Д-р Вильгельм Амеке

Д-р Вильгельм Амеке

Возникновение гомеопатии и борьба против ее распространения


Происхождение гомеопатии. Ганеман как человек

Санкт-Петербург, 1889

— 168 —

Ганеман как человек

Ганеман родился старшим из 10 братьев и сестер 10 апреля 1755 г. в Мейссене, в королевстве Саксонском. Его родители были евангелического вероисповедания. Отец был живописец на фарфоре и не имел средств тратить много денег на его образование, а потому молодой Ганеман должен был изучить ремесло своего отца. Между тем, по совету и при помощи учителей он получил возможность окончить курс в Княжеской школе (Fürstenschule) в Мейссене, находившейся в ведении магистра Мюллера, "которому мало было равных в честности и трудолюбии", как говорил Ганеман в своей автобиографии 1791 г.1 о бывшем еще тогда в живых Мюллере, "и который любил меня, как сына, и давал мне свободу в способе моего учения, за что я и теперь еще ему благодарен, и что имело явное влияние на мои дальнейшие научные занятия. Когда мне пошел 12-й год, он поручил мне преподавать другим первоначальные правила греческого языка". Молодой Ганеман пользовался от своего директора еще и различными другими преимуществами. "Мой отец ни за что не хотел позволить мне учиться. В течение многих лет он несколько раз брал меня из городской школы, чтобы меня посвятить другому занятию, которое более соответствовало бы его заработку. Мои учителя не допустили этого, окончательно отказавшись от платы с меня за обучение в школе за последние 8 лет, и просили его только об одном, чтобы он оставил меня у них и не противился моей наклонности к учению. Он не мог отказать в этой просьбе, но и не имел возможности сделать что-нибудь больше для меня". Заключительная работа Ганемана при выходе из Княжеской школы была написана на выбранную им самим тему: "Об удивительном строении человеческой руки".

"На Пасху в 1775 г. отец отпустил меня в Лейпциг, дав мне 20 талеров, которые были последними, полученными мною от него. При своем скудном заработке, он должен


1 В сочинении "S. Hahnemann, ein biographisches Denkmal". Leipzig. 1851.

— 169 —

был воспитывать еще нескольких детей, и этого достаточно для оправдания лучшего отца!".

Ганеман никогда не пользовался полной свободой и удовольствиями студенческой жизни. На его долю выпала тяжелая борьба с нуждой. Кроме прилежного посещения лекций, он преподавал одному молодому греку из Ясс немецкий и французский языки и сверх того увеличивал свой заработок переводами. Таким образом, он просиживал ночи за работой, между тем как его товарищи-студенты за веселыми пирушками наслаждались жизнью. "Я могу отдать себе справедливость в том, что и в Лейпциге старался придерживаться правила моего отца не быть страдательным лицом как при учении, так и при слушании. Но при этом я как и прежде не забывал поддерживать при помощи упражнений, движений и чистого воздуха бодрость и крепость в моем теле, так как только этим одним обусловливается возможность успешно выдержать продолжительное умственное напряжение". По ходатайству горного советника (Bergrath) Пёрнера, врача в Мейссене, все профессора медицины освободили его от платы за слушание лекций, так что он получил возможность сберечь небольшую сумму денег. На эти деньги Ганеман, после двухлетнего пребывания в Лейпциге, в 1777 г. отправился в Вену, чтобы изучить там "практическую врачебную науку", так как в Лейпциге и в некоторых других университетских городах в то время клиник еще не было. Перед отъездом из Лейпцига он лишился через обман части сбереженных денег, так что в Вене в продолжение 9 месяцев он должен был существовать только на 68 флоринов и 12 крейцеров. Здесь молодой медик посещал прилежно госпиталь Братьев милосердия в Леопольдштадте и был ревностным учеником лейб-медика барона фон Kварина, о котором он говорит с большим уважением. С другой стороны, Кварин, по-видимому, отдавал большое преимущество своему ученику Ганеману, так как в то время он только его одного брал с собой на свою частную практику. Ганеман сам говорит: "Он настолько отличал меня перед другими, так любил и обучал меня, как будто бы я был его единственным и первым из его учеников в Вене или даже более, причем

— 170 —

за все это он не мог ожидать от меня никакой отплаты". Проф. Бишоф1 утверждает, что "барон Кварин принял Ганемана особенно дружественно".

"Последний остаток моих крох, — так рассказывает Ганеман, — приходил к концу, когда губернатор Трансильвании барон фон Брюкенталь пригласил меня на очень почетных условиях отправиться с ним в Германштадт в качестве домашнего врача и смотрителя его значительной библиотеки". Ганеман получил это место в силу чрезвычайно лестной рекомендации Кварина2, — доказательство, что последний во время сношений со своим учеником оценил его практические познания. "Здесь (в Германштадте) я имел случай изучить еще некоторые другие для меня необходимые языки и усвоил себе некоторые второстепенные науки, знания которых, по моему мнению, мне не доставало". Ганеман, по-видимому, особенно ревностно изучал здесь химию и горное дело. После почти двухлетней практики в этом населенном городе, он направился в Эрланген для получения докторской степени. При этом он слушал еще различные лекции у Делиуса, Изенфламма, Шребера и Вената, о которых говорит, что "обязан им за большую доброту", и 10 августа 1779 г. защищал свою диссертацию Conspectus affectuum spasmodicorum aetiologicus et therapeuticus, Erlangae 1779. 4. 20 S.

Из Эрлангена Ганеман возвратился на родину. "Влечение швейцарца к его крутым Альпам не может быть непреодолимее влечения саксонца к своему отечеству", — писал он. После 9-месячного пребывания в городе Геттштете в Курфюршестве Саксонском и в Дессау, он получил в 1781 г. место в физикате в Гоммерне, близ Магдебурга. 1-го декабря 1783 г. он женился на Генриетте Кюхлер, падчерице одного дессауского аптекаря Гезелера, которого Ганеман3 называет хорошо знающим свое дело аптекарем. Пребыванием в Гоммерне Ганеман в конце концов остался недоволен, а потому в 1784 г.


1 Ansichten über das bisherige Heilverfahren. Prac. 1819 S. 28.
2 Brunnow. Ein Blick auf Hahnemann. Leipzig. 1844. S. 4.
3 Demachy, Laborant im Grossen II 201.

— 171 —

переехал в Дрезден. Здесь, по его собственным словам, он пользовался самой искренней дружбой городского врача Вагнера, который познакомил его с обязанностями полицейского врача ("так как он был большой знаток этого дела") и по болезни, с согласия магистрата, передал ему более чем на год городские больницы — опять доказательство, что и этот врач питал большое доверие к практическим знаниям Ганемана. Главный смотритель Курфюршеской библиотеки, известный физиолог Аделунг, также был очень внимательным к нему и, по словам автобиографии Ганемана, как он, так и библиотекарь Доссдорф много способствовали тому, чтобы пребывание в Дрездене было для Ганемана поучительным и приятным. "Чтобы быть ближе к источнику науки" он в 1789 г. переехал в Лейпциг. Ганеман всюду проявлял неутомимое литературное трудолюбие и слыл за ученого и очень искусного врача.

С 1792 г. он жил в Готе и в учрежденном при помощи герцога в Георгентале приюте для душевнобольных с большим успехом, обратившим на него всеобщее внимание, лечил известного своим умом писателя, тайного секретаря Клокенбринга, страдавшего умопомешательством, историю болезни которого Ганеман в свое время сообщил в другом месте.

Пробыв некоторое время в Мольшлебене, близ Готы, Ганеман в 1794 г. отправился через Пирмонт, где ненадолго остановился, в Брауншвейг. В 1797 г. мы видим его в Кёнингслюттере, а в 1799 г. он отправился в Альтону и Гамбург. Но пребывание в этом торговом городе ему, по-видимому, не понравилось, так как он очень скоро возвратился обратно на родину в Эйленбург, где имел столкновение с городским врачом из-за того, что сам приготовлял и отпускал лекарства, вследствие чего он снова пустился в путь и направился в Махерн, близ Лейпцига. Оттуда он отправился в Виттенберг, а потом в Дессау, где пробыл 2 года, а в 1806 г. переселился в Торгау. Здесь он написал свой "Органон рационального врачебного искусства" и в 1811 г. направился в Лейпциг, чтобы занять кафедру при тамошнем университете и читать лекции о своем новом способе лечения. Здесь при помощи своих учеников он усердно занимался испытанием

— 172 —

лекарств на собственном организме и дальнейшей выработкой этого учения. А между тем его прогрессивно увеличивавшаяся практика возбуждала все более зависть врачей, а собственное приготовление и отпуск лекарств вызывали опасение среди аптекарей. В 1819 г. последние подали жалобу на то, что он сам отпускает лекарства. Напрасно Ганеман в своем в высшем степени дельном письменном оправдании объяснял, что его врачебная деятельность не подчинена существующим медицинским постановлениям, что его терапевтические орудия не могут быть подведены под понятие обыкновенных лекарств, подлежащих существующим узаконениям. Напрасно! Ганеману было запрещено приготовлять и отпускать лекарства, вследствие чего врачебная деятельность в Лейпциге стала невозможной. Фридрих Фердинанд в Ангальте предложил ему убежище в Кетене, с полной врачебной свободой. Таким образом, весной 1821 г. Ганеман отправился туда в качестве гофрата и лейб-медика герцога. Об отношениях Ганемана к герцогскому дому у нас сохранилось несколько документов1.

1.

Кётен, 29 января 1823.

"Любезный гофрат Ганеман!

Выражая Вам мою благодарность за оказанную мне как в нынешнем году, так и два года тому назад врачебную помощь, а вместе с тем уверяя Вас в моей совершенной признательности, прошу Вас принять от меня прилагаемую безделицу. за Ваши лекарства и все Ваши заботы обо мне. Да сохранит Вас небо в полном здравии для блага страждущего отечества.

Фердинанд, герцог".

2.

"Приношу Вам мою искреннюю благодарность за Ваши добрые пожелания как мне, так и герцогине, моей супруге, по случаю наступившего Нового года, и надеюсь, что Бог


1 Hahnemann's Leben und Wirken von Albrecht. Leipzig 1875.

— 173 —

сохранит Вас еще на многие годы для блага человечества. Вместе с тем с удовольствием уверяю Вас в моем неизменном монаршем благорасположении.

Фердинанд".

Кётен, 3 января 1829.

3.

"Выражаю Вам, любезный гофрат, мою искреннюю благодарность за Ваши добрые пожелания ко Дню моего рождения. Одним из самых приятных даров, при переходе в новый год моей жизни, я обязана Вам, а именно лучшим здоровьем; надеюсь, что удовлетворительное его состояние и в будущем послужит к Вашей славе.

С истинным удовольствием искренно расположенная к Вам

Юлия, герцогиня Ангальтская".

4.

"С большим сожалением узнала я, любезный гофрат, о печальном событии, постигшем Вас нынешней ночью; это известие особенно сильно поразило меня потому, что я не подозревала о болезни усопшей. Прошу Вас принять уверение в моем сердечном участии и не забывать моей просьбы, насколько возможно при таком сильном потрясении, беречь свое здоровье, столь необходимое для блага человечества.

Юлия, герцогиня Ангальтская".

Герцог Генрих в различных случаях также выражался с большим одобрением о Ганемане.

Число его пациентов в Кетене возрастало с каждым годом, так что Ганеман принужден был призвать к себе для помощи надворного советника Лемана. С неослабевающими силами и неизменной бодростью он работал над дальнейшим развитием своего метода лечения.

31 марта 1830 г. Ганеман потерял свою жену, которая более 46 лет разделяла с ним все невзгоды его жизни.

О личности и характере Ганемана

существует достаточно сведений, в противоположность к описаниям истории его жизни, о которой его биографы так мало

— 174 —

сообщают нам, что теперь очень трудно, если не вполне невозможно пополнить существующие пробелы. Бруннов1 рассказывает: "Однажды в ясный осенний день 1816 года, я, будучи еще молодым, только что внесенным в списки студентом-юристом, прогуливался с некоторыми товарищами по веселым лейпцигским променадам. В то время в университете в числе преподавателей было много знаменитостей и немало оригиналов. Некоторые из профессоров и магистров важно выступали, одетые в старинную франкскую одежду прошлого столетия, в парике и с пучком сзади связанных волос, в шелковых чулках и башмаках с пряжками, между тем как веселые бурши корпораций разгуливали в гусарских доломанах и обшитых галунами или же в кожаных панталонах и в высоких драгунских сапогах со звонкими шпорами".

"Кто этот пожилой господин с прекрасным умным лицом, почтительно ведущий под руку полную даму и которого сопровождают 4 краснощекие девочки?", — спросил я шедшего рядом со мною более взрослого студента.

"Это знаменитый доктор Ганеман, с женой и дочерьми, — был ответ, — он правильно каждый день после обеда прогуливается вокруг города".

"Что это за Ганеман?, — продолжал я расспрашивать, — чем же он знаменит?".

"Да это изобретатель гомеопатического способа лечения, который переворачивает вверх дном всю старую медицину", — возразил мой знакомый, который был, как и я, дрезденец и принадлежал к приверженцам знамени Фемиды".

Бруннов собрал более подробные сведения и будучи сам болезненным человеком, посоветовался с Ганеманом и получил доступ в его семью, о которой дает очень лестные отзывы. "Ганеману было тогда 62 года. Серебристые кудри окаймляли высокое задумчивое чело, из-под которого сверкали умные проницательные глаза. Все лицо имело спокойно-пытливое, величественное выражение; тонкий юмор лишь изредка сменял глубокую серьезность, свидетельствовавшую о перенесенных им страданиях


1 Ein Blick auf Hahnemann. Leipzig. 1844

— 175 —

и борьбе. Он держался прямо, имел твердую походку и был так ловок в своих движениях, как бы ему было 30 лет. Когда он выходил из дома, то надевал совершенно простой темный полукафтан, короткие панталоны и сапоги. У себя же он любил домашний пестрый халат, желтые туфли и черную бархатную ермолку. Он редко выпускал из рук длинную трубку, и это курение табаку было единственным отступлением от строгой диеты, которой он придерживался. Он пил воду, молоко и белое пиво и был в высшей степени умерен в пище. Такой же простотой, как и одежда и пища, отличалась и вся его домашняя обстановка. Вместо письменного стола у него был совершенно простой большой четырехугольный стол, на котором всегда лежало 3-4 огромных фолианта, куда он вносил истории болезней своих пациентов и в которых он имел обыкновение, во время расспросов, наводить усердные справки и делать письменные заметки, ибо исследование больного производилось им в высшей степени подробно и внимательно по тому образцу, который он приводил в Органоне". Ганеман принял меня как нельзя более приветливо, и мы с каждым днем все более и более сближались… Чувство уважения и благодарности одинаково сильно привязывали меня к нему, и я никогда не забуду добро, которое он мне сделал… ".

"Дом Ганемана отличался очень своеобразной деятельностью. Члены семьи и академические слушатели жили и работали только ради одной идеи — гомеопатии, для которой каждый из них трудился, как умел. Четыре взрослые дочери помогали отцу в приготовлении лекарств и охотно принимали участие в испытаниях лекарственных веществ. Еще более деятельное участие принимали в этом преданные реформатору студенты, имена которых тщательно отмечались в отдельных наблюдениях "Чистого лекарствоведения" и сохранились еще и до сих пор".

"Пациенты восторженно превозносили великие успехи гомеопатии и делались апостолами распространения нового учения среди неверующих…".

"…Окончив дневную работу, Ганеман имел обыкновение отдыхать с 8-10 часов, беседуя в дружеском кругу. Тогда все друзья и ученики имели к нему доступ и за трубкой табаку

— 176 —

и лейпцигским белым пивом чувствовали себя веселыми и довольными. Старый эскулап сидел среди внимавшего ему кружка в своем покойном кресле в вышеописанном домашнем одеянии, с длинной турецкой трубкой в руке, и передавал то веселые, то серьезные рассказы из своей бурной жизни, распространяя вокруг себя густые облака дыма. Наряду с естественными науками и положением иноземных народов часто было предметом этих вечерних бесед. Ганеман имел особенное пристрастие к китайцам, а именно потому, что у них особенно строго соблюдалось беспрекословное повиновение и почтительность детей к родителям — обязанности, которыми в нашем цивилизованном европейском мире начинают все более и более пренебрегать. Действительно, семейство Ганемана было образцом древнегерманского воспитания детей, и дети по отношению к родителям проявляли не одно повиновение, но и самую искреннюю любовь".

"…От своих учеников Ганеман требовал не только умственного развития и прилежания, но и строгой нравственности. Мне известен один случай, когда он отказал от своего дома одному талантливому молодому медику, так как узнал, что последний находится в близких отношениях с одной хорошенькой особой легкого поведения".

"В религиозных вопросах Ганеман, принадлежавший к лютеранскому вероисповеданию, держался вдалеке от всяких положительных догматических верований. Он был чистым, твердо убежденным деистом. "Я не могу не благодарить Бога и не преклоняться перед ним при виде его творений", — часто говорил он".

"…Насколько строго Ганеман требовал повиновения от детей, настолько же слабо держал он бразды правления как муж. Его высокая дородная супруга, доставлявшая ему много горьких часов, как некогда Агнеса Фрей благородному живописцу Альбрехту Дюреру, имела на него самое вредное влияние. Она больше всего удаляла его от мира и возбуждала его против его товарищей-врачей; она часто ссорила его с самыми верными его учениками, если последние не оказывали докторше (Frau Doctorin) глубокого почтения. И тем не менее, эту сварливую Ксантиппу, находившую удовольствие поднимать вдруг целую бурю в

— 177 —

доме, Ганеман имел обыкновение называть благородной подругой своей художнической жизни".

Директор семинарии Альбрехт1, который был знаком с Ганеманом с 1821–1835 г., сообщает между прочим следующее: "Ганеман лучше всего чувствовал себя в кругу своей семьи и нигде не был в таком хорошем расположении духа и так весел, как у себя дома. В свободное время он шутил со своими детьми, пел младшим колыбельные песни, сочинял для них песенки и пользовался каждым удобным случаем, чтобы поучать их. Как ни малы были его средства в первое время, тем не менее он уделял из них на воспитание и образование своих детей все, что было возможно при чрезвычайной бережливости. Они должны были научиться чему-нибудь порядочному, дельному. Его сын знал и говорил по-латыни, по-гречески, по-французски, по-английски, по-итальянски; арабский язык он знал настолько хорошо, насколько обыкновенно требовалось от врача с высшим образованием. Этот же сын получил хорошее музыкальное образование; он играл на гитаре и на фортепиано и проявлял необыкновенные способности к другим полезным предметам. Он сделался врачом и в качестве такового написал статью в защиту своего отца против Геккера (Дрезден, 1811). Преследуемый врачами и аптекарями за то, что сам приготовлял и отпускал лекарства, он наконец покинул родину и еще при жизни Ганемана пропал без вести.

"Четыре дочери и один сын вместе с моей супругой составляют усладу моей жизни", — писал Ганеман в 1791 году. Сыну его, по имени Фридрих, было в то время 5 лет.

"Также и своим дочерям, — пишет Альбрехт, — Ганеман позаботился дать хорошее воспитание и образование. Домашним и всем так называемым женским работам, а также и домашнему хозяйству они были вполне хорошо обучены матерью. Мать вообще пользовалась бóльшим влиянием, чем отец, пока дети находились в родительском доме. Она была выдающейся женщиной, отличавшейся энергичным характером и необыкновенным


1 Hahnemann's Leben. Leipzig. 1875. 2 Auflage.

— 178 —

для того времени образованием, и муж и дети глубоко уважали и искренне любили ее". Она обладала значительными музыкальными познаниями и на многие написанные ею стихотворения сочиняла музыку. Ганеман также был большим любителем музыки и пел приятным голосом, не зная ни одной ноты. Он любил по вечерам, приблизительно между 9 и 10 часами, прервать работу, отправиться в семейную комнату и слушать игру своей жены на фортепиано.

В другом описании семейной жизни Ганемана говорится: "В воспитании своих детей Ганеман соединял строгость с любовью, он неохотно наказывал, но всегда делал это спокойно и справедливо; прощать, если он находил это возможным, было для него сердечной радостью… В его воспитательной системе было странно то, что его дочери не смели учиться танцевать. Разве он был противником общественных удовольствий? О, нет! Он любил повеселиться в кругу друзей, любил шутки и иногда хохотал до слез. Но среди веселья он никогда не позволял себе вольностей, причем самосознание предохраняло его от всякого намека на сомнительное поведение, от оскорбления правил приличия"1.

Все авторы, описывающие семейную жизнь Ганемана по личным воспоминаниям, сходятся в том, что между Ганеманом и его детьми существовали самые сердечные отношения. Об его первой жене отзываются также с большим уважением, да и сам Ганеман говорит о ней только с любовью и уважением. Хотя, по мнению Бруннова, производящего в своих сочинениях впечатление вполне правдивого человека, она и была властолюбива, но тем не менее она обладала многими хорошими качествами, которые муж ее высоко ценил, причем энергией своей она, конечно, часто служила ему сильной поддержкой в его полной треволнениями жизни. Мечтательные бредни и романы были ей чужды! Она жила только действительностью.

Какие прекрасные и глубокие взгляды он имел на семейную жизнь, показывает его письмо к Штапфу от 17-го декабря 1816 г.2. Этот последний в первые годы своего супружества


1 "Hahnemann, ein biographisches Denkmal". Leipzig. 1831. S. 113.
2 Напечатано в 1844 г. в Archiv für die homöopathische Heilkunst. Bd. 21. Heft 1. S. 157. u. f.

— 179 —

известил Ганемана о рождении дочери. Ганеман отвечал: "…Принимаю сердечное участие в счастливом событии увеличения Вашей семьи. Пусть милая дочка растет и сделается хорошим человеком, на радость своим родителям".

"Я, со своей стороны, считал всякое приращение моего семейства, всякое разрешение от бремени моей жены, одним из важнейших событий моей жизни. Отпрыск, образовавшийся в равной мере от меня и от тесно связанной со мною половины, новый человек, происходящей из нашей крови, появляется на свет, чтобы умножить радости и (благотворные) страдания своих родителей, в ожидании удивительной судьбы и назначения в жизни и развития для высшей цели своего существования в вечности. Торжественное зрелище, вызывающее серьезные размышления и по отношению к нам самим".

"Но посмотрите! При каких великих, торжественных условиях новый гражданин появляется на свет! При борьбе между жизнью и близкой смертью своей матери, неизвестно, не лишится ли она сама через это своего земного существования, оставив остальных детей сиротами и покинув своего оробевшего супруга. Уже я вижу, что открывается могила жизнеспособной, но теперь при смерти больной супруги, могила незаменимого на этом свете для мужа и детей счастья; вижу, что перед нею отверзаются врата в вечную жизнь, но вместе с тем вижу и близко стоящую к этим ужасным картинам вожделенную, вновь нарождающуюся жизнь матери и дитяти, еще ожидаемое торжественное вступление в бытие молодого существа божественного происхождения; в эти внушающие благоговение страшные минуты развязки оба находятся в еще не отверстой руке Божьей; какое страшное, восхитительное ожидание!".

"Что же касается меня, то всякие роды моей жены глубоко захватывали мою внутреннюю жизнь и я принимал каждое из этих почти сверхъестественных событий за очистительный процесс моей нравственности, проистекающий из великого принципа добра, от отца совершеннейших духов, и старался применять эти ужасные, очевидно рассчитанные на вечность моменты, для очищения моего характера, и если только я замечал в себе пятна зависти к моим собратьям, хоть малейшую подозрительную,

— 180 —

лицемерную складку в моем сердце, хотя тень лжи или коварства, малейшую наклонность казаться и говорить против моих действительных убеждений, то я все это выметал вон".

Редактор "Всеобщего немецкого указателя" советник при посольстве доктор Геннике в своей газете (1825, стр. 901), высказывает следующее суждение о Ганемане: "В 1792 г. редактор (Геннике) имел честь познакомиться с этим человеком, отличавшимся редким остроумием, тонкой наблюдательностью, метким суждением, а также своеобразным характером, прямодушием и простотой". А в другом месте (ib. 1833, стр. 133): "В течение более 20 лет я печатал против гомеопатии и ее основателя даже самые сильные ругательства и клевету, если только они носили отпечаток истины и справедливости и были подписаны автором, хотя теперь вот уже 40 лет я нахожусь с надворным советником Ганеманом в самых дружеских отношениях и глубоко чту в нем обширное научное образование, проницательный острый ум, глубокий ясный наблюдательный дух и огромные врачебные заслуги, которые уже 50 лет с благодарностью признаны людьми, основательно знающими медицину, и преклоняюсь перед ним, как великим благодетелем человечества. Два случая, излеченных Ганеманом в 1792 г. в Готе и Георгентале и возбудивших всеобщее удивление, а также мнение одного умершего здесь врача, доктора Буддеуса, сначала заставили меня обратить внимание на Ганемана, проникнуться к нему чувством глубокого уважения и послужили поводом к нашим дружеским отношениям и к завязавшейся впоследствии между нами постоянной переписки".

Грисселих1, посещавший Ганемана в Кетене в 1832 г., пишет о нем: "Ганеман, которому теперь 77 лет, проявляет во всех своих действиях юношескую пылкость. По его телесному виду не было бы видно следов преклонного возраста, если бы седые кудри не окаймляли его висков и время поневоле не возложило бы своей печати на его голый череп, прикрытый маленькой ермолкой. Ганеман не высок ростом, коренаст, имеет очень живой проворный нрав; в каждом движении


1 Skizzen etc. Karlsruhe. 1832.

— 181 —

проявляется жизнь. Глаза обнаруживают наблюдателя, они сверкают юношеским огнем; у него редкие подвижные черты лица. Старость, по-видимому, так же чужда его телу, как и духу. У него огненная плавная речь; часто она превращалась в поток лавы против ненавистников и гонителей не лично его самого (об этом он ничего не упоминает), но истины, удостовериться в которой он предлагает уже десятки лет. Его память сохранила полнейшую свежесть; после продолжительного перерыва речи, он продолжает говорить с того, на чем остановился. Когда он сильно разгорячится, что случается часто, говорит ли он о друге или враге, или же о научных предметах, то слова льются неудержимым потоком; он необыкновенно оживляется и лицо принимает выражение, которым путешественник (Грисселих) молча любовался. Тогда капли пота выступают на его высоком лбу, ермолка должна быть поднята; в это время даже большая трубка, верная подруга дня, потухает, так что ее снова приходится разжигать об стоящую подле целый день горящую восковую свечу. Но белое пиво не должно быть забыто! Почтенный старец, кажется, так привык к этому сладковатому напитку, что последний всегда стоит за его обедом в большом стакане с крышкой. Даже и вне обеда Ганеман пьет это пиво, непривычное для южного германца (Грисселих жил в Карлсруэ). Вина он не пьет; его образ жизни вообще очень прост, скромен и патриархален".

"Беседы Ганемана большей частью носят некоторый полемический характер... Однако, он ясно давал понимать, что в сфере опыта он каждому предоставляет полную свободу исправлять и пополнять недостаточные наблюдения, не исключая и его собственных, но только не тому, кто стремится опровергать и подкапываться под них путем только одних предположений... Он был далек от того, чтобы подчинять своих последователей деспотизму, исключающему всякие другие взгляды".

Люди, знавшие Ганемана лично, с восторгом вспоминают о его больших, ясных, пытливых глазах, о его высоком светлом челе, о редко прекрасном строении его головы, о его энергичном, но приветливом рте.

В случайных выражениях его сочинений проглядывает

— 182 —

честолюбие стать выше толпы, в силу своих трудов и деятельности. В нем было полноправное чувство собственного превосходства. Он был далек от мелочного тщеславия; так, в 1816 г. он писал Штапфу в письме1, напечатанном после его смерти следующее: "Еще одно! Воздавайте мне как можно меньше похвал. Я их совсем не люблю; я чувствую себя только простым, прямым человеком, исполняющим только свою обязанность. Будем выражать друг другу должное уважение тихими словами и поступками, свидетельствующими об этом уважении". Из его письма также нигде нельзя усмотреть, чтобы он, по слабости характера, жаловался на преследование его личности; Грисселих, в описании своего посещения Ганемана, также с особенным ударением говорит, что последний в этом случае совершенно отделял свою личность. Сам он пишет2: "На моем многотрудном, но благодаря достигнутой великой цели все-таки небезотрадном жизненном пути, я не обращаю внимания ни на неблагодарность, ни на преследование". В то время как со всех сторон на него нападали и старались его уничтожить, он с неустанным и никогда не ослабевающим рвением трудился над дальнейшим развитием своего учения, находя среди всех этих нападок полное удовлетворение в том, что достиг великой цели. "Удовлетворение, которое я ощущаю в своей деятельности, я бы не променял ни на одно из самых драгоценных земных благ", — пишет он Гуфеланду (Stapf. I. S. 86).

В 1829 г. он писал3 одному молодому врачу, доктору Шретеру в Лемберге, горячо выступившему против врачей противной партии, чтобы он отказался от этого. "Вы не сделаете этим ничего хорошего. При этом Вы сердитесь (очень нежелательное состояние духа), и дело все-таки не примет другого оборота до тех пор, пока божественное Провидение тихо, чудесным образом не исправит его. Лучше имейте сострадание к несчастным слепцам, обольщенным обманом, они достаточно разбиты, чтобы не быть в состоянии создать что-либо


1 Arch. f. d. hоm. Heilkunst. Bd. 21 Heft I.S.162
2 Chron. Krankh. Bd. I. S. 8.
3 В опубликованном после его смерти письме, Archiv. f. d. hom. Heilkunst Bd. 21. Heft 2. S. 182

— 183 —

дельное. Проходите молча мимо них и в Вашей практической деятельности идите своей прямой дорогой, оставаясь честным и не впадая в заблуждения; тогда Вы будете гораздо счастливее, сохраните спокойную совесть и можете молча быть довольным и счастливым".

Он ни на минуту не сомневался в том, что, в конце концов, гомеопатия одержит победу, что ясно видно из многих мест в его сочинениях. Например, в 1815 году Штапф высказал ему надежду, чтобы какой-нибудь знаменитый аллопат стал на его сторону, отчего гомеопатия распространилась бы быстрее. Ганеман отвечал1: "Наше искусство, чтобы приобрести значение, не нуждается ни в политическом рычаге, ни в орденских лентах. Оно вырастает постепенно, среди многочисленных сорных трав, которые густо и высоко разрастаются вокруг него, оставаясь сначала незаметным, и из едва видного желудя превращается в стволик; но вот уже небольшая верхушка выглядывает из сорной травы, и посмотрите! оно пускает корни в глубине, укрепляется незаметно, но зато прочно, и в свое время из него вырастет Божий дуб, который тогда простирает во все поясы свои несокрушимые от бури ветви, для того чтобы обреченное до того времени на муки человечество отдохнуло под его благодетельной тенью".

Так писал Ганеман в 1815 г., когда лишь очень немногие врачи в Саксонии стали приверженцами его учения. Он еще дожил до того времени, когда его учение распространилось по всему земному шару, когда врачи-гомеопаты, бывшие прежде аллопатами, частью занимали уже блестящие положения и насчитывались тысячами, и когда число восторженных приверженцев гомеопатии достигало многих миллионов.


Ганеман писал очень мелко и аккуратно, но твердо, и всего более любил маленький формат бумаги, как это видно по оставшимся после него письмам и черновым бумагам. Но он старался писать четко и имел прекрасный почерк. Он был очень


1 В письме, напечатанном после его смерти. Arch. f. d. hom. H. Bd. 21, H. 2. S. 129.

— 184 —

разборчив в выражениях своих мыслей; поэтому иногда на одной строке встречаются две, три поправки. До глубокой старости читал и писал без очков (Альбрехт). О его познаниях пишет Альбрехт (l. с.): "Его познания были поразительны. Он был необыкновенно сведущ во всех науках, даже и не имеющих никакого отношения к медицине, и у него можно было справится обо всем, потому что о тех науках, которых он не изучал, он очень много читал. Человек, действительно образованный человек, часто говорил он, должен иметь сведения обо всем. Таким образом он изучал астрономию. Планетная система висела в его комнате, и oн очень охотно беседовал со своим племянником, надворным советником Швабе, у которого во дворе находилась Specula astronomica, о небесных явлениях. Он был хорошим метеорологом и имел некоторые познания в науке о воздушных явлениях. Он обязан был этим гигрометру, барометрам и термометрам, на которые он часто смотрел в саду и в комнате. Не менее обширными сведениями он обладал и по географии, вследствие чего в его огромной, обнимавшей все науки библиотеке, находилось большое собрание ландкарт. Магнетизм и месмеризм имеют близкое отношение к изучению медицины. Как на ту, так и на другую науку Ганеман обратил особое внимание, и с большим успехом применял их при различных болезнях. До глубокой старости Ганеман посвящал бóльшую часть своего свободного времени чтению".

"Что Ганеман был большим знатоком лингвистики и новейших языков, доказывают его переводы. Но лингвистика не уменьшила в нем любви к древней филологии; он был настоящим филологом (его диссертация на получение права читать лекции в университете показывает, что он был в состоянии читать даже халдейские рукописи, etc.). Этим в значительной степени объясняется его дружба с филологом проф. Адамом Бейером. Иногда они сходились вечером и серьезно рассуждали о синтаксических и высококритических вопросах латинского и греческого языков, и лейпцигский профессор с особым вниманием слушал мнения своего друга-врача во время этих филологических прений".

— 185 —

Огромные, достойные удивления познания Ганемана во всех областях знаний, несмотря на его редкие умственные способности, становятся понятными только после того, как узнаешь (от Ганемана), что он обладал завидным здоровьем, которое давало ему возможность работать через день, всю ночь напролет, чем он без сомнения часто пользовался.


Кроме его многочисленных переводов из области естествознания, мы обязаны его трудолюбию переводом с английского "Истории Абеляра и Элоизы", которая имеет важное значение для политической и церковной истории.

"Всеобщая немецкая библиотека"1 говорит об этом: "Ганеман переводит верно и гладко, так что мы по справедливости можем рекомендовать его работу лицам, которые, давно желали иметь этот интересный предмет более тщательно обработанным".


В 1834 г. в Кетене появилась прекрасно образованная 34-х летняя француженка Мелания д'Эрвилли Гойэр (Melanie d'Hervilly Gohier), род. в 1800 году, и обратилась за врачебной помощью к Ганеману. Своим умом, необыкновенным образованием и миловидностью она так сильно привязала к себе Ганемана, что он решился соединить ее судьбу со своею. Его друзья, как сообщает Руммель, с удивлением узнали, что 80-летний старец 28 января 1835 года снова вступил в брак. Молодой жене Ганемана удалось похитить его у отечества. Париж, так говорила она, был единственным городом, откуда слава ее мужа может распространиться с бóльшим блеском, чем до сих пор, и что только Париж в состоянии достойным образом оценить его. Ганеман уступил. И Париж, и Франция не обманули обещаний его жены. Он был встречен в Париже своими многочисленными приверженцами с восторгом и большими почестями, и до конца жизни пользовался там глубоким уважением и почетом.

В своей семейной жизни он по-видимому был также


1 1792. Bd. 106. S. 248.

— 186 —

очень счастлив, о чем достаточно ясно свидетельствуют его письма.

Так, например, в напечатанном по его смерти письме к доктору Шретеру в Лемберге от 13 августа 1840 года1 он пишет, между прочим, следующее: "Не знаю, когда я в мою долголетнюю жизнь чувствовал себя здоровее и счастливее, чем в Париже, в милом сообществе с моей дорогой Меланией, которая ни о чем на свете не заботится более, как обо мне; мало-помалу я прихожу также к убеждению, что в обширном мировом городе мои врачебные труды начинают возбуждать не только одно удивление, но и глубокое уважение к нашему божественному врачебному искусству".

Со своими родственниками в Германии, которые навещали его и в Париже, он находился в постоянной самой сердечной переписке.

О его кончине Яр пишет в "Allgem. hom. Zeitung" (Bd. 24, № 17) из Парижа от 4 июня 1843 г. следующее:

"Ганеман скончался!

Около 15 апреля он захворал своей обычной весенней болезнью, бронхиальным катаром, который так сильно изнурил его, что жена никого не допускала к больному, вследствие чего несколько раз распространялся слух о его смерти, что впрочем, всегда было счастливо опровергаемо. Я все собирался навестить его, как вдруг получил записку от госпожи Ганеман, в которой она просила меня придти к ней непременно в тот же день. Я отправился немедленно и был тотчас допущен в спальню Ганемана. Но здесь — представьте себе картину! — вместо того, чтобы увидеть Ганемана, этого почтенного, милого, приветливого старца, встречающего меня с улыбкой, я нахожу его жену, распростертую на кровати, обливающуюся слезами; рядом с нею — его, холодного, неподвижного и уже 5 часов назад переселившегося в вечную жизнь, где нет ни раздоров, ни болезней, ни смерти! Да, друзья, наш почтенный старый отец Ганеман скончался! Паралич легких, от которого он пролежал в постели 6 недель, становясь все слабее


1 Archiv f. d. h. Heilkunst. Bd. 23. Heft. 3. S. 107.

— 187 —

и слабее, освободил его дух от изнуренной оболочки. Умственные силы не покидали его до последней минуты, и хотя его голос становился все более и более невнятным, тем не менее, его отрывочные слова свидетельствовали о непрерывной ясности ума и спокойствии, с которым он ожидал приближающейся кончины. В самом начале своей болезни он сказал окружающим, что это его последняя болезнь, так как оболочка уже сделалась негодной к употреблению. Сначала он лечил себя сам и даже незадолго до смерти высказывал свое мнение о средствах, которые его жена и некий доктор Шатран советовали ему. Сильные страдания он испытывал только перед самой смертью, когда удушье все более и более усиливалось. После одного из таких припадков жена сказала ему: "Провидение должно было бы избавить тебя от всех страданий, потому что ты стольких облегчал и в течение своей многотрудной жизни претерпел много горя!", на что он ответил: "Меня? Почему же меня? Каждый человек на этом свете действует сообразно дарованиям и силам, полученным им от Провидения, и большее или меньшее количество сделанного им определяется судом человеческим, а не судом Провидения; это последнее мне ничем не обязано, я же обязан ему очень многим, даже всем!". Здесь все его ученики глубоко и сильно опечалены понесенной огромной потерей. Все искренно оплакивают его с чувством благодарности и любви. Но что утратили те, которые имели счастье считать великого человека своим другом, об этом может судить только тот, кто его знал в счастливой семейной жизни, и особенно в последние годы. Сам по себе и когда его никто не возмущал, он был не только добрым, но детски сердечным, добродушным человеком, который чувствовал себя лучше всего в кругу друзей, где мог быть вполне откровенным. Итак, он рыцарски совершил свой далеко не легкий, часто усеянный терниями жизненный путь и доблестно преодолел его. Sit ei terra levis".


Кто следил за ходом его развития и с вниманием прочел его многочисленные сочинения и сравнивал эти последние

— 188 —

со взглядами его современников, кто таким образом становится свидетелем неутомимого трудолюбия, редкого дара наблюдения, большого ума и высокого вдохновения, с которыми он работал изо всех сил для врачебного искусства, кто прежде всего предпринимал сопряженные с различного рода трудностями, настоятельно требуемые Ганеманом проверочные испытания и кому известно из опыта у постели больного, что создал этот ум, для того упоминать хотя об одном слове оценки его достоинств посторонними лицами значило бы носить воду в море; это было бы равносильно тому, если бы кто нибудь вздумал доказывать значение Гумбольдта в области естествознания посредством оценки этого ученого его современниками. Но для лиц, незнакомых с этим делом или же относящихся к нему враждебно, мы просим позволения привести некоторые доказательства того, что не исключительно одни гомеопаты относились с уважением к этому человеку.

Все нижеследующие выражения полного признания его достоинств заявлены не гомеопатами.

Сравним приведенные выше (на стр. 79) заявления уважения.

Проф. И. Р. Бишов1 пишет в 1819 г.: "Господин доктор С. Ганеман своей сорокалетней деятельностью на поприще врачебной науки приобрел себе славное имя".

В это же время проф. Пушельт пишет в журнале Гуфеланда2 в статье, изданной им в следующем 1820 году в виде брошюры: "Однако все это не должно заставлять нас относиться несправедливо к человеку, которого мы не отказываемся принять в высшей степени остроумным, последовательным и стойким, который еще прежде, до изобретения своей системы, действовал с честью на поприще медицины и который, наконец, по нашему мнению, в самой этой системе затрагивает такие вопросы, которые заслуживают внимания и конечно будут когда-нибудь признаны научной медициной". Далее он несколько раз называет его "ученым врачом".


1 Ansichten über das bisher. Heilverfaren und die hom. Krankheitslehre. Prag. 1819. S. 27 u. f.
2 St. 66 S.14 u. 27.

— 189 —

В том же месте Гуфеланд в одном примечании называет Ганемана "достойным основателем" гомеопатии.

Доктор ф. Ведекинд, бывший прежде профессором медицинской клиники при Майнцском университете, говорит1: "Ганеман известен мне как опытный ученый и гениальный врач".

"Я далек от предположения, что господин Ганеман желает служить целям врагов просвещения, светлая голова, любит свет".

"Мой ученый противник".

"Так узнайте же, господа сотоварищи, мнение Ганемана, старого, ученого, опытного, разносторонне образованного и знаменитого врача, о нашей науке и о нас самих. Способ изложения своего учения доказывает такое серьезное, искреннее убеждение, что вы не решитесь открыто упрекать его в "шарлатанстве".

"Как могло знаменитому ученому Ганеману придти в голову построение такого учения".

"Он верит в свою теорию".

"Где найдем мы средство, чтобы гомеопатически излечить этого достойного ученого".

Выше уже было приведено то место, где Гуфеланд характеризует нашего Ганемана как "отличнейшего, умнейшего и оригинальнейшего из врачей". Далее он говорит: "Неужели нужно еще напоминать о том, что медицина обязана ему открытием винной пробы и растворимой ртути (Меrcurius solubilis) — по моему мнению, все-таки самого действительного меркуриального препарата, как многого другого, и что во многих из его прежних сочинений существует достаточно доказательств его обширного философского, проницательного ума и редкого дара исследования".

В "Isis" Окена (1822, стр. 135) Ганемана называют: "Этот серьезно мыслящий человек, один из лучших врачей нашего времени".

Доктор Фр. Гросс, придворный врач великого герцога Баденского2: "Я не могу надивиться глубокомыслию и оригинальности Ганемана".


1 Prüfung des hom. Systems. Darmstadt. 1825. S. VII. 66. 130, 132, 133.
2 Ueber das hom. Heilprincip. Heidelberg. 1835. S. 19.

— 190 —

Науман1: "Германские врачи с удовольствием воздали почтение Ганеману, как испытанному мыслителю"2. Он превозносит также, "что заслуги Ганемана в более точном знании многих лекарств никогда не будут забыты" (ib. S. 116).

Урбан в 1827 году высказывает следующее суждение в журнале Гуфеланда3: "Его заслуга, заключающаяся в том, что при помощи более точного наблюдения он заставил обратить внимание на чистые целебные силы лекарств и таким образом проложил путь к разумной и опытной разработке фармакологии, остается за ним неоспоримо на все времена".

В "Заметках из области естествознания и медицины" Фрорипа 1829 г.4, Ганемана сравнивают с "другими гениальными людьми"... "Хотя гомеопатическая система в высшей степени несовершенна, но тем не менее ее создателя следует считать 3 раза счастливым, так как он нашел точку, с которой мог сильно взволновать умственный мир, вследствие чего потомство будет упоминать о нем с благоговением и удивлением наряду с Галеном, Парацельсом и Броуном".

В 1853 г. Крюгер-Ганзен5, которого никто не может обвинить в дружбе с Ганеманом, пишет: "История врачебного искусства навсегда сохранит о нем почетное воспоминание в числе тех врачей, которые ясно сознавали недостатки высокой аллопатии и с твердостью и самоотвержением вырабатывали идеи для нового знания".

Тайный советник доктор Линк называет Ганемана человеком "превосходных познаний и большого остроумия"6.

Курт Шпренгель, историк, отзывается следующим образом: "Но я так далек от того, чтобы сердиться на человека, которого никогда не видел, что, напротив, в течение 40 лет ценил в нем ученость и особую способность к своему искусству"7.


1 Hufeland's Bibliothek. 1825. Bd. 53, стр. 42.
2 Ho которого "он снова лишился через создание гомеопатии".
3 St. 4. S. 80.
4 Nr. 7. Kleinert, Repertor. der ges. deutsch. med. chir. Journ. 1830. IV. 119 u.f.
5 Die Allopathie und Homoeopathie auf der Wage. S. 11.
6 Hufeland's Journ. Bd. 76. St. 6. S. 64.
7 Ueber Homoeop. aus dem Lat. übersetzt von Schragge. Magdeburg. 1833. S. 33.

— 191 —

Штиглиц1: "Ганеман бесспорно обладает выдающимся умом и познаниями".

К. А. Эшенмайер, профессор в Тюбингене2: "Ганеман предпринял свой великий опыт с твердостью и осмотрительностью, которым мы не можем отказать в удивлении".

"Но до сих пор сделано уже так много, что мы можем только с удивлением остановиться перед этим исполинским умом, который создал план преобразования врачебной науки и проложил себе путь".

7 апреля 1841 г. саксонский посланник в Париже передал ему свидетельство о принятии его в почетные граждане его родного города Мейсена.

Было бы нетрудно прибавить ко всем этим заявлениям признания заслуг Ганемана негомеопатами еще длинный ряд таковых, если бы, как было уже сказано выше, личность Ганемана нуждалась в подобных подтверждениях.


1 Die Homoeopathie. Hannover. 1835. S. 89
2 Die Allopathie und Homoeopathie. Tübingen. 1834 S. 47. u. S. 122

предыдущая часть Предыдущая часть   содержание Содержание   Следующая часть следующая часть