяв грубые промахи, нелепые сравнения, полнейшее непонимание не только своего предмета, но и значения некстати употребленных слов, начиная с термина "прагматическое", Сенковский между прочим говорит:

"Чего хочет прагматическое (основанное на государственных политических актах) сочинение от гомеопатии? Оно и само не знает. Оно не в состоянии судить о ней ученым образом и вовсе не может знать дела. Оно ее не изучало, не понимает ее сущности, незнакомо с нынешним ее состоянием, говорит о ней чужими словами и повторяет старые толки, давно забытые остроты и выходки. Нет ничего смешнее, поверхностнее и неосновательнее критического разбора гомеопатии, представленного в этом сочинении....

Мы вовсе не поборники ганеманова учения, но спрашиваем всякого врача и неврача, знакомого с этим учением: есть ли в этих (выписанных) параграфах, в этих смешных сравнениях и несмешных остротах хотя следы основательного знания сущности гомеопатии? Можно ли таким способом опровергать учение, которое потрясло все здание медицины и увлекло в свою пользу целую треть, быть может половину врачей-аллопатов.

Любопытно знать, что же такое эта медицинская наука, эта пресловутая аллопатия, от имени которой прагматическое сочинение беспощадно уничтожает гомеопатию? Она должна быть верх несомненного знания, достояние истин вековых, доказанных, непоколебимых, разливное море достоверной мудрости, против которой нет и не может быть возражения. Ничего не бывало! Это самая плохая наука, какая только существует. Забыв даже, как о ней отзываются умнейшие аллопаты, врачи нашего времени, вы можете представить ее нищету, ничтожество и отчаянное положение, когда узнаете, что почтенный родитель прагматического сочинения, чтобы спасти честь этой чудесной науки, принужден был сам уничтожить все ее прежние, доказанные и принятые положения и заменить их другими собственного своего изобретения, придумать совсем новую методу лечения рода человеческого, mеthodus medendi dynamico symmetriса!

Нет, не аллопатии, которая присваивает себе исключительно название медицинской науки, обвинять гомеопатию в нелепостях, мечтательных началах и противоречиях: на ней самой издревле лежит обвинение в тех же преступлениях. Все великие умы,

— 135 —

занимавшиеся медицинской наукой с усердием и совестию, соболезновали о неосновательности всех ее учений, упрекали ее в грубых предрассудках, заблуждениях и мечтательных началах, отказывали ей даже в звании настоящей науки и низводили до степени простого эмпирического ремесла"1.

Как видит читатель, Вольский оказал своим коллегам медвежью услугу. Вместо того, чтобы подорвать учение Ганемана и поддержать авторитет аллопатии, он вызвал смeлый голос критика, который едва ли не в первый раз публично сказал старой медицине:

Чем кумушек считать трудиться,
Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?

Скомпрометированные безрассудной ревностью Вольского, аллопаты притихли: они прекратили журнальные выходки против гомеопатии и обратились к менее рискованному средству — стали бороться втихомолку, распуская о ней в публике, преимущественно между пациентами, лишь только заходила речь о гомеопатическом лечении, разные небылицы, устарелые шуточки и остроты вроде того, например, что по гомеопатическому способу можно приготовить суп, заставив курицу пробежать вокруг кастрюли, или что для изготовления гомеопатического лекарства достаточно одну каплю тинктуры опустить в Ладожское озеро и потом из Невы принимать по чайной ложке, что гомеопаты лечат только других, но когда заболеют сами или их семейные, то обращаются к помощи аллопатов и пр. Особенно забавно слышать такое балагурство в стенах университетских, с высоты профессорских кафедр, откуда раздается просветительное слово молодежи.

С сороковых годов для гомеопатии наступила пора более благоприятная, чем та, которую она пережила в предшествовавшее десятилетие. Правда, перемена обстоятельств зависела от случая и не давала еще ручательства за прочность нового порядка, но в то время всякая льгота была желательна. В 1840 году министром внутренних дел был назначен Лев Алексеевич Перовский — человек, известный по светлому уму, энергии и честным убеждениям, которыми отличались все его действия на служебном поприще. Нет сомнения, что непоколебимое убеждение брата его Алексея Алексеевича в пользе гомеопатического лечения прежде


1 "Журн. С.-Петербургского Общ. врачей-гомеопатов", 1875 г. стр. 346-347.

— 136 —

всего предрасположило его к снисходительному взгляду на гомеопатию, затем сближение его с Далем имело на него в этом отношении решительное влияние. В лице Перовского гомеопаты увидели не преследователя, но покровителя их учения. Благодаря этому обстоятельству, в наступившее десятилетие стали появляться гомеопатические больницы. Первый опыт, как мы уже видели, был сделан в Москве, в Старой Екатерининской (потом Полицейской) больнице, где д-ру Гольденбергу была отведена особая палата для пользования больных исключительно по гомеопатическому способу1; потом в 1842 г. харьковский помещик Щербинин завел гомеопатическую больницу в имении своем Бабаи2; в 1844 г. кн. Л. М. Голицыну дано было разрешение открыть такую же больницу в Москве3; в 1847 г. в Петербурге в больнице чернорабочих женского пола было учреждено особое гомеопатическое отделение для 50 ч. больных4; в 1848 г. в Петербурге же и тоже для рабочих была учреждена больница Миклашевским5.

К сожалению, сведения об этих заведениях весьма кратки. Так, мы знаем, что гомеопатическое лечение в палате Екатеринской больницы практиковалось два с половиной года — с 1 июля 1841 года по 1 января 1844 года, всех больных было 1274 чел., причем средняя смертность была 6%; в Бабаевской больнице, находившейся под управлением д-ра Гастфрейнда, в течении двух лет ее существования (в 1842 и 1843 годах) больных было 1048, из которых выздоровело 981, умерло 61 и осталось на излечении 6 чел., след., смертность была 5,82%; о результатах лечения в Петербургской больнице чернорабочих женского пола мы уже говорили (см. выше, стр. 117); о больнице Миклашевского почти никаких сведений нет, известно только, что в ней лечились paбoчиe, что в 1848 г. до 3 июня больных в ней было 30 человек и что умер из них один; долго ли она существовала — тоже не знаем. Более подробный, хотя тоже далеко не удовлетворительные сведения находим о Голицынской больнице в Москве, находившейся под управлением д-ра Швейкерта. Она была открыта в 1845 году, главным образом на средства кн.


1 "Журн. гом. леч." 1865 г. № 6, 38.
2 Allg. homöopath. Zeitung. Bd. 26. pag. 118.
3 "Журн. гом. леч." 1865 г. № 6, 51.
4 "Журн. гом. леч." 1863 г. стр. 523.
5 "Журн. гом. леч." 1865 г. № 6, 46.

— 137 —

Л. М. Голицына, при участии однако ж других лиц, которые носили звание членов-попечителей и членов-благотворителей. Первые должны были вносить ежегодно по 100 р. серебром, причем приобретали право иметь в больнице кровать их имени; другие же, т.е. члены-благотворители, вносили по 10 р. в год и пользовались правом предпочтительного помещения бедных по их назначению. В известии "Об учреждении и открытии первой гомеопатической больницы", напечатанном в неофициальном отделе "Московских губернских ведомостей", 1846 г. № 1, сказано, что в годичном отчете больницы будут сообщаемы имена членов, а также число поступивших больных, выздоровевших и умерших, равно как и об израсходованных попечительством суммах на содержание этого заведения, и что отчеты эти в конце года будут доставляемы каждому члену. Были ли выполняемы эти обещания или нет — не знаем; несмотря на все наши старания ознакомиться с ходом и ведением дела в больнице, для чего означенные отчеты были бы наиболее удовлетворительным средством, нам это не удалось, хотя мы и обращались о том с просьбой к д-ру Швейкерту. Поэтому мы должны ограничиться теми сведениями о больнице, которые в 1859 году были сообщены публике самим Швейкертом1.

В больницу принимались лица всех сословий, и хотя в ней было только 20 кроватей (первоначально 10), однако же с 1845 г. до ноября 1859 г., т. е. в течении 14 лет, в ней было на излечении до 1 000 чел., из которых умерло 148, что составляет смертность 7,5%; остальные же, по словам Швейкерта, или совершенно выздоровели, или получили значительное облегчение. Кроме того, в больнице были пользуемы до 3 000 приходящих больных, получивших врачебное пособие вместе с лекарствами. Болезни, которые с успехом пользовались в больнице, были: тифозные горячки, перемежающиеся лихорадки, всякого рода воспаления, острые накожные сыпи, а также хронические болезни, как например, ревматизм, подагра, водяная, чахотка, нервные боли, сифилис во всех видах, множество хирургических случаев и наружных повреждений. В больнице велась книга, состоявшая из так называемых скорбных листов, в которых история каждого случая записывалась отдельно. "Покойный доктор Гааз, — говорит Швейкерт, — постоянно удостаивал своим покровительством


1 "Моск. вед." 1859 г. № 267.

— 138 —

это небольшое лечебное заведение, часто посещал его и в знак особенного своего удовольствия препроводил в больницу письменный отзыв свой о замечательных успехах гомеопатического лечения".

Все эти сведения мы привели со слов д-ра Швейкерта, хотя предпочли бы более удобным извлечь их из таких документов, как например, годичные отчеты больницы и те скорбные листы, о которых он упоминает и в которых он отказал нам по нашей просьбе, заявленной ему шесть лет тому назад, ссылаясь на то, что они не приведены в порядок. Из других сведений, полученных нами со стороны, мы имеем ocнованиe думать, что Московская гомеопатическая больница относительно врача, которому была доверена, находилась в условиях еще более неблагоприятных, чем гомеопатическое отделение при Петербургской больнице чернорабочих, где, как мы говорили, дело гомеопатии много проигрывало от излишней заботливости д-ра Штендера о своем служебном положении. В Москве было не лучше. Швейкерт, будучи гомеопатом, состоял врачом при Московском Вдовьем доме, где лечил, конечно, аллопатически. Быть гомеопатом и в тоже время аллопатом во всяком случае плохая рекомендация для врача; такая двойственность в практике приводит к одному из двух заключений: или врач недостаточно сознает истины ганеманова учения, или же он приносит их в жертву житейским выгодам, входя таким образом в постыдную сделку со своей совестью. В последнем если не упрекали Швейкерта явно, то подозревали не только в Москве, но и заграницей. Так, корреспондент журнала "Hygea" д-р Иогансен (Iohannsen), говоря о Московской гомеопатической больнице, указывает, между прочим, на странное терапевтическое ее направление, где гомеопатия шла в союзе с аллопатией1. Если слухи эти были справедливы, то понятно, что цель, к какой стремился кн. Голицын и другие участники в предприятии, не могла быть достигнута в той мере, как они того желали, а потому неудивительно, что со смертью кн. Голицына охладело рвение и его соучастников, и больница, лишась денежных средств, должна быть закрыться (1860 г.).

Замечательно, что введение гомеопатического лечения в такие


1 Allg. homöopath. Zeitung Bd. 35. pag. 346 Журнал "Hygеa" издавался в Карлсруэ ученым и даровитым д-м Грисселихом (Griessеliсh).

— 139 —

больницы, как например, Екатерининская или Петербургская чернорабочих женского пола, не вызвало никакого протеста со стороны Медицинского совета, который не дальше как лет 10-15 тому назад старался преградить ему доступ во все казенные и общественные госпитали, но эта снисходительность объясняется очень просто: Медицинский Совет состоит в ведомстве Министерства внутренних дел, а потому действовать вопреки желаниям и наперекор такому министру, каков был Перовский, не совсем было удобно. При таком положении дел могло казаться, что для гомеопатии открывается наконец тот независимый путь существования, который был так желателен для последователей новой медицины, но эта свобода, не находя себе надлежащей гарантии в законодательстве, была случайная, ибо все зависело от личного взгляда и воли министра; будь вместо Перовского другое лицо, с ним вместе могли явиться и прежние стеснения, чему доказательства увидим ниже в 50-х и 60-х годах. Тем не менее, тогдашнее положение дел ободряло гомеопатов и питало в них надежды на желанную свободу для распространения их учения. Так, мы видим, что одновременно с появлением первых больниц д-р Черминский, под влиянием наступившей перемены, снова возобновляет свое ходатайство об учреждении в Житомире военного госпиталя, и притом настойчивее и энергичнее, чем десять лет тому назад. В докладной записке, поданной им в декабре 1843 года Волынскому гражданскому губернатору генерал-майору Лашкареву, он пишет: "Семнадцать лет занимаясь постоянно в г. Житомире гомеопатическим лечением разных болезней и удостоверясь на опыте, что всякого рода болезни, кроме оперативных, излечиваются скоро и совершенно, осмеливаюсь В. П-ству представить мой проект, относящийся прямо к государственной экономии, к пользе страждущих людей и к моральному их улучшению. Хочу сказать, что введение гомеопатического способа лечения в военные госпитали и лазареты показало бы, что число больных солдат не было бы всегда и постоянно столь велико, как теперь во всяком госпитале, ибо скоро выздоравливая и не оставаясь долго в госпитале, не могут накопляться в излишестве. Из сего следует, что не нужно столь многочисленных госпитальных строений, как теперь; не нужно стольких в них заготовлений, как например, коек, белья, одежды и всякой посуды; не нужно такого множества медицинских чиновников и всякой медицинской прислуги; не нужно на содержание их, на

— 140 —

поддержку строений, на всякие комиссариатские припасы, на медикаменты и на повсеместную развозку их, стоящиe по нескольку миллионов рублей ежегодно. Солдаты, излечиваясь радикально малыми дробями лекарств, не могут подвергаться разным болезням, происходящим от большого употребления лекарств, как например, хины, ртути, серы и проч. По причине таких-то болезней солдаты часто выписываются в гарнизоны или инвалидные роты, а иногда делаются вовсе неспособными к службе". Указывая на то, что долговременное пребывание нижних чинов, при аллопатическом лечении в госпитале приучает их к праздности и лености и таким образом ведет их к нравственной порче, Черминский говорит: "Во время моего служения в кавалерии я видел, как солдаты с негодованием указывали на таких, говоря: "Он скоро пойдет лежать, а нам за него работать". А сколько еще других пороков от продолжительной госпитальной праздности! "Все преимущества гомеопатического лечения перед аллопатическим берусь показать на деле, — продолжает Черминский, — если здесь в Житомире отведено будет в полное медицинское мое распоряжение на два или на три года одно отделение военного госпиталя, состоящее из 80-100 человек свежезаболевших, а не таких, которые прежде в госпитале были лечимы, с утверждением меня за выслугу 13 лет в соответственном чине и с обыкновенным содержанием по штату. Успех же моего лечения и службу предаю справедливому вниманию высшего медицинского начальства".

Докладная записка эта была представлена Киевскому военному губернатору Бибикову, а от него в Медицинский департамент Военного министерства. Последний, препроводив записку Черминского в Военно-Медицинский ученый комитет, просил его дать свое заключение. Вот ответ Комитета:

"Военно-Медицинский ученый комитет, рассмотрев проект доктора Черминского о введении гомеопатического способа лечения в военных госпиталях и имея в виду, что подобный проект его рассматривался в 1831 году в министерствах военном и внутренних дел и найден не заслуживающим внимания, и что по положению Медицинского совета, состоявшемуся 15 декабря 1831 года и утвержденном гг. министрами военным и внутренних дел, признано нужным запретить гомеопатическое лечение в сухопутных, морских и гражданских госпиталях не только врачам других ведомств, но и штатным тех госпиталей без

— 141 —

особого на то дозволения медицинского начальства, полагает, что вопрос о введении гомеопатического лечения в военных госпиталях следует уже считать окончательно решенным, и затем означенное предложение д-ра Черминского не может быть принято в уважение"1.

Приведенный эпизод о предложении д-ра Черминского любопытен в том отношении, что показывает нам последовательность в действиях высшей медицинской администрации. Положение Медицинского совета 15 декабря 1831 года запрещает гомеопатическое лечение во всех госпиталях — военных и гражданских, а если допускает его, то не иначе как с дозволения медицинского начальства. Что же видим? В сороковых годах начальство это допускает гомеопатическое лечение в больницах подведомственных Министерству внутренних дел, и оно же запрещает его в госпиталях, находящихся в ведении Министерства военного. И после того хотите уверить, что запрещение гомеопатического лечения было вызвано общественным благом, а не другими побуждениями!

Весной 1847 г. холера снова появилась в Poccии. Перейдя из Пepcии на Кавказ, в мае месяце она показалась в Кизляре и оттуда распространилась по южным и средним губерниям. В этом году по официальным сведениям больных по разным местностям насчитывалось 285 460 чел., из которых до 116 500 чел. умерло, что составляет 40,80%, т.е. гораздо более третьей части всех заболевших. В начале 1848 г. болезнь несколько утихла; в некоторых губерниях она даже прекратилась, но в половине года она развилась с новой силой, охватив не только те места, где свирепствовала прежде, но проникнув и в те губернии, где ее в предшествовавшую (1830—1831 г.) эпидемию вовсе не было. Так появилась она сначала в Пермской, а потoм в Тобольской губерниях, с новой силой возобновилась в Москве и с особенной жестокостью развилась в Петербурге.

Сведения об участии в эту эпидемию гомеопатов, врачей и неврачей, не так подробны, как в тридцатых годах; тем не менее, о благотворном действии гомеопатического лечения можно судить уже по одному тому факту, что в аллопатической практике при лечении холеры появились такие средства, как например, Camphora, Veratrum, Nux vomica и др. Врачи-аллопаты употребляли эти


1 В архиве Гл. Военно-Медицинского управления. Дело за № 20.

— 142 —

средства на основании указаний опыта, но откуда к ним шли эти "указания опыта", о том они конечно умалчивали1. Из петербургской корреспонденции в журнале "Нygea", сообщенной в феврале 1848 г., узнаем, что в Петербурге по распоряжению министра внутренних дел была открыта гомеопатическая больница для лечения холерных; редакция журнала обещала сообщить о результатах лечения в ней, но обещание это осталось неисполненным, так как по смерти д-ра Грисселиха издание журнала его прекратилось. Затем в иностранных журналах находим несколько, впрочем незначительных, данных о гомеопатическом пользовании холерных в Прибалтийских губерниях. Так, д-р Лембке сообщает, что с 1 июня по 8 августа в Риге, по официальным сведениям, насчитывалось 6041 заболевших холерой, из которых 1953 умерло и 440 осталось в лечении2. Д-р Кнорре лечил в Пернове 37 больных (людей пожилых от 50 до 70 лет) и имел 16 смертных случаев3. Из средств, оказавшихся наиболее действительными, они указывали на Camphora, Jatropha, Secale, Veratrum, Acidum hydrocyanicum и Kali hydrocyanicum. Московский корреспондент журнала "Hygеa" сообщает, что мocковскиe гомеопаты употребляли преимущественно Ars. и Veratr. попеременно.

Что касается гомеопатов-неврачей, то хотя о действии их в эту эпидемию мы также не имеем сведений, но нет сомнения, что будучи рассеяны по разным местам Poccии, каждый из них в своем районе принимал такое же горячее участие в бедствии народа, как и в тридцатых годах. Так, известно, что в 1848 году попечению С. Н. Корсакова были поручены холерные больницы в части Дмитровского уезда, причем он конечно не оставался безучастным и к самому лечению больных. Помещик Зубцовского уезда Р. Т-лер, сообщая в 1862 редакции "Журнала гомеопатического лечения" о своих опытах гомеопатического лечения, рассказывает следующее: "В холерный 1848 год в доме моем в С.-Петербурге жил xopoший мой знакомый, покойный доктор медицины Ф. М. Адам. При появлении эпидемии


1 По словам петербургского корреспондента журнала "Нygea", тамошние врачи, видя превосходное действие Vеratr'a, суетливо и с озабоченным видом (wie toll) сообщили в гомеопатическую аптеку, чтобы запастись этим средством ("Нygеa" B. 24, pag. 52.)
2 Allg. homöopth. Zeitung Bd. 36, pag. 1.
3 Там же Т. 38 ст. 2, 17, 41 и 50.

— 143 —

он посоветовал мне иметь в доме 11 необходимых для лечения холеры гомеопатических средств и дал притом писанную инструкцию, как ими пользоваться. Внимание это не осталось без хороших последствий. Я тогда имел счастие подать помощь 300 и более лицам, а собственное семейство и живущих тогда в доме моем 260 чел. предохранить от страшной болезни, давая всем попеременно Сuprum и Veratrum. Таким образом, удостоверясь тогда фактически в действительности гомеопатических лекарств для лечения и предохранения от холеры, я старался с тех пор более ознакомиться с этой медициной и для этого составил, по указанию некоторых гомеопатов, небольшую библиотеку. Вскоре небольшие мои познания я мог применить в Тверской губернии Зубцовского уезда сельце Уварове к довольно обширной практике, которая еще более утвердила меня в моем убеждении и была небесполезна окружающим"1.

Предположение наше о деятельном участии неврачей-гомеопатов в эпидемии 1847—1848 г. подтверждается свидетельством содержателя Московской гомеопатической аптеки А. О. Форбрихера, который в изданном им "Гомеопатическом сборнике"2 говорит: "Эта эпоха была черезвычайно важна для гомеопатии в России; мы могли бы представить и может быть когда-нибудь представим документальные доказательства случаев не частных, но общих, где обширные местности с огромным промышленным населением при самых невыгодных климатических условиях обходились без аллопатов при заботливости одного-двух гомеопатов-любителей; когда болезнь поражала повально — выходили из нее с убылью от 8 до 15 чел. на 100 заболевших". Так как любопытные сведения, о которых упоминает А. О. Форбрихер, остались неопубликованными, то мы обращались к нему с просьбой дозволить нам воспользоваться ими при составлении настоящего очерка, но, к сожалению не могли быть удовлетворены, так как сведения эти были им в свое время переданы редактировавшему "Гомеопатический сборник" Башуцкому, и куда они девались после его смерти — неизвестно. В этот же период времени (1847—1848) появились у нас первые популярные описания холеры с указанием более действительных против нее гомеопатических средств. В 1847 г.


1 "Журн. гом. лечения" 1862 г. стр. 53-54.
2 Книга I изд. 1859 г. стр. VII.

— 144 —

доктором Жалем (Jal) было издано наставление, как лечить холеру — "Lе Cholera morbus et l'homoepаthie". В том же году д-р Ведринский издал "Краткое изложение гомеопатического способа лечения холеры". Подробное же сочинение было издано Брутцером в Риге еще в 1838 году, и другое в Риге же — "Anleitung zur Behandlung der Cholera", составленное трудами докторов Брутцера, Редера, Генке и Лембке1.

Выше мы говорили, что Даль, оставив службу в Министерстве внутренних дел, получил место управляющего Нижегородской удельной конторы. Министром уделов в то время был прежний его начальник Л. А. Перовский. Говорили также и о том, что по инициативе Даля не только в Нижегородской удельной больнице, но и во всех удельных имениях было введено гомеопатическое лечение, где оно велось священниками и другими лицами, заявившими охоту и способности ознакомиться с ним. В Нижегородской больнице, имевшей 22 кровати, также не было врача-гомеопата; за неимением его, Даль поручил ее проживавшему тогда в Нижнем Новгороде англичанину Эдуарду Струбингу, человеку весьма образованному, хорошо знакомому с гомеопатической практикой и прилагавшему свои познания к лечению простого народа. В случаях, недоступных знанию неврача Струбинга, руководил сам Даль. Больница эта существовала уже третий год, когда в 1853 году автор настоящего очерка, практиковавший до того в Черниговской губернии, в имении Б. А Перовского, а потом на стеклянном заводе близ Царевококшайска (Казанской губ.), переселился в Нижний Новгород и получил место удельного врача, а так как Струбинг незадолго до его приезда умер, то он принял и больницу, которой заведывал до июля 1863 года, т.е. до того времени, когда с освобождением крестьян от крепостной зависимости все удельные больницы были закрыты.

Говоря об этом времени, нельзя не сказать, что деятельность нового врача Нижегородской удельной конторы началась при самых неблагоприятных условиях. Это было время, когда холера не покидала Нижний Новгород в течении нескольких лет сряду (1852-1859 гг.), производя особенно жестокие опустошения в ярмарочный сезон. Большое стечение народа, летние жары, время созревания овощей и плодов и традиционно установившийся ярмарочный разгул, исключавший заботы о диетических предосторожностях,


1 Allg. homöopath. Zeitung. Bd. 24. pag. 267.

— 145 —

были причиной, что во время ярмарок холера становилась в Нижнем как бы эпидемической, и притом с таким злокачественным характером, который не замечался в предшествовавшие эпидемии. Мы мало помним случаев, чтобы холера пятидесятых годов не переходила в тиф или не сопровождалась особенно зловещим признаком — холерной сыпью (Exanthema cholеricum). Больные, особенно из среды простого народа, редко поступали в больницу в первом периоде поражавшей их болезни: частью всем известная беспечность русского простолюдина, частью отдаленность города от больницы (в 7 верстах), куда больных надо было доставлять по дурной мостовой, обыкновенно влекли за собой смертные случаи или на пути следования в больницу, или далее в самом приемном покое. Понятно, что при такой неблагоприятной обстановке смертность не могла быть обыкновенной, и действительно она доходила до 60%. Мы не считаем нужным скрывать этот прискорбный факт и думаем, что приведенные нами обстоятельства устранят всякий повод как к обвинению врача, так и к порицанию гомеопатического способа лечения. Напротив, в других случаях, будучи прилагаем к весьма разнородным болезням, он всегда оказывал результаты утешительные.

В этот 10-летний период времени (1853—1863) число кроватей в больнице возросло до 40, результаты же лечения, исключительно гомеопатического, были следующие: всех больных было 1 766 чел., из которых умерло 147; следовательно, смертность составляла 8,32% или 1 на 12,01. При общем числе всех принятых в больницу было сделано 844 операции, из которых 74 имели смертный исход, что составляет 8,76% или 1 на 11,4 на все чисто хирургические случаи. В числе 844 операций между прочим встретилось 143 случая камнесечения и 190 случаев резекций, ампутаций и экзартикуляций. В учрежденной при больнице клинике для приходящих лечилось за все 10 лет 20 260 чел., из которых 7 513 выздоровело, 407 получили значительное облегчение, 6 чел. умерло. О результате лечения у остальных сказать невозможно, так как одни из них вовсе не являлись в клинику, другие же являлись не более одного раза. На все число амбулаторных больных приходилось еще 828 случаев более или менее важных операций1


1 D-r С. Bojanus. Die homöopathische Therapeutik in ihrer Anwendung auf die operative Chirurgie. Stuttgart. Steinkopf 1880.

— 146 —

Обилие хирургических случаев как в больнице, так и в клинике при исключительно гомеопатической терапии, дало возможность оценить достоинства последней при пользовании больных после операции. Наблюдения врача, уже после пятилетнего заведывания им больницей, дали в этом отношении настолько разнообразный и интересный для науки материал, что он счел необходимым издать его, но это намеpeниe встретило совершенно неожиданные для него препятствия со стороны Петербургского медицинского факультета. Мы должны сказать, что в пятидесятых годах, когда после Перовского Министерство внутренних дел было поручено Ланскому, то гомеопаты не только лишились льготного положения, которым они пользовались при его предместнике, но даже очень осязательно почувствовали поворот на путь реакции. Эта перемена была причиной того, что сочинение нижегородского удельного врача "Опыт приложения гомеопатии к хирургии" оставалось несколько лет в рукописи и только благодаря участию министра государственных имуществ и уделов М. Н. Муравьева было напечатано в 1860 году1.

Так как при постоянном существовании в Нижнем Новгороде больницы и при увеличившемся числе местных жителей, желавших пользоваться гомеопатическим лечением, домашнее приготовление лекарств оказалось во всех отношениях неудобным, то по особенному хадатaйству бывшего в то время военным губернатором А. Н. Муравьева, Медицинский департамент гражданского ведомства выдал концессию на открытие в Нижнем Новгороде специальной гомеопатической аптеки, которая существовала там еще шесть лет спустя после закрытия удельной больницы и была уничтожена лишь тогда, когда практиковавший врач из Нижнего переселился в Москву.

Несмотря на то, что со вступлением в министерство Ланского гомеопатия лишилась прежней своей опоры, все-таки период пятидесятых годов не был для нее шагом назад. Напротив, чем дальше шло время, тем убеждение в ее пользе глубже пускало корни в общественном сознании, в доказательство чего можем указать на два явления тогдашнего времени — на pacширениe гомеопатической литературы и на возникшую в Петербурге мысль образовать гомеопатическое общество.


1 Труд этот вошел в вышеозначенное сочинение, изданное на немецком языке в 1880 г., где читатель может между прочим (стр. 7—29) ознакомиться c теми препятствиями, которые автору пришлось преодолеть.

— 147 —

В тридцатых годах, как мы видели, на русском языке было издано только 13 сочинений, в сороковых и пятидесятых их вышло 27. Несмотря на высокую цену книг, они покупались — очевидно, что общество чувствовало в них потребность, что оно желало знакомиться с гомеопатическим лечением и прилагать его к делу. Успех этих сочинений обеспечивался главным образом популярным изложением их содержания.

Большая часть их издана содержателями аптек — в Петербурге О. К. Флеммингом, и особенно в Москве А. О. Форбрихером. Укажем на их содержание.

1846.
Домашний врач-гомеопат,
соч. Геринга. Москва. В 1851 году вышло второе издание, в 1858 — третье.
О лечении женских болезней, соч. Шарля Дюлана. СПБ.

1847.
Гомеопатический домашний и дорожный лечебник д-ра Каспари, дополненный д-ром Гартманом. Москва.
Гомеопатический карманный лечебник для женского пола, составленный И. Телье. Москва.
Краткое изложение гомеопатического способа лечения холеры по руководствам Яра и Ганемана, составленное медико-хирургом Ведринским. СПБ.

1848.
Гомеопатический ветеринарный врач, д-ра Ф. А. Гюнтера 2 части. Москва.
Гомеопатия. Ясное и полное изложение ее сущности и опровержение делаемых обыкновенно против нее возражений, для врачей и не врачей, д-ра Франца, перевод И. Арнгольда. Москва.

1850.
Новое руководство к гомеопатической медицине
, соч. д-ра Яра, перевод с французского, в 2-х томах и 4-х частях. Том первый — фармакология (две части). Том второй — терапевтический и симптоматологический peпеpтуар или алфавитные таблицы важнейших признаков гомеопатических лекарств с клиническими указаниями. Москва.
Гомеопатическая диэтетика, д-ра Розенберга. Москва.

1851.
Гомеопатический домашний лечебник, д-ра Шенмеля. В 1861 г. вышло второе издание. Москва.

1852.
Главные основания гомеопатии, соч. д-ра Яра. Москва.
Письмо к приятелю о гомеопатическом лечении, с приложением истории болезни Н. Н. Р. (Рунич), пpoдолжавшейся 30 лет и излеченной по гомеопатической методе. Москва.

— 148 —

1853.
Краткое описание холеры как спорадической, так и эпидемической, во всех степенях с показанием всех ее припадков и способа лечения по правилам гомеопатии
. Москва.

1854.
Гомеопатический лечебник острых и хронических детских болезней, соч. д-ра Теста, с француз. СПБ.
Опыт приложения гомеопатии к лечению (из заметок врача аллопата), Н. Маклакова. Москва.
Специальная терапия острых и хронических болезней, изложенных по правилам гомеопатии д-ром Ф. Гартманом, 2 тома (4 части). Москва.
Физиологическая история женщины. Устройство женского организма. Его свойства, особенности и потребности. Развитие, возрасты и физиологические состояния. Сохранение здоровья и красоты. Воспитание. Книга для матерей и воспитательниц. Соч. В. Дерикера. СПБ.

1855.
Tepaпия детских болезней, д-ра Ф. Гартмана, 2 части. Москва.
Гомеопатическая позология, д-ра Яра.

1856.
Что такое гомеопатия? соч. д-ра Шарпа. СПБ.
Арника. Руководство к употреблению оной внутрь и снаружи по правилам гомеопатии, д-ра Анельта. Москва.

1857.
Гомеопатический зубной врач, д-ра Альтшуля. Москва.
Алфавит болезней c назначением лекарств против них по гомеопатической методе. Москва.
Гомеопатический домашний лечебник с наставлением о совокупном пользовании болезней холодной водой, д-ра Гримма. Москва.
Домашний гомеопатический лечебник, д-ра Миллера, перев. Дерикера. СПБ. В 1860 г. вышло второе издание, в 1804 — третье, в 1870 — четвертое, в 1876 — пятое.

1859.
Женские болезни и их лечение по правилам гомеопатии, д-ра Гюнтера. Москва.
Сборник сведений по гомеопатии, 3 выпуска. Москва.

Таким образом, репрессивные меры Медицинского совета, препятствуя гомеопатии занять официальное положение, не могло преградить ей пути к распространению в массе публики и мало-помалу завоевывать себе значение народной, домашней медицины —

— 149 —

обстоятельство, которое по нашему мнению рано или поздно должно фактически привести ее к полному господству.

Мысль образовать гомеопатическое общество принадлежит В. Дерикеру — лицу, принимавшему горячее участие во всем, что касалось успехов гомеопатии в России, и оказавшему в этом отношении значительные услуги. Дерикер принадлежал к числу тех людей, которые, познав истину, не ограничиваются одним личным признанием ее, но считают нравственным долгом для блага близких проводить ее в общественное сознание, стремясь к этой цели всеми способностями души, всеми нравственными силами. Для него такой истиной было убеждение в благотворном влиянии на человечество новой медицины; этой идее он посвятил половину своей жизни и преследовал ее с такой настойчивостью и энергией, что превзошел в этом отношении даже С. Н. Корсакова. И если усилие его доставить гомеопатии в России самостоятельное положение не имело полного успеха, то вина не его — один в поле не воин... Почтим же намять этого честного и благородного труженика благодарным воспоминанием.

Василий Васильевич Дерикер родился в декабре 1816 года. Отец его, служивший механиком при экспедиции заготовления государственных бумаг, умер, когда ребенку не было еще пяти лет. Оставшись после отца на руках матери, бедной, но умной женщины, он на шестом году был помещен ею в английскую школу, где постоянно во все время пребывания в ней был первым учеником. К сожалению, по необеспеченному состоянию матери, судьба мальчика зависала не столько от нее, сколько от его родственников. Последние решили, что для бедного мальчика ученость — лишняя роскошь, а потому на шестнадцатом году возраста молодой Дерикер был взят из школы и отдан учеником в типографию. Работая неутомимо днем то в словолитной, то в наборной, Дерикер ночи посвящал прерванному образованию, и благодаря настойчивости и прилежанию, почти без всякой посторонней помощи изучил языки французский, английский, шведский и датский. Приобретенные им в этих языках познания были настолько основательны, что он приступил к переводам. В то время внимание его особенно занимала поэзия немецкая и скандинавская. Первый его литературный труд, который был напечатан в "Библиотеке для чтения", был перевод с датского "Габгард и Сигна". Этот опыт литературной работы обратил на него внимание редактора журнала, и Дерикер получил

— 150 —

от Сенковского предложение взять на себя отдел иностранной словесности, а вместе с тем иметь наблюдение и за печатанием журнала. Среди этих занятий Дерикер сдал в университете экзамен на звание старшего учителя русской словесности, вслед за тем получил место преподавателя этого предмета в Дворянском полку. Для Дерикера наступила пора более свободной деятельности. В это-то время любознательность его обратилась на медицину, влечение к которой он чувствовал еще в юности, но был отвлечен соображениями его родных, находивших, что изучение медицины потребует слишком много времени и денег, тогда как ему прежде всего нужно было заботиться о средствах к существованию. Теперь Дерикер мог удовлетворить своей страсти и он, оставаясь учителем словесности, находил время посещать лекции медицинской академии. Уже три года слушал он курс медицины, когда главный начальник Военно-учебных заведений генерал-адъютант Ростовцев поручил ему составление учебного руководства. Работа была нелегкая, а между прочим спешная. Обстоятельство это заставило Дерикера прекратить на время посещения академии. Это было в начале пятидесятых годов, перед началом Крымской войны. Между тем, начались военные действия, в армию потребовались врачи. По распоряжению военного начальства весь старший курс студентов медицинской академии был выпущен в армию лекарями. Дерикер, отвлеченный поручением Ростовцева от медицинских лекций, не успел окончить курса, а потому не мог получить даже степень лекаря. Неудача эта не охладила в нем ревности к изучению медицины, но изучение это пошло уже в другом направлении — он узнал гомеопатию... Что было поводом обращения к ней, мы не знаем, но светлый ум его сразу оценил ее достоинства, и он с жаром отдался новому учению. Первые опыты практики, к которой он приступил под руководством родственника своего доктора Ведринского, были успешны, но на этом поприще он далеко опередил своего учителя. В то же время начались и литературные труды его по гомеопатии. Начавшаяся война указала ему на потребность врачебного руководства, приноровленного к потребностям и особенностям военного времени, почему он и написал тогда "Военно-походный лечебник", в то время не пропущенный медицинской цензурой, но впоследствии напечатанный им в журнале "Народная беседа". В том же году была издана им "Физиологическая история женщины"; затем

— 151 —

идет ряд его сочинений и переводов по гомеопатии, перечислять которые находим излишним, так как читатель найдет их ниже, по мере появления в литературе книг гомеопатического содержания. Продолжая трудиться в этом направлении, Дерикер убедился, что гомеопатия тогда только станет у нас на твердую почву, когда с одной стороны терапевтические опыты ее будут у всех на виду, при полной возможности следить за ними, поверять их и затем выводить заключения о их значении, а с другой, когда усилится постоянный контингент врачей-гомеопатов, которых сравнительно с обширным пространством России было еще у нас все-таки очень мало. Достигнуть того и другого было возможно только при существовании отдельной независимой клинической больницы. Предпринимавшиеся до тех пор опыты учреждения гомеопатических отделений, как например, в Тульчинском и Петербургском госпиталях, а также и при Петербургской больнице чернорабочих женского пола, по мнению Дерикера, не могли привести к цели уже потому, что действия гомеопатов наблюдались в замкнутых стенах, а заявлять об этих действиях было предоставлено аллопатам; до всеобщего сведения, т.е. до печати, не доходило ни одной строки, ни одной цифры о результатах. Так, например, результаты гомеопатического лечения при Петербургской больнице чернорабочих не только нигде не были опубликованы, но после оставления Перовским Министерства внутренних дел все отчеты гомеопатического отделения, как мы слышали, даже вовсе были уничтожены, с какой целью — не знаем.

Очевидно, стало быть, что гомеопатам необходимо было иметь свою отдельную больницу, доступную их противникам исключительно для одних только наблюдений, без всякого права вмешательства в какие бы то ни было распоряжения. Очевидно также и то, что учреждение такой больницы, при полной невозможности рассчитывать на субсидии правительства, было возможно только при соединенных усилиях всех последователей гомеопатической медицины — отсюда мысль основать Общество с собственным литературным органом, специально посвященным интересам гомеопатической науки. Само собой разумеется, что предпоставив такую цель, надо было подумать о материальных средствах, к приобретению которых на первый раз не представлялось никакого другого источника, кроме добровольных пожертвований тех, кого интересовали успехи гомеопатии. В этих видах Дерикер

— 152 —

предполагал доставить доступ в Общество и неврачам, которые в качестве почетных членов и соревнователей могли содействовать oбpaзoванию капитала пожертвованиями и обязательными срочными взносами. В 1858 году, по инициативе Дерикера, было подано министру внутренних дел Ланскому прошениe, подписанное 50 лицами, a вместе с тем был представлен и проект устава гомеопатического общества. Просителями было отказано. Отказ министра мотивировался тем, что "гомеопатический способ лечения только терпим, но научно не исследован, и что специальное ученое общество не имеет права допускать в свою среду посторонних лиц, а потому он, министр, находит, что для дозволения учредить общество врачей-гомеопатов необходимо, чтобы врачи, подписавшие прошение, доказали бы действительность гомеопатического лечения и преимущество его перед общепринятой терапией. Доказательство это может быть достигнуто прениями врачей-гомеопатов с членами комитета, избранного Медицинским советом, по особо составленной для этой цели программе". Решениe это было подписано министром внутренних дел Ланским и директором Медицинского департамента Министерства внутренних дел Отсолихом1.

Казалось бы, чего лучше? Противники гомеопатии заявляют о своем желании убедиться в действительности ее терапии, стоит только добросовестно приступить к опытам. К такому заключению приводит всякого здравомыслящего человека первая часть ответа министра или, лучше сказать, представителей административной медицинской власти. Но тот же здравомыслящий человек, сообразив, какие предлагаются гомеопатам средства для оправдания их учения, увидит, что предложение им сделанное ничто иное, как фарисейская уловка, заранее расчитанная на то, чтобы не только соглашениe, но и самую попытку к нему сделать невозможной. В самом деле: об опыте, при помощи которого только и возможна поверка гомеопатического лечения, не говорится ни слова, а говорится о прениях, да еще по какой-то программе, которую обещают составить без участия гомеопатов. Само собой разумеется, что такое безрассудное предложение было оставлено ими без внимания, но так как находившиеся в Петербурге врачи гомеопаты чувствовали потребность в ближайшем общении между собой, чтобы иметь возможность в живой беседе обмениваться


1 Zeitschrift für homöopathische Klinik. Bd. 7. pag. 148.


предыдущая часть Предыдущая часть   Следующая часть следующая часть