Д-р Вильгельм Амеке

Д-р Вильгельм Амеке

Возникновение гомеопатии и борьба против ее распространения


Происхождение гомеопатии. Ганеман как врач

Санкт-Петербург, 1889

— 45 —

Ганеман как врач

Врачебное искусство при появлении Ганемана

Для того, чтобы судить о врачебной деятельности Ганемана, необходимо сделать несколько больший обзор относительно состояния врачебного искусства во время его выступления, так как ныне существующие методы исследования, основанные на точном естествознании, в то время были неизвестны. Понятия о явлениях в здоровом и больном человеке втискивались в системы, выдуманные отдельными головами на основании отдельных наблюдений и приспособленные к воззрениям данного времени и к новым открытиям.

Так, например, Л. Гофман (1721—1807) нашел, что наибольшее количество болезней происходит от гнилых и кислых соков, которые удалялись из тела или испарялись "антисептическими" или "подслащивающими" средствами. Штолль (1742—1788) учил, что болезни находятся под влиянием преобладающего расположения, которое определяется "лихорадками, происходящими от погоды и от эпидемических причин". При всех болезнях врач должен обращать наибольшее внимание на состояние "первых путей"; от гастрических нечистот, в особенности от желчи, происходит наибольшее число болезней. Удаление этой материи, посредством введения рвотных и слабительных средств, было первым способом лечения. Если недоставало очевидных признаков желчи в испражнениях, в наружном виде, во вкусе больного, то существовала скрытая желчь "bilis latens". Прописанные слабительные и рвотные средства служили доказательством такого предположения. Рядом с этим боролись с "скрытыми воспалениями", в чем заключалась большая опасность при многих болезнях. По свидетельству А. Ф. Геккера1 учение это считалось одним из самых блестящих улучшений врачебного искусства, и врачи всей Европы стекались в Вену, для того чтобы изучить "счастливую методу Штолля". Другой врач пишет2: "Штолль — величайший из находящихся в живых клиницистов. Он, как того и заслуживает, находится


1 Die Heilkunde auf ihren Wegen. Erfurt und Gotha, 1819.
2 Medicin. Literat. für prakt. Aerzte, von Schlegel. Leipzig 1787 XII. S. 99.

— 46 —

в большом почете и состоит пользующим врачом всех тех в Вене, которые мыслят хоть несколько просвещенным образом".

Кэмпф (1726—1787) доказывал, что наибольшее количество болезней гнездится в нижней части живота и происходит от "инфарктов". "Под словом инфаркт я понимаю противоестественное состояние кровеносных сосудов, в особенности воротной вены и маточных сосудов, когда таковые там и сям наполняются, набиваются и расширяются, сначала замедляющейся в обращении, затем останавливающейся, плохо перемешанной, испорченной, лишенной своей жидкости густой, вязкой, желчной, полипной и затверделой кровью; или когда сгущенная сыворотка вместе с только что упомянутой кровяной гущей скопится в них, а также и в железах, в клетчатке и в пищеварительных путях, сгниет, высохнет и примет различные виды порчи..."

"Эти инфаркты не щадят ни возраста, ни пола, ни темперамента... даже грудные дети не освобождены от них... Я мало могу припомнить болезней и случаев, которые не происходили бы первоначально от инфарктов, как, например, эпилепсия, катаракта, темная вода, болезни слуха, легочная чахотка, болезни брюшной полости, страдания мочевого пузыря, всякие сыпи, рак, цинга, лихорадка, ветреная немощь, водянка, желтуха" и т. д.

Для удаления инфарктов употребляли промывательное из Taraxacum rad. — Graminis — Saponaria — Card. bened . — Fumaria — Marrub. alb. — Millefol. — Chamomill. — Verbasc. — ржаных и пшеничных отрубей; кроме того, прибавлялись подходящие травы, вываренные в дождевой или известковой воде.

"Без вреда для здоровья можно ежедневно употреблять 2-3 промывательных в течении нескольких лет... Иногда потребна работа и терпение Геркулеса, для того чтобы вымести такую поразительно накопленную, застарелую, несокрушимую трясину и преодолеть окаменелые, точно заклинившиеся перерождения крови"1.

Один врач писал2: "Я вылечил многих больных, принявших


1 Joh. Kämpf, Oberhofrath, erster Leibarzt etc., für Aant Aerzte und Kranke bestimmte Abhandlung von einer neuen Methode, die hartnäckigsten Krankheiten etc. Zweite verw. u. verb. Aufl. Leipzig 1786. 576 S.
2 Bei Q. W. C. Müller, Joh. Kämpf, Abhandlung etc. Leipzig 1786. S. 86.

— 47 —

более пяти тысяч кишечных клистиров, прежде чем они совершенно избавились от инфаркта".

Кэмпф рекомендовал свой метод также и "для продления жизни".

Кэмпф нашел много приверженцев среди врачей, которые рукоплескали ему и благодарили его за его изобретение. "Вот опять сочинение, которым немцы могут гордиться... Да будет же принесена автору благодарность, теплая благодарность и от меня"1. Другой2 судил об этом так: "Метод Кэмпфа заключает в себе слишком много общепризнанно выгодного, для того чтобы когда-нибудь, по крайней мере у разумнейшей половины, потерять свое заслуженное значение... Это всеми читаемая книга". Одновременно жалуются на многие "испорченные" (gesudelte) перепечатки и неподлинные издания3.

Геккер в приведенном месте удостоверяет, что многие больные употребляют такие промывательные тысячами и что клистирный метод много лет свирепствовал среди врачей, больных и здоровых.

"Сгущения, завалы и запоры" во всевозможных органах составляли одну из главных причин многих болезней, так что много лет спустя один гомеопат мог писать, хотя и в ярких красках, следующее4: "Завалами, сгущениями и застоями объясняется, почему мы из десяти рецептов видим на девяти Александрийский лист, винный спирт, львиный зуб, ревень, нашатырь, пырей, ртуть и сурьму, ибо эти средства попали в подозрение, что они, наподобие щетки, песка, метлы и веника, освобождают трубки и каналы человеческого тела от его нечистот. Румян ли больной или бледен, толст или худ, чахоточен или одержим водянкой, страдает ли он отсутствием аппетита или волчьим голодом, поносом или запором, это все равно: у него сгущения и завалы, и он должен потеть, и его должно слабить, он должен сморкаться и рвать, терять кровь и слюноточить. При виде стоящих в раздумии врачей, поверь, что если они думают не


1 Medicin. Literat. von. Schlegel. Leipzig 1785. S. 34 u 35.
2 Neue liter. Nachrichten. für Aerzte etc. Halle 1787. S. 319.
3 Medic. Journ. von Baldinger. 1787. XI. S. 25.
4 "Die Allöopathie" 1884, № 19.

— 48 —

о воспалении, то о сгущении". Для иллюстрации приводится высокоуважаемый писатель Шейдемантель1. Он сообщает, что один студент был избавлен от меланхолии тем, что во время морского путешествия он сильно испугался от столкновения двух кораблей. Объяснение: "Может быть, у сего меланхолического студента были запоры во внутренностях нижней полости живота, которые разрешились, когда корабль столкнулся с другим и произвел очень сильное потрясение в этом студенте".

В конце девятидесятых годов начала, кроме того, распространяться в Германии система шотландца Джона Браун (John Brown) (1736—1788). Браун выступил с большой уверенностью. По его собственному мнению, он первый поднял врачебное искусство до степени настоящей науки, которая скоро получит наименование "учения природы". На основании сего последнего, каждый человек обладает большей или меньшей степенью возбудительности. Здоровье зиждется на правильной степени возбуждения. Болезнь происходит или от избытка возбуждения (стения) или от недостатка возбуждения (астения). Задача врача состояла попросту в том, чтобы умерять слишком сильное и укреплять слишком слабое возбуждение. Поэтому все болезни, равно как и врачебные средства, были разделены на два соответствующих класса — "стенических" и "астенических". В страданиях, основанных на избытке возбуждения, употребляли средства, "оттягивающие раздражения", в следующей последовательности пo степени их действия: кровопускание, холод, рвота, слабительное, испарина. В страданиях, основанных на недостатке возбуждения, предписывались возбуждающие (стенические) средства, по степени их целительной силы: мясо, тепло, предупреждение рвоты, послабления, испарины посредством мясной пищи, пряностей, вина, движения; затем, при более сильной степени болезни, летучие возбудительные средства: мускус, летучие щелочи, камфора, эфир, опий2. Хину прибавили лишь последователи Брауна. Знание строения и отправлений организма имело лишь второстепенное значение, так как все состояло в раздражении и в степени возбудимости. "Простота, —


1 Die Leidenschaften als Heilmittel betrachtet. Hildburgsbaasen 1787.
2 Cpas. B. Hirschel, Geschichte des Brown'schen Systems. Dresden und Leipzig 1846 г. cтp. 37.

— 49 —

— говорит Браун, — к которой приведена врачебная наука, так велика, что врач, подходя к постели больного, должен выяснить только три вещи. Во-первых, общая ли болезнь или местная; во-вторых, если болезнь общая, стеническая ли она или астеническая; в-третьих, в какой она степени возбуждения. Если он выяснил себе эти три пункта, то ему остается только установить лекарственные показания и план лечения, приводя таковой в исполнение посредством соответствующих средств"1. Диагноз был делом второстепенным.

Вместе с Брауном возросла и основанная Шеллингом естественная философия (Naturphilosophie)2 и высоко воспарилась над всяким низменным мышлением. Она обхватывала и объясняла все явления из абсолюта. О влиянии ее на медицину можно себе составить понятие, рассматривая следующие ее положения: "Рот жует, желудок переваривает, оба посредством одинакового действия растительности; разница в их проявлениях есть только отголосок их различных механизмов". — "Живая материя есть отпечаток или изображение абсолютной природы; с другой стороны, сама абсолютная природа есть абсолютная жизнь и первообраз организма". — "Жизнь есть причина; явление и существование суть ее суждения. Жизнь как причина бессмертна, потому что бессмертная причина есть жизнь". — "Жизнь есть бесконечное, болезнь — конечное, а излечение должно быть рассматриваемо как синтез (третья степень) обеих". — "Зараза есть магнетический момент динамического процесса, господствующего в организме". После изложения того, что сущность заключается в понятии магнита, "имеющего связь с тождественным полюсом", значится далее: "Только этим образом мы получаем истинную идею заразы и полное разъяснение процесса, так долго не признаваемого"3.

Одним из выдающихся натуральных философов был Генрих Стеффенс, "глубокий, богатый познаниями мыслитель"4. В журнале Окена "Isis" (1822, стр. 123) его даже сопоставляли с Аристотелем, Гумбольдтом, Гёте, Тревиранусом, Океном


1 К. Sprengel, Geschichte der Heilkunde. Halle 1828. V. 1. S. 455.
2 Erster Entwurf eines Systems der Naturphilosophie. Jena u. Leipzig. 1799.
3 Cp. Hecker l. с.
4 Heckers Annalen Bd. II. S. 353.

— 50 —

и др. Он написал сочинение "Основы философского естествоведения для своих лекций". Берлин 1806 года. (Grundzüge der philosophischen Naturwissenschaft zum Behufe seiner Vorlesungen). Coчинение это было "источником, из которого черпал целый ряд натурально-философских книг", и давало следующее наставление на стр. 189–191: "Чувство есть тождественность внешнего колебания и внутреннего бытия, а следовательно тождественность нервной и мускульной системы. Единство внутреннего фактора и разность внешнего дает осязание; разность внутреннего и единство внешнего — ощущение тепла".

"Слух есть тождественность относительно неорганического в организации и ее внутреннего бытия, следовательно, тождественность нервной и костной системы".

"Голод есть внутреннее напряжение претворения в степени массы, в противоположность к внешней, поэтому и чувство голода в верхнем устье желудка".

И так далее, стр. 186: "Анимализация есть одно с созданием объекта. Проявление внутреннего есть впечатление. Нет анимализации без впечатления. Впечатление в степени универсальности есть чувство; впечатление в степени индивидуальности — сознание".

Стеффенс положил свою книгу "в Дельфийском храме высшей поэзии". И в действительности многие из этих людей вращались почти постоянно в облачных высях, а человек, об исследовании которого шло дело, оставался на земле. Но парящие в вышине блаженствовали в райском существовании. Они были выше всяких споров. "Истинная натуральная философия", говорить Стеффенс, "прекращает всякий спор мнений и гипотез против других мнений и гипотез и не может поэтому иметь противников". "Правдивое слово", — замечает по этому поводу рецензент1. Истинная натуральная философия все знала г все объясняла: "Натуральная философия имеет первенство познания, потому что она есть познание познания или познание, возведенное в высшую степень"2.

Достойна удивления была та определенность, с которой, не задумываясь,


1 Heckers Annalen Bd. II , стр. 414.
2 Стеффенс, там же, стр. 16.

— 51 —

объясняли каждое явление. "Магнетизм есть превращение кислорода и водорода в углерод и азот", — говорит Стеффенс на стр. 91; Шеллингу не было известно1, что азот есть принцип электричества.

Вихрь естественной философии охватил головы наибольшего числа немецких ученых и выдающихся врачей. Немногие лишь избегали этого, как, например, Гуфеланд, А. фон Гумбольдт, Блуменбах, Тревиранус, Зоммеринг, Ведекинд.

Вообще не доставало плана, по которому надлежало работать. Хотя и были люди, сознавшие путь, на который должны были вступить медицинские вспомогательные науки, но они не умели проложить себе путь, потому что сами были заражены духом времени.

В своем учении о лихорадках и в своем физиологическом архиве Рейль неоднократно указывал на то, что на болезнь не следует смотреть, как на постороннее существо, но что она основана на измененной форме и на измененном смешении животной материи, так же как известные правила формы и смешения обусловливают здоровье. Болезнь была отклонением от нормальной формы и смешения, а следовательно анатомическим и химическим изменением.

В каком же положении находилась в то время физиологическая химия? К каким заключениям приходили при ее применении? Приведем только один пример из позднейшего уже 1810 года. В это время в "Анналах" Геккера2 обсуждалась недавно вышедшая книга под заглавием "Подробное изложение и исследование самосожжигания". Рассказывали, что болезнь эта выражалась в том, что человеческий организм вдруг воспламенялся, причем горение сопровождалось огненными явлениями, так что от всего тела оставалось лишь больше пепла или угля, а в одном случае всего лишь одно жирное пятно3. В данном случае нас интересует только химическое объяснение этого явления, находящееся в указанном месте:

"1) Все тело сгоревшего было во всех клеточках пропитано


1 Там же, стр. 248.
2 II, стр. 547 и последующие.
3 Сравн. Justus Liebig zur Beurtheilung der Selbstverbrennungen des menschl. Körpers. Гейдельберг 1850 года 31 стр. Только этим сочинением был положен конец 48 самосожжиганиям, которые еще чудились.

— 52 —

водородом, по крайней мере в таком количестве, что его хватило на первоначальное воспламенение и на поддержание огня".

"2) Одновременно находился избыток других горючих веществ, в особенности серы и фосфора".

"3) Тело, которое таким образом стало в высшей степени горючим, загорелось не от внешнего огня, а вследствие последовавшего внутри его электрического воспаления — электрическая искра проникла с большой скоростью в тело, наполненное воспламеняющейся материей".

Геккер присовокупляет к этому: "Действительно, эта теория самосожигания так удовлетворительна, как только возможно по нашим познаниям и согласно существующим недостаточно исследованным фактам".

А. фон Гумбольдт вместе с другими выступил против "материи болезней". "Материя болезни, собственно говоря, есть сама по себе вся оживленная материя, так как форма и смешение ее изменены, и нарушено равновесие элементов"1. С применением этих учений были слишком нетерпеливы; желали уже пожинать только что посеянное. Последовавшее, благодаря Лавуазье, громадное развитие химии, в особенности же только что добытые познания о значении кислорода, побудили исследователей применить эти успехи и к медицине. Таким образом, по Гумбольдту (l. с.) недостаток и избыток кислорода могли быть ближайшей причиной болезни, потому что кислород соединяется с фосфором, серой, азотом, углеродом, водородом и производит кислоты, ослабляющие энергию нервов и таким образом косвенно нарушающие отправления отделительных органов". В том же самом знаменитом сочинении Гумбольдта, стоящем на высоте знаний того времени, можно также прочесть, что в графите содержится водород, и тому подобные взгляды. Хотя Гумбольдт выступал против "материи болезней " и "едких кислот", но он все-таки признавал, "что при золотухе играет роль кислота", и вместе с Галлером ставил вопрос, "щелочные ли или едкие соки раздражают мозговину при конвульсиях?"2. Разумеется, было в высшей степени


1 Versuche über die gereizte Muskel- und Nervenfaser nebst Vermuthungen über den chem. Process des Lebens. Posen and Berlin 1797 г. II, стр. 359.
2 Там же II, стр. 360 и 379.

— 53 —

заманчиво воспользоваться великими новейшими открытиями у постели больного. Вот как в середине XVIII столетия Галлер описывал кровь: "Кровь при поверхностном взгляде состоит из разных частей, свертывается, бывает тем краснее, чем лучше было питание животного; в слабом, голодном животном она желтовата. Примешенный иногда белок происходит в большинстве случаев от млечного сока".

В 1789 году, приблизительно тридцать лет спустя, знаменитый геттингенский профессор Блуменбах учил1: "Кровь есть своеобразная жидкость известного то более, то менее густого цвета, которая при осязании клейка, тепла и должна быть причислена к тайнам природы, так как ее нельзя произвести искусственно". Здесь, следовательно, нельзя было усмотреть прогресса за это продолжительное время. В 1803 году уже учили2: "Кровь смешана из девяти частей: из пахучей материи, из волокнистой части, из белка, серы, студня, железа, щелочной соли, натра и, наконец, из воды... Основные составные части крови суть: водород, углерод, азот, основная часть соляной кислоты, фосфор, сера, кислород, известковая земля и железо".

Физиологическая химия сделала, следовательно, большие успехи, которые изумили всех и заставили полагать, что можно применить их на деле. Гарнет (Garnett) советовал при легочной чахотке щелочную соль, насыщенную серой, сернистую известь и древесный уголь. Ибо Kalium sulfurat. производит сернистый водород; водород соединяется с кислородом крови и воспалительное действие последнего парализовано. Буш восхвалял серу и сернисто-известковую печень при язвенной чахотке легких; от этого образовывался "удушливый газ" на изъязвленном легком, и разрушающее действие кислорода было прекращено. По примеру англичанина Беддоза (Beddoes) и на основании той же теории, Гиртаннер в Геттингене заставлял вдыхать при чахотке различные роды газов, азот, водород и пр. посредством особенного вдыхательного прибора (улучшенного прибора Менциза), который он


1 Anfangsgründe der Physiologie. Вена 1789 года § 6.
2 F. Кaрр. Systematische Darstellung der durch die neuere Chemie in der Heilkunde bewirkten Veränderungen und Verbesserungen. Hof. 1805 г. стр. 31 и след.

— 54 —

подробно описывает и изображает в журнале Гуфеланда1. Другие предписывали Kali chloricum при цинге, сифилисе и нервной горячке, для того чтобы кислород этой соли развивался в животном организме. Щелочи рекомендовались при поносе, для того чтобы связывать "септические кислоты"; "углекислый поташ" предписывался при родильной горячке для нейтрализации "преобладающей кислоты" причины этой болезни. При диабете (сахарном мочеизнурении) преобладал кислород, "все жидкости тела насыщены кислородом"; отсюда хорошие действия животной диеты, молока, мяса, сероводорода, известковой воды.

Рейх считал кислород единственным верным средством против лихорадки, которая состояла из чрезмерного развития и накопления азота, водорода, углерода, серы и фосфора. Он был профессором медицинского факультета в Эрлангене и Берлине и выхвалял в газетах и в особой брошюре2 секретное средство против лихорадки, которое он соглашался сообщать только за денежное вознаграждение. Средство это будто бы в скором времени, а часто и внезапно, прекращало лихорадку. Комиссия из четырех врачей производила опыты в берлинской "Шарите" и нашла это средство действительным во многих случаях. По воспоследовавшем заключении этой комиссии, король прусский пожаловал профессору за обнародование его секрета "пятьсот талеров ежегодной пенсии с освобождением от сборов гербового и по таксе"; в случае его смерти половина сего поступала его вдове3. Это сделалось известным до обнародования великого средства от лихорадки, которое ожидали с большим нетепением. Наконец, любознательность была удовлетворена осенью 1809 года. Замечательное средство от лихорадки состояло из серной и соляной кислоты; при случае годилась и селитряная кислота4.

Баумес (Baumes), а с ним Гиртаннер и др. построили систему. Наибольшее число болезней объяснялось и излечивалось химическим путем. Они происходили от избытка или недостатка кислорода, водорода, азота, фосфора. Поэтому существовали "кисло-


1 1795 г. т. I, стр . 199.
2 G. Сh. Rеісh. Beschreibung der mit seinen neuen Mittelbehandelten Krankheitsfälle. Нюрнберг 1800.
3 Medic. chirurg. Zeitung Зальцбург, 1800 г. III, 318.
4 Там же 1799 г. IV, 189, 1800 г. I, 25 и 1800 г. IV, 292.

— 55 —

-родные" средства: сурьма, ртуть, железо, свинец, золото, серебро, хина, кислоты, камфора, эфир, винный спирт, наркотические средства; "водородные" средства: маслянистые вещества, жирное мясо, рыба; "азотные" средства: мясо и "дезоксигенизирующие" средства; наконец, "фосфористые" средства: рыба; фосфорнокислая известь, фосфорнокислый натр, фосфорная кислота.

Подобным же образом обращались и с электричеством. По Шеллингу, как уже сказано, кислород был "принципом электричества"; Юх (Juch) также совершенно определенно высказался за то, что кислород играет в этом главную роль; Эркслебен же нашел, что оно состояло из кислорода, водорода и теплоты. Лейвер полагал, что электричество составлено из водорода и кислорода и т. д.1.

Эти различные поименованные мнения и системы, а также и другие, царствовали в конце прошедшего и в течение первых лет настоящего столетия в Германии почти одновременно. И хотя одна система вытесняла другую, но тем не менее в умах оставалось что-нибудь от каждой. Каждый выбирал что-нибудь наиболее соответствовавшее его понятиям. Многие переходили от одной системы к другой. Ведекинд2, бывший прежде клиническим профессором в Майнце, изображает врача того времени: "Я знаю врача, который прежде придерживался разгорячительного и потогонного метода. Сколько Essentiae Аlехірhаrmасае, сколько Mixturas simplicis и compositae Stahlii он только прописывал ежедневно! При этом он очень любил кровопускание, и я не стану отрицать, что этим средством часто поправлял вред, произведенный его горячительными лекарствами, а посредством этих последних умерял вред от потери крови. Но триумвират, состоявший из Берхааве, Шталя (Stahl) и Фр. Гофмана приходил к концу; председателем врачей сделался Тиссо. Наш практик стал теперь пересаливать охладительный метод. Тамаринда, кремор-тартар, селитра, оксимель и ячная вода сделались его излюбленными средствами. Здоровым людям он советовал не курить табак, потому что Тиссо уверял, что все курящие должны умереть


1 Kapp, l. c.
2 Über den Werth der Heilkunde. Дармштадт, 1812 г. стр. 212 и след.

— 56 —

во цвете лет от апоплексии. Когда Штоль (Stoll) добился авторитетности среди врачей, то на большинстве рецептов этого врача можно было прочитать рвотный винный камень и ипекакуану. Разумеется, в течение нескольких лет он был приверженцем клистиров по методе Кэмпфа. К. Л. Гофман был призван в то место, где практиковал этот врач. Привыкнув следовать за духом времени, последний вдался в крайность и относительно учения этого великого мыслителя о противогнилостных средствах. Как может человек, следящий за модой, вникнуть в дух писателя? Одним словом, наш врач не обращал внимания на течение болезненных процессов у своих больных, чтобы судить, насколько эти последние могут принести вред или пользу телу, но просто-напросто хотел лечить каждую болезнь противогнилостным средством. Несколько лет спустя достиг диктатуры в медицине Броун, и методизм сделался господствующей методой. Наш практикант называл теперь убийцами тех врачей, которые занимались исправлением недостатков в жидких частях или же способствовали удалению испорченных соков, так как допускать такие недостатки доказывало величайшее невежество. Его лечение было основано на 4-х технических терминах: стения, астения, стенические и астенические вещества. Он редко прописывал рецепты, на которых бы не встречались нефть, опий, эфирное масло, мускус или аммониак. Насколько он, во время своего поклонения Тиссо, был предубежден против вина, водки, мясной пищи, настолько же он превозносил теперь их целебные свойства. В настоящее время он снова переменил мнение, опять предписывает слабительное для облегчения местных недугов и стремится соединить все эти различные целебные средства. Поэтому он не желает более слыть за последователя Броуна, но имеет претензию называться эклектиком".

Учебники терапии, написанные для "учащихся и врачей", были так же пестры, как ландкарты. Онтология, идея, что болезнь есть постороннее, бесчинствующее в теле вещество, еще со времен Галена была в большом почете. Вследствие этого и преобладал "опорожняющий метод". Затем существовал целый ряд

— 57 —

следующих методов: возбуждающий, укрепляющий, послабляющий, успокаивающий — противодействующий (антагонистический) — восстановляющий (не следует смешивать с укрепляющим) — вяжущий, увеличивающий сцепление — послабляющий, уменьшающий сцепление — отвлекающий, слабительный, разрешающий, далее специфический, противозаразный, противогнилостный и антигастрический методы1.

Лекарства приспособлялись к этим методам; таким образом, были подслащивающие, разжижающие, растворяющие, сгущающие, кровоочистительные, прохладительные, слабительные, и проч. лекарства. Обычая предписывать простые средства (Simplex) без примеси с другими не существовало.

Встречается еще взгляд, что рецепт должен состоять из основного (basis), вид придающего (constituens), вспомогательного (adjuvans), исправляющего (corrigens) и направляющего (dirigens). Составы из 8, 10 средств и более были делом вполне обычным. Существовали так называемые "магистральные формулы", сложные смеси, против известных болезней, составленные "авторитетами" и освященные "опытом". Такие смеси аптеки имели в запасе и никто не имел право переобразовывать по-своему такие же снадобья.

При скоротечных болезнях рецепты меняли часто — каждый день, при хронических — каждые 2–3 дня, что доказывают переданные в печати истории болезней. И какое невероятно большое количество лекарств вливали в больное тело! В этом отношении различные системы превосходили друг друга.

Например, тифозным больным сторонники Броуна, вместе с другими лекарствами, давали каждые 1/4 часа от 10-12 капель опия, пока больной не засыпал, затем прием удваивали и продолжали увеличивать, "пока, наконец, здоровье можно было поддержать менее сильными возбуждающими средствами". В "косвенной слабости" нужно было немедленно дать 150 капель опия, что соответствовало 0,70 грамм (111/4 грана) чистого опия, и впоследствии необходимые приемы постоянно уменьшать впредь до достижения цели. При трудных родах, что обыкновенно приписывали "слабости", по


1 Cf. Hufeland, System der prakt. Heilkunde. Jena 1818 u. andere.

— 58 —

мнению Броуна, роженицу следовало поддерживать вином, а если роды становились все труднее и продолжительнее, то опием. Эта школа считала опий (а впоследствии и хину) лучшим возбуждающим средством при болезнях, проистекающих от слабости. Были врачи, которые сами утверждали, что в течение года прописывали несколько фунтов чистого опия. "Тысячи больных, в числе которых были молодые люди, подававшие большие надежды, сделались жертвой яростных приверженцев опия", — говорил впоследствии Гуфеланд1.

Подобные же результаты дал "антифлогистический метод", пущенный в ход многими врачами при "воспалениях" и "воспалительных лихорадках". Кровопускание, селитра, каломель в больших приемах до расшатывания зубов и "сильного" слюнотечения, были матадорами антифлогистики, которой очень часто служил подспорьем опорожняющий метод, рвотные и слабительные средства. Многие врачи так же мало заботились о местном поражении при "слабости"; в таких случаях предписывали просто железо, хину и целый ряд других горьких средств. Немного найдется таких болезней, о которых можно было бы сказать, что те врачи не приносили в них вреда.

Патологическая анатомия мало разрабатывалась в Германии. Последователи Броуна не пользовались результатами этой последней для своей терапии. Те же из других, которые опирались на результаты вскрытия мертвых тел, руководились самыми грубыми понятиями. Если в органах находили "застой крови" или даже "антонов огонь", то назначение кровопускания и других антифлогистических было обеспечено. "Накопление" желчи и "испорченных" соков и слизей служило показанием к применению опорожняющего метода. Экссудаты (выпоты) требовали отвлечения и проч.

Хорошо ли чувствовали себя врачи при подобном состоянии медицины? Большинство из них, кажется, было довольно собой. Между тем, появились энергичные критики, которые, тем не менее, лечили не лучше остальных. Так, напр., Маркус Герц 1795 (в журнале Гуфеланда), Гиртаннер 17982, Ведекинд


1 Haf. Journal BJ. 32 St. 2 S. 16.
2 Ausführliche Darstellung des Brown'schen Systems. Göttingen 1796. Bd. II, S. 608, 609 и 610.

— 59 —

1812 (l. c.), Кивер 18191 и другие. Гиртаннер, который распространением системы Броуна и химических теорий довершил неясность, восклицает (l. c.): "Так как медицина не имеет никаких твердых принципов, так как в ней ничто еще не выработано и она имеет мало основанных на опыте точных и достоверных данных, то каждый врач имеет право руководиться только своим собственным мнением. Когда нет речи о знании, а все только имеют мнение, то все мнения стоят одно другого. В непроницаемой египетской тьме невежества, в которой ощупью бродят врачи, не видно ни малейшего проблеска света, при помощи которого они могли бы ориентироваться. Я не забочусь о том, что кто-нибудь сочтет за оскорбление все сказанное мной. Я имею намерение не оскорблять, а высказывать истину. Если кто-нибудь из практикующих врачей недоволен тем, что я говорил, то пусть обратится к своей совести и проверит, много ли он имеет точных медицинских сведений. Кто будет в состоянии указать мне достоверность в медицине, пусть первый бросит в меня камень!".

Но и сами эти критики не видели более глубоких оснований этой путаницы. Врачи не умели наблюдать. Вместо того, чтобы собирать фактические и только фактические данные и выводить заключения только на основании этих последних, они брали отдельные наблюдения, делали сравнения, создавали теории и подчиняли им все случаи. В довершение всего натуральная философия снабдила этих умозрителей крыльями, на которых они, отрешившись от действительности, воспарили в горние выси.

К тому же у большинства врачей стремление к познаниям сильно ослабело. Этот факт часто вызывал жалобы. Проф. Бальдингер высказывал сожаление, что не только многие врачи, но и многие профессора проявляют мало стремления к науке. "Я знаю одного профессора медицины, который не допускает в своей библиотеке более 19 книг. Если ему посвящают 20-ю и присылают бесплатно в переплете под мрамор, он немедленно продает ее библиотеке своего университета"2. Конечно, не было недостатка в университетах; в конце истекшего и в


1 System der Medicin 1819.
2 Medic. Journal von Baldinger. 1790, St. 28 S. 16.

— 60 —

первое десятилетие настоящего столетия насчитывалось более 40 университетов с немецким языком, из которых однако только часть имела для изучения медицины клинические учебные заведения.

Товарищеские отношения врачей соответствовали степени познания. "Яростный дух партий, — писал проф. Розе в 1803 г.1, — овладел многими умами и угрожает достигнуть самых широких размеров. Врачи разделяются на секты, между которыми вследствие сильных и часто необоснованных противоречий развивается такое страшное озлобление, что они не признают друг в друге ничего хорошего. Фанатизм и страсть к преследованию все чаще и чаще встречаются среди врачей, которые в этом отношении отличаются от прежних озлобленных религиозных сект только тем, что, к счастью, они слишком слабы, чтобы вооружить огнем и мечом весь мир против своих противников. Если бы дух времени допустил у нас, как у азиатов, свыше откровенную врачебную науку, то без сомнения появилось бы католическое и протестантское вероисповедание с папой и гласным пастором во главе.

Чем менее уверенности чувствует врач в своем искусстве, тем громче раздается крик о помощи к государству против знахарей и шарлатанов.

То же самое было в те времена. Между тем Ведекинд (l. с. S. 38) , описывая один диспут врачей, защищавших господствовавшее в то время мнение, заставляет воскликнуть одного из них: "Ученый врач погибает, если правительство всеми средствами не поддержит его". Печальное состояние этой "науки" тем не менее объясняет нам последующую ожесточенную борьбу.


Труд Ганемана в области врачебной науки

Каким образом учился Ганеман врачебному искусству? Нельзя доказать, чтоб какой-нибудь врач имел на него особое влияние и дал ему известное направление; он сам, впрочем, говорит с большим уважением о Кварине (Quarin). "Ему я обязан тем, — писал он в 1791 году, — что во мне может быть названо врачом". Однако кажется, что чувство должной


1 Horn's Archiv für med. Erf. III S. I u. f.

— 61 —

признательности за большое предпочтение, которое ему оказывал Кварин (см. ниже), было не без влияния на это заявление. Барон (Freiherr) Кварин, родившийся в 1733 году, был лейб-медиком Марии-Терезы и императора Иосифа; он был шесть раз ректором Венского университета. Он умер в 1812 году от "изнеможения сил". Врачебные его способности, кажется, не везде встречали одобрение врачей1. Существуют различные его сочинения, которые заслуживали бы большего изучения для разрешения любопытного вопроса о том, насколько влияние Кварина могло простираться на Ганемана2. Что Кварин до своей смерти (1812) был приверженцем кровопускания, это кажется верно.


Первое более обширное медицинское сочинение Ганемана вышло в 1784 году: "Руководство основательно налечивать старые недуги и гнилые язвы и пр." (Anleitung alte Schäden und faule Geshwüre gründlich zu heilen etc). Здесь преимущественно идет речь о старых язвах на ногах и фистулах. "Большая часть врачей, — говорит Ганеман в предисловии, — нисколько об этом не заботится и предоставляет это цирюльнику, пастуху и палачу, и притом наверно более вследствие незнания, чем вследствие отвращения. Слава произведенного подобного рода героического излечения в значительной степени превышает запах гнилого гноя". Способ применявшийся дюжинными врачами и хирургами состоял преимущественно из "очищения крови", кровопускания,


1 "При ином управлении Общая больница в Вене выиграла бы более", читаем по отношению к Кварину в "Medic. Litteratur für prakt. Aerzte" Шлегеля, Лейпциг, 1776 г. XII, стр. 99.
2 Heilmethode der Entzündungen. С латинского Я. Падига де Метца. 8. maj. Копенгаген 1776 г. (Шубате) Heilmethode der Fieber. С латинского там же. Копенгаген 1777 г. (Винбрак в Лейпциге).
Animadversiones practicae in diversos morbus. II Vol. Ed. auct. 8. maj. Viennae 1786 (1814) Schaumburg et soc.
Practische Bemerkungen über versch. Krankheiten. С латинского с добавлениями о действии кубовидной кости. 8. Вена, Блумауер.
Dе curandis febribus et inflammationibus 8. maj. Viennae 1788 (Куммер в Лейпциге).
"Ueber den Nutzen und Schäden der Insekten".
"Ueber die Verschielenheit der Salze und ihren Gebrauch".
"Versuche über die Cicuta virosa".

— 62 —

банок, потения, слабительного. Главными наружными средствами были свинцовые препараты, в особенности свинцовая мазь и пластыри. Вера в авторитеты по-видимому не коснулась Ганемана и в то время, когда он был молодым врачом. "Старые бабы, палач, ветеринар, пастух и смерть — вот кто обыкновенно оканчивал подобный способ лечения. При всем том честолюбие мне не препятствует сознаться, что в большинстве случаев ветеринары были счастливее, то есть искуснее в лечении старых ран, чем самый методичный профессор и член всех академий. Пусть не кричат, что это просто эмпиризм; я желал бы обладать их ремесленными приемами, основанными на опыте, который, конечно, часто приобретается ими при пользовании животных, и который я охотно обменял бы на разные медицинские фолианты, если бы их можно было за это купить. Но я с другой стороны далек от мысли выводить из этого для себя общие руководящие правила и подчинять неразумной пачкотне очищенную теорию врачебной науки, основанную на опытах знаменитых и правдивых людей. Границы обоих мне известны". Он уже в то время сожалел о недостатке принципа для нахождения врачебных сил. "Но верно только то, — и это должно было бы вызвать нашу скромность, — что почти все наши знания о врачебных силах, как простых, естественных, так и искусственных продуктов, в большинстве случаев ведут свое происхождение от грубого и неотесанного применения их простым человеком, и что основательный врач часто извлекает последствия из действия так называемых домашних средств, которые для него бесценны, а значения которых низводит его к истинной природе, к вящему ликованию его больных. Я удерживаюсь от доказательств сего". На страницах 143 и 180 он рассказывает о мероприятиях пастухов и шарлатанов, которые были вполне разумны и сопровождались хорошими результатами.

При изучении этого сочинения, во многих местах видна самостоятельность Ганемана во врачебном мышлении. Конечно, он еще сидел в старом. По отношению к женщинам в климактерическом возрасте он советует кровопускание, а также при лихорадках в известных случаях и с осторожностью (стр. 79), но порицает обычную чрезмерность кровопусканий и

— 63 —

хвалит действие хины при лихорадках "даже в сильных случаях" (стр. 69). Он был большим врагом кофе (стр. 78), но зато тем настоятельнее стоял за движение и за возможно большее пользование свежим воздухом, равно как за целительные последствия перемены климата и пребывания у моря; всё это вещи, которые можно было весьма редко и скудно найти в тогдашних медицинских сочинениях.

"После питания движение есть необходимейшая потребность, животной машины, посредством которого заводится ее часовой механизм. Не следовало бы приговаривать эти нежные существа к рабочему столику или к туалету, к картам, к скучным визитам и к праздному чтению книг, вследствие чего они превращаются в желтеющие погребальные растения. Только лишь движение и здоровый воздух гонят всякий сок нашего тела в определенное для него место, заставляют органы отделения выделять определенные для них жидкости, дают мускулам силу, окрашивают кровь в наикраснейший цвет, утончают (по тогдашним физиологическим понятиям) соки для проникания с легкостью в тончайшие волосяные трубочки, усиливают биение сердца влекут за собою настоящее здоровое пищеварение и всего лучше приглашают к отдыху и ко сну, составляющим время подкрепления и создания новых жизненных сил" (стр. 76).

"Питательная диета, здоровый воздух и движение вместе с более светлым настроением — вот передовые положения, применение и силу которых каждый в состоянии усмотреть. Подходящее к организму питание, не свыше достаточного количества, одно уже производит здоровое пищеварение и лучше всяких очистительных средств выводит излишек неподобающих жидкостей через отверстия тела; каждый движимый член способствует более сильному кровообращению и более совершенному восприятию готовых питательных соков; нет здоровья без движения".

"Где то средство, которое приятнее и вернее чистого воздуха уничтожало бы гнилостное бродило, существующее в наших кровеносных сосудах и всегда расположенное к уничтожению нашего организма. С каждым движением мы втягиваем в наши легкие целую массу воздуха; чистейшая его эфирная часть, причина теплоты нашего тела, переходит через выдыхательные

— 64 —

сосуды бесчисленных жил этого внутреннего органа в кровяную массу и выделяет вредный, испорченный воздух, тот воздух, который мы выдыхаем. Лишь на чистом вольном воздухе мы ощущаем подкрепление от вдыхания; в тюрьмах же и в мрачных наполненных живыми существами жилищах мы ослабеваем, теряем сознание и умираем, если воздух очень испорчен от слишком большого дыхания, и даже в течении нескольких часов. Эта разница вдыхаемого воздуха принуждает нас уже с первого взгляда к признанию, что нельзя ожидать жизни и здоровья без чистого воздуха" и пр. и пр. (стр. 94 и послед.).

Далее он говорит об образе жизни, о занятиях, о распределении дня, о жилище, сжато, метко, убедительно. Как редко принималась в то время гигиена в соображении в терапевтическом сочинении! Сколько писалось терапий, в которых ни одним словом не упоминалось о гигиене! Слово "гигиена" в нынешнем ее значении и не встречалось еще. Ухода за здоровьем и не существовало. Возьмите журнал Гуфеланда, который был основан одиннадцать лет спустя, и в котором писали самые известные практики, и вам до 1830 года придется делать выборки из десятков лет, несмотря на то, что речь идет о гораздо более позднем времени, для того чтобы собрать столько меткого о гигиене, сколько разъяснено Ганеманом только в его сочинении об одной наружной болезни на 192 маленьких страницах в восьмую долю листа. Еще в 1828 году один противник Ганемана делает аллопатам упрек, что они в противность ему так мало и так редко заботятся об этих важных предметах. Изъятия были весьма скудны, например, Гуфеланд, как о том свидетельствует его макробиотика, вышедшая двенадцать лет спустя в 1796 году; хотя из пренебрежения, в котором диета и уход за здоровьем находились в его журнале, явствует, что он не вполне усвоил себе важность этого предмета. Диету Ганеман предписываете совершенно точно (стр. 98 и след.), равно как и температуру, свойство и положение жилой комнаты и спальни, возобновление в них воздуха и пр.

"Увеселение необходимо; отшельнические, принудительные работы и движение я не позволяю. Поэтому я стараюсь привести своих больных по возможности в беззаботное, безмятежное со-

— 65 —

-стояние духа, и через это одно, как мне кажется, уничтожается разгрызающее трение (zernagende Frifizion), которое в нашем организме имеют друг на друга разум и тело".

"Переменное, приятное общество, иногда в соединении с музыкой, пожалуй самое целесообразное средство для прояснения человеческой души, которая не превратилась еще в бесчувственный комок; да если бы таковые и были среди наших больных, то их к этому надо приучать, как ребенка к целительному напитку. Пусть он приучается к этому, жертвуя для себя даже другими выгодами, до тех пор, пока он не войдет во вкус в особенности, если с этим могут быть сопряжены нравственность, умеренность и движение. Каким иным образом исчезает печаль и возвышается наш дух до надежды жизни, если не под влиянием радостного напора одинаково настроенных умов, сбрасывающих иногда бремя жизни, для того чтобы осыпать друг друга цветами".

"От движения, вольного воздуха и развеселения нельзя отделить самую строгую чистоту в одеянии и в прочем образе жизни. Она есть приправа всякого жизненного порядка и без нее мы с отвращением находимся и перед лакомым кусочком, и в шелку".

На стр. 108-126 Ганеман подробно пишет и дает точные предписания относительно применения холодной воды, которое, несмотря на старания Гана (ум. в 1773 году), было в большом забросе и методическим применением которого никак не могли еще вдохновиться.

"Если бы существовало какое-нибудь всеобщее пользительное лекарство, то это была бы вода". Температура, продолжительность, время дня для ее употребления точно обозначены.

"Я никогда не мог перестать удивляться, как это наши величайшие врачи, предписывая укрепляющее лечение, могли так пренебрегать назначением холодного купанья. Суть их предписаний сводится к употреблению полуванн или полных ванн утром или же и вечером. О степени свежести, о точной продолжительности ванны и о других необходимых назначениях ни слова. Всякое удивление относительно вреда, так часто причиняемого холодными ваннами здоровью, немедленно отпадает

— 66 —

при соображении, сколько могло произойти нецелесообразных применений холодной воды, вследствие подобных искалеченных, мимоходом в трех словах сделанных распоряжений".

"Героически соблюдая неопределенные предписания, для того, чтобы послужить на славу сих великих мужей, истощенный хиляк опускался на целые часы в снеговую воду, откуда его вытаскивали без чувств, окоченелого от судорог, разбитого параличом или простуженного до степени гнилой горячки, часто же и мертвым. Если неразумное дитя вскрыло себе жилы, то можно ли это поставить в вину благотворному железу и не следует ли винить в этом нерадение его надзирателей и законодателей. При определении правил употребления сильных целебных средств нельзя быть достаточно точным и обстоятельным, тем более, что в невнимательном исполнении недостатка тем не менее никогда не будет".

"Эта неопределенность доставила холодной воде столько врагов что можно встретить огромное число людей, которые смотрят на холодные ванны, как на крайний предел лекарственного живодерства, и боятся их пуще смерти. Но поддонки врачей, болтающих вслед за другими, опозорили холодные ванны до крайних пределов, благодаря бессмысленным применениям таких неопределенных предписаний наших гиппократов". Следует описание того, какие непонятные предписания делали врачи. Ганеман дает точные указания относительно того, что следует соблюдать в ванне, относительно растирания и пр., и относительно того, что следует делать после ванны.

Когда Ганеман считал себя в чем-нибудь убежденным, то он выступал самым определенным образом, и не легко было его разубедить в подобном случае. "Я, — говорит он в конце этой главы, — имею перед собой самый отборный и многочисленный опыт и требую в этом отношении неограниченного доверия".

Лекарственное пользование язв было следующее. Внутрь он в подходящих случаях давал древесные напитки, следовательно, сборы (стр. 86), но давал лекарства также и отдельно, но в сильных дозах. Употребительные свинцовые пластыри и свинцовую мазь он совершенно изгнал. Как перевязочные средства

— 67 —

он употреблял винный спирт (стр. 44), сулему (стр. 40, 44, 153, 171), адский камень (стр. 148), мышьяковистый водород, последний в растворе 1:300001 (стр. 147, 181), и перувианский бальзам2 (стр. 149); конечно, каждое средство отдельно и в определенно указанных случаях.

Там, где было нужно, он советовал действовать энергично. На стр. 44 он рассказывает о костоеде плюсневой кости большого пальца с находящимися под ней фистулами и жидким гноем. "Меня позвали. Я расширил рану, перевязывал ее несколько дней дигестивом (перувианский или копайский бальзам, стертый с 2-3 частями яичного желтка), выскоблил кость дочиста, отделив испорченное, перевязывал ее винным спиртом и наблюдал за успехом". Позднее он поочередно прикладывал перевязки из сулемованной воды и дигестива. Внутрь он давал укрепляющие лекарства, и исцеление постепенно подвигалось вперед. Выскабливание кариозной кости выставляется ныне, как приобретение новейшего времени. Во всяком случае, своим пользованием ран и язв Ганеман доказывает, что он выдавался также как хирург, и был головою выше массы своих современников, и что он имел право сказать в конце:

"На меня не будут в претензии за то, что я настаиваю на таком общеприменимом лечении старых, злокачественных язв, и что я, хотя и с ограничением, предпочитаю его всем другим; на моей стороне самый отборный, накопившийся опыт. Тот, кто имел случай произвести столько наблюдений в этом случае, как я, тот, кто так стремится к благополучию своих ближних, как я это в себе чувствую, кто так ненавидит предрассудки и предпочтения к старому или новому или вообще к славе какого-нибудь великого имени и так усердно старается сам думать и действовать, как я это в себе ощущаю, тот, как мне сдается, не легко может напасть на другое и лучшее пользование старых язв, а следовательно может вместе со мною увидать превосходные успехи своего прилежания, наивысшую из наград, которую может ожидать добросовестный врач,


1 Ср. Kennzeichen der Güte и пр., стр. 223.
2 Он не раз его рекомендует, 1791, перевод Монро, II, стр. 123.

— 68 —

успехи которые мне почти никогда не изменяют, тогда как при ином пользовании они почти всегда исчезали". Бальдингер, профессор в Вене, Геттингене и Марбурге, учитель Блуменбаха, Меккеля-младшего, Рейля и др., следующим образом отзывается о книге Ганемана1: "Автор весьма основательно и верно разработал свой предмет. Он показывает, как извращен был существовавший до сих пор обыкновенный способ лечения, и преподает вместо него лучший. Книга написана так основательно, так практично, что нельзя достаточно желать, чтобы ее почаще читали".

Не менее благоприятный прием встретило его сочинение: "Преподавание для хирургов о венерических болезнях" ("Unterricht für Wundärzte über die venerischen Krankheiten"), вышедшее в 1789 году. Вот мнения современных врачей.

Бальдингер2: "Изложение основательно и ясно...". Непосредственно за тем разбирается сочинение одинакового содержания, автором которого был профессор Фритце в Берлине: "И эта книга содержит в себе много хорошего, как и предыдущая. Оба автора сами думали и писали не только основательно, но легко, понятно и ясно".

Курт Шпренгель дает следующий отзыв3: "Идеи Гунтера легли в основу теоретической части весьма хорошего сочинения Самуила Ганемана. В нем он рекомендовал свою растворимую ртуть, нежный, превосходный препарат, великолепная польза которого впоследствии оказалась на практике. Первый из более значительных писателей, который рекомендовал это средство, как особенно превосходное, был Иог. Фр. Фритце, профессор в Берлине, в хорошем, но мало нового содержащем сочинении4, которое однако, благодаря переводам, было одобрено заграницей".

Другой рецензент пишет5: "Из этой выдержки читатели видят, что сочинение это ни в каком случае не принадлежит


1 Medic. Journal von Baldinger, Göttingen 1785 г., стр. 23.
2 Med. u. phys. Jornal 1790 г. St. 14, стр. 76.
3 Geschichte der Arzneik. Галле 1828 г. V отд. 2 стр. 591.
4 Handb. über die vener. Krankheiten. Берлин 1790 г.
5 Neue litterar. Nachrichten f. Aerzte, etc., Галле 1789 г. стр. 785.

— 69 —

к обыденным, но написано с необычайно большим знанием дела, обдуманно и на основании собственного размышления.. Предлагаемые в нем особые методы лечения и высказанные основные принципы заслуживают исследования и внимания".

В "Медик.-хир. газете"1 можно было прочесть: "Но книга эта есть не только работа человека с головой и ученостью, но вместе с тем написана с такой афористической краткостью, для которой только ученый врач найдет объяснения у Гунтера. Шведиаура, Андре и др. Это книга для академических лекций, хотя автор и не предназначал ее для этого" и т. д.

В скором времени вышла книга А. Р. Феттера о сифилисе: "Новый способ лечения всех венерических болезней по Гунтеру, Гиртаннеру и Ганеману"2 (A. R. Vetter, Neue Curart aller venerischen Krankheiten nach Hunter, Girtanner und Hahnemann).

О его переводе Materia medicae Куллена "Медико-xир. газ." пишет: "Несмотря на неясность изложения в подлиннике, господин Ганеман сделал перевод особенно тщательно... Примечания господина переводчика в большинстве случаев весьма поучительны и он возвысил значение этого важного сочинения своими там и сям разъяснениями исправлениями".

Приемы и способы, как прежде пользовали душевнобольных, известны всякому врачу (и для этого нам даже нет надобности возвращаться к временам Ганемана). К возбужденным и строптивым больным врачи относились, как к диким зверям; в них хотели возбудить боязнь, страх, ужас. Телесные наказания, лечение рвотой были обыденным явлением. Беснующихся прикрепляли ремнями к горизонтальной доске, которая вращалась с большого скоростью вокруг вертикальной оси, сажали на так называемый табурет и т. д. "Вследствие этого дом умалишенных пользовавшийся репутацией хорошо устроенного дома, был до известной степени похож на застенок", — говорит Вестфаль4.

Такое же обращение ввел Эрнест Горн в переданном ему в 1806 году отделении берлинской "Шарите" для умалишен-


1 Под редакцией профессора Гартенкейля. Зальцбург, 1790 г. III, стр. 345.
2 Вена 1793 г. 488 стр.
3 1791 г. I, стр. 117 и 231.
4 Psychiatrie und psychiatrischer Unterrircht. Berlin 1880.

— 70 —

-ных, бывшем в то время самым большим учреждением для умалишенных в Пруссии. Он кроме того изобрел "закрытый мешок", в который завязывали помешанных, и в котором они, по словам Вестфаля, должны были оставаться лежать там, где их положили. "Боишься сознаться, — говорит Вестфаль в 1880 г., — какой небольшой промежуток отделяет то время, когда воскресным посетителям госпиталей и больниц показывали умалишенных в виде забавы и дразнили их для увеселения посетителей".

Так как обращение с помешанными тесно связано с состоянием культуры, то для иллюстрации степени тогдашнего гуманного развития врачей пусть здесь найдут себе место несколько замечаний из "Медицинской библиотеки" знаменитого геттингенского профессора И. Фр. Блуменбаха. Дело идет о судебно-медицинском сочинении, в котором рассказывается, что в Бадене одного отцеубийцу нельзя было привести к сознанию, вследствие отмены пытки. Затем рецензент говорит1 (в 1789 году): "Самый невинный и вместе с тем самый действительный род пытки, который можно было бы не задумываясь сохранить, по нашему мнению, состоял бы в том, чтобы нанести подсудимому повреждение настолько, чтобы вызвать в нем небольшую травматическую лихорадку (от ран), при наступлении которой его следовало бы еще раз по крайней мере напугать. Малодушие, растерянность души при лихорадке от ран, весьма легко доводят до сознания самого закоренелого злодея. В делах уголовного судопроизводства мы несколько раз встречали, что люди, храбро выдержавшие первую, суровую степень пытки, через несколько дней, лежа в лихорадке от ран, когда они снова должны были быть подвергнуты истязаниям, в унынии и отчаянии признавались во всем".

Основная точка зрения Ганемана в душевных болезнях была следующая: "Я никогда не позволяю наказывать сумасшедшего ударами или другими болезненными телесными наказаниями, так как за неумышленность наказания не существует, и потому что эти больные заслуживают только сожаления, и от такого сурового обращения постоянно становится хуже и вряд ли

— 71 —

когда-нибудь исправляются"1. Таким образом он пользовал и вылечил в 1702 г. помешавшегося тайного канцелярского секретаря Клоккенбринга из Ганновера, известного писателя. После полного выздоровления от умопомешательства, этот несчастный показывал своему спасителю "часто со слезами остатки мозолей от веревок, которые прежние его сидельцы употребляли для того, чтобы сдерживать его в границах".

И тут, следовательно, Ганеман шел впереди. Что он сначала применял кровопускание, это естественно; но при этом мы находим, что он действует очень осторожно, и что уже в 1784 году, как сказано, он борется против чрезмерных кровоизвлечений. В 1832 году в письме к М. Мюллеру2 Ганеман пишет, что он уже более тридцати лет бросил кровопускания, рвотные и слабительные средства. Но в 1797 году он еще применял кровоизвлечения, как это явствует из одной статьи в журнале Гуфеланда, а в 1800 году он во всяком случае еще не был безусловным его противником. "В стенических острых недугах кровопускание и возможно большее удаление всякого рода возбуждений производят гораздо большее действие, чем водянистые напитки"3.

О способах пользования тифозных и нервных горячек, применявшихся в то время, сделаны некоторые указания уже выше. Послушаем именно насчет этого одного из самых великих врачей того времени, И. П. Франка, который говорит о сем в своем сочинении "De curandis hominum morbis", оконченном в 1821 году4. "При этом важно быть осторожным в извлечении крови", но "воспалительная нервная горячка" дело иное. "Если удалось низвести болезнь посредством венесекции (кровопускания) и пр. до степени простой нервной горячки и т. д.". "При гастрической нервной горячке следует прописывать рвотные средства, так как иначе в конце болезни является упорный понос...". "Да! Иногда помогает также позднейшее применение рвотного". Затем следует глава: "Лечение симптомов".


1 Deutsche Monatsschrift Februarheft 1796 г. Stapf II. S. 245.
2 M. Müller "Zur Geschichte der Homöopathie", Лейпциг 1837 г., стр. 31.
3 Arzneischatz, aus dem Engl. übers. von Hahnermann. Leipzig. 1800. S. 171.
4 Uebers 1832 von Sobernheim mit empfehlenden Vorwort von Hufeland.

— 72 —

Против каждого отдельного симптома другое средство! Против поноса: "Хина, красное вино, корица, коломбо, Contre-perna, катеху, квасцы, свежее молоко, терияк (варево, состоящее из 40–60 средств, содержащее в себе на 30,0 жидкости 0,25 опия) и диоскоридум, — per os или per anum". Против сильных болей в животе, вследствие действительного воспаления — общее и местное, хотя бы поздно предписанное кровопускание, далее шпанская мушка, полуванны, смягчительные припарки, болеутолительные средства, повторные клистиры". При задержании кала в кишечнике: тамаринда, ревень, хина. Против "спазмодических" мозговых страданий: вино и опий, против "конгестивных" — "пиявки и банки к вискам, затылку или за уши". "Против обильных, чисто симптоматических кровотечений: хина и квасцы, наружно и внутрь, минеральные кислоты с холодной водой, компрессы из снега и льда, но иногда также вино и опий". Представьте же себе врача, сидящего над книгой этого перворазрядного авторитета, которая в 1832 г. была переведена с предисловием Гуфеланда, где он отзывается о ней с самой лучшей стороны. Какие предписания делались на основании этого сочинения!

О лечении тифозной лихорадки Ганеманом в 1790 г., следовательно за 30–40 лет раньше, мы узнаем следующее1: "При нервных лихорадках (проявления которых Ганеман описывает подробно) антифлогистические (противовоспалительные) средства — прохладительные, слабительные соли, водянистые напитки, кровопускание — все это яд. Рвотные средства и нарывные пластыри вредны. Хинная корка и крепкое вино в большом количестве почти всегда оказывали благотворное действие, если я вовремя был позван к больному".

Кроме телесного и душевного покоя, он советует как можно чаще освежать воздух. На странице 126-й он повторяет, что при нервных лихорадках он считает хину и вино "единственными главными средствами", а на странице 267-й он говорит еще раз о быстродействующем целительном свойстве хины в больших дозах с вином и восстает против


1 Uebers von Cullen II. S. 125; затем S. 267.

— 73 —

рекомендуемого в числе других средств и обыкновенно употребляемого опия. Броун с его методом лечения, напоминающим ганемановский, в то время еще не был известен в Германии. Гуфеланд упоминает1, что в 1792 г. "ни он сам, а может быть и ни один человек в Германии не видел ни одного из сочинений Броуна".

Относительно чесотки Ганеман стал на очень "передовую" точку зрения, которую он совершенно изменил лет 30 спустя. Несмотря на одни намеки старых писателей, Бономо в Ливорно уже в 1683 г. верно описал чесоточного клеща, почему Вихман2 совершенно справедливо называет его основателем теории чесотки. Бономо признавался, что мысль об этом открытии подали ему бедные женщины и рабы в Ливорно, которые вытаскивали друг у друга клещей иглами. Между тем, на учение о паразитах почти совсем не обращали внимания до тех пор, пока Линней в 1757 г. (Exanthemata viva) и вышеупомянутый Вихман в 1786 г. не напомнили о нем. Вихман в своем сочинении стоит уже вполне на современной нам точке зрения. В Англии уже все лечили чесотку как "живую сыпь"; во Франции медицинский факультет предостерегал еще против наружных средств, употребляемых там в народе против этой болезни3.

Почти то же самое было и в Германии. Вихмана недослушали. Преобладал взгляд, что клещ есть продукт, а не причина чесотки. Таким образом Иог. Як. Бернгард4 принимал клеща в чесотке и "микроскопических животных в других заразительных болезнях" не за самую заразу, но считал их существенной составною частью заразной материи, "как животные в семени и в оспенной лимфе". Подобные животные могут появится и без всякого заражения, как это доказывает, например, вшивая болезнь.


1 Hufel. Jornal Bd. 5 Intelligenzblatt, №1 S. 1.
2 Aetiologie der Krätze von I. E. Wichmann. Kgl Grossbritt. Hofmedikus zu Hannover. 1786 mit 4 Abbildungen von Krätzmilben. Copie nach Bonomo. 2 Aufl. 1791.
3 Wichmann l. c. S. 118.
4 Handbuch der Allgem. und besonderen Contagienlehre. Erfurt bei Hennig 1815. 606 S., auch unter dem Titel "Ueber die Nature etc des Spitaltypbus und der ansteckenden Krankheiten überhaupt".

— 74 —

Фридрих Ян в 1817 г. энергично оспаривает паразитарную теорию чесотки1. Он возражает против "неопровержимых чесоточных метастазов (переносов)" и многого другого, и наконец говорит: "Следовательно, мы можем призвать всю эту теорию неосновательной".

Франк в своей книге "De curandis hominum morbis", оконченной в 1821 г., является положительным защитником "живой причины" (causa viva); в начале он советует убивать чесоточного клеща, но при продолжительной чесотке считает очень опасным "неосторожное подавление". Он различает 13 родов "симптоматических чесоток", как-то: скорбутную, гипохондрическую, критическую, полнокровную и проч., между ними встречается также чесотка новобрачных ("P. neogamorum").

Фердинанд Ян, талантливый ученик Гейзингера и Шёнлейна, последователь натуральной школы, в 1828 г. придерживался следующего взгляда2: "Хронические сыпи в большинстве случаев являются наружными проявлениями дискразии, пустившей глубокие корни внутри организма... Чесотка без накожной сыпи развивает сильнее свои корни, лежащие внутри организма, так что образуются явления, известные под названием чесоточных метастазов". В противоположность такого рода взглядам не нужно забывать, что в то время чесоточные сыпи с густо усеянными гнойными пузырями на теле и распространенными изъязвлениями кожи встречались очень часто.

Аутенрит, как известно, ученик Франка, пишет под заглавием: "Последовательные болезни, следующие за согнанной чесоткой", в 1808 г.3:

"Самым ужасным и в нашей местности всего более распространенным источником хронических болезней у взрослых является парша или чесоточные сыпи, дурно залеченные серной мазью или вообще жирными наружными средствами. Я так часто видел здесь несчастье, происходящее от этого в парше низ-


1 Klinik der chron. Krankheiten. Erfurt 1817, Bd. II S. 614 u.f.
2 Ahnungen einer allgem. Naturgeschichte der Krankheiten. Eisenach. 1828. S. 201.
3 Versuche für die prakt. Heilkunde aus den Klin. Annalen von Tübingen. 1808. Griesselich, Kleine Frescomälde. Carlsruhe. 1836. I, S. 88.

— 75 —

-ших классов и у лиц, ведущих сидячий образ жизни, и я вижу это несчастье ежедневно в таком разнообразном и грустном виде, что я ни минуты не задумываюсь громко объявить это предметом, достойным внимания каждого врача и даже каждого начальства, которое хотя несколько заботится о санитарном состоянии подведомственных ему лиц".

Последствиями "замазанной чесотки" Аутенрит называет в указанном сочинении "ножные язвы — легочную чахотку — род истерической бледной немочи — былую опухоль колена — водянку суставов — темную воду (амавроз) с потемнением роговой оболочки — зеленое бельмо (глаукома) с темною водою — помешательство — паралич — удар — искривленную шею" и пр.

Но несмотря на это, Аутенрит защищал теорию паразитов в необычных для его времени размерах. Тогда держались того мнения, что клещ есть вместе с тем носитель яда, который не следует "замазывать" с поверхности вовнутрь тела, и что с другой стороны чесотка может быть произведением внутренней болезни, бросившейся на кожу.

Гуфеланд подтверждает это1: "Но чесотка может появиться как произведение внутренних болезней — scabies sporia. Хотя тут она является лишь под видом другой болезни, но тем не менее она и тут может в конце концов развить заразу, и таким образом сделаться заразительной. Сюда принадлежит чесотка сифилитическая, золотушная, ломотная и цинготная, а также и критическая — род чесоточной сыпи, при которой и посредством которой происходит критическое разрешение как острых, так и хронических болезней... Найденные в прыщах клещи составляют не причину, а действие чесотки, паразиты чесотки... Но при этом (при пользовании) встречаются различные трудности и важные соображения, а именно: применяя лишь местные специфические лекарства к коже, можно подавить болезненную деятельность кожи, но сама зараза, которая уже глубже проникла, не разрушается, последствием чего бывает, что или чесотка постоянно появляется вновь, или, что еще


1 Enchiridion medic. Vermächtniss eine 50 jahre Praxis. St. Gallen 1859 г. 2 изд. стр. 293 и след.

— 76 —

хуже, бросается на внутренние части и часто производить весьма опасные и упорные переносы болезней. Так, могут явиться: легочная чахотка — лeгочная чесотка — водянка, желудочный судороги — желудочная чесотка — падучая болезнь и всякого рода нервные болезни. Это делается еще более опасным, когда чесотка является в соединении с другой болезнью или произведением или кризисом другой болезни".

В 1835 г. начитанный Рау1 мог еще писать: "Выставленное недавно известным писателем (Крюгер – Ганзен?) положение, что от быстро подавленной чесотки нечего опасаться вредных последствий, опровергается столь многочисленными наблюдениями, что было бы бесполезно выступать с опровержением".

При этом надо припомнить, что в то время имели очень недостаточную диагностику накожных болезней, что scabies, eczema, impetigo, prurigo и пр. не различались друг от друга, а принимались за различные степени одной и той же болезни.

Был ли Ганеману известен чесоточный клещ? И в какое время он узнал про него? При переводе "Врачебного искусства" Монро в 1791 году, Ганеман пишет в одном примечании (п. 49): "Если больного, недавно заразившегося чесоткой, заставлять ежедневно мыться по несколько раз водой, хорошо насыщенной воздухом серной печени, а также опускать в эту воду его белье, то недуг исчезает в течении нескольких дней и не возвратится без нового заражения. Не должен ли он был бы вернуться, если бы в основе была острота соков? Я очень часто делал это наблюдение и предполагаю вместе с другими, что причиной болезни является живая материя. Все насекомые (к которым, как известно, причисляли в то время и чесоточного клеща) и черви убиваются серной печенью". Позднее он в том же сочинении настаивает в одном примечании еще раз (п. 441) на том, что чесотка есть "живая сыпь".

В 1795 году в "Медицинской библиотеке" Блуменбаха2 читали статью Ганемана "О накожной сыпи, crusta lactea". Сочи-


1 Ueber den Werth des hom. Heilverfahrens. 2 изд. Гейдельберг и Лейпциг, стр 33.
2 Т.3, отд 4. Геттинген 1795 г.

— 77 —

-нение это выходило не в определенные сроки. В этом томе находятся работы, написанные еще в 1793 году. Ганеман не обозначил своей статьи числом, так что в точности нельзя определить времени, когда он ее написал. Но он в ней рассказывает, что во время описываемых мер он находился в деревне. С 1794 по 1796 года он пребывал в Пирмонте в Брауншвейге; с 1792 по 1794 года он жил близи Готы. Следовательно нижеследующее наблюдение относится к этому последнему периоду времени. В деревне (вероятно Мольшлебене), "в которой дети мои пользовались полным здоровьем", у многих детей были молочные струпья, и к тому же в необычайной степени. Так как Ганеман полагал, что заметил заразительность этого страдания, то он старался предохранить своих детей от прикосновения к зараженным деревенским детям. Одному из таких больных детей удалось однако попасть к ним, "и я его заметил, когда он доверчиво с ними играл. Я его удалил, но заражение уже произошло". Мальчишка поцеловал детей Ганемана. Недуг образовался сначала у одного, потом у остальных трех его детей. "Я обдал теплой водой сухую серную печень — порошок из устричных раковин, смешанный с равными частями серы и продержанный десять минуть в белокалильном жаре. Образуется слабый некрепкий раствор. Этим раствором я кисточкой смазывал лица двух, у которых сыпь была всего сильнее, каждый час в продолжении двух дней к ряду. Уже после первого смачивания я заметил, что недуг остановился и постепенно излечился". Тот же способ он применил с успехом и к другим детям.

"Средство это постепенно разлагается на коже от чистого воздуха, и образуется с отделением дурного запаха серная печень, которая, как известно, внезапно убивает большинство насекомых".

"Не есть ли парша болезнь кожи, происходящая только от заражения? Не служат ли, быть может, маленькие животные миазмом заразы?".

"Я не надеюсь найти в практике снова такой случай, который так положительно даст мне возможность ответить утвердительно на этот вопрос, как данный случай, находившийся вполне в моей власти".

— 78 —

Дети мои не принимали ни слабительного, ни чего-нибудь еще, так как они в остальном были и остались здоровыми". Затем в одном примечании значится: "Ради сходства помещу следующий случай. Одна работница (зараженная вновь прибывшей подручной) заболела шесть дней тому назад чесоткоюй; вся рука с кистью была ею покрыта, а на другой кисти также уже появилась сыпь между пальцами. Я заставил ее в течении двух дней по три раза в день мыть обе руки упомянутым раствором; она выздоровела без последствий, а заразительница вылечилась таким же способом, но должна была употребить восемь дней на лечение. Если это накожные насекомые, которые производят этот недуг, то может ли повредить, если мы их убьем. само собой разумеется такими лекарствами, которые не имеют силы повредить телу? По всей вероятности так называемому вогнанию известных болезней кожи слишком охотно приписывали успехи, которые были действиями существующей, оставшейся невылеченной кахексии и пр."!

Из того, что за этим следует, явствует, что он не был свободен от взгляда, что вместе с клещом проникает в тело яд, имеющий влияние на весь организм. "Старое повреждение кости стало быстро излечиваться, когда я заметил, что с ним соединена чесотка. Я перевязал рану как всегда, но заставил мыть все тело вышеозначенной водой".

В 1791 году он рассказывает (Монро, I. 76), что лечил чесотку только одними внутренними лекарствами, что oглется тем, что с названием "чесотка" соединялось более обширное, чем ныне, понятие.

Он ясно и толково выступил за терапевтическое применение электричества, и находил непонятным, как Руанская академия могла присудить награду сочинению Мара (Магаt), отвергавшему почти все целебные силы электричества ("Отравление мышьяком", стр. 163).

Многие лекарства, целительные силы которых мало или не были известны, он научил применять правильно и точно определял круг их действия, что ему было скорее возможно, чем всякому другому, при его простых действиях у больного и тщательных наблюдениях. Назовем здесь

— 79 —

лишь аконит, белладонну, Hyoscyamus, Stramonium, Conium maculatum, Ipecacuanha, перувианский бальзам, мышьяк. Об этом свидетельствуют его многочисленные работы в журнале Гуфеланда, подробные и частые примечания его к переводам Куллена, Монро, Эдинбургской фармакопеи и сборника лекарств, равно как и замечания, рассеянные в "Аптекарском словаре".

Что касается репутации Ганемана как практикующего врача того времени, то об этом пусть нам сообщат современники. Бруннов рассказывает1: "И в самом деле, ему уже в начале его врачебной деятельности удавались многие отменные излечения, благодаря его простому способу врачевания, и всюду, где он ни выступал, он приобретал репутацию настолько же осмотрительного, насколько и счастливого практика".

"Медико-хирургическая газета" (1799 г. II, 411) пишет: "Ганеман, как практикующий врач, приобрел себе имя в Германии".

В той же газете2 он изображен врачом, "которому мы уже обязаны столь многими прекрасными вкладами для усовершенствования нашей науки".

Во "Всеобщих медицинских анналах девятнадцатого столетия", в ноябрьской книжке 1810 года Ганемана, называют человеком, "который более двадцати лет известен как мыслитель врач и хороший наблюдатель... и при этом неизменно сохранял свою репутацию искусного и счастливого практика".

Гуфеланд в 1798 году3 называет его человеком, "заслуги которого относительно нашей науки достаточно явны", а затем4 "одним из превосходнейших врачей Германии... врач, умудренный опытом и размышлениями".

В 1800 году Даниельс говорит о "знаменитом своими сочинениями Ганемане".

В том же году Бернштейн писал в "Практическом руководстве для хирургов": "Самуил Ганеман, весьма заслуженный врач, известен своим превосходным препаратом ртути,


1 Ein Blick auf Hahnemann. Лейпциг 1844 г. стр. 6.
2 Ergänzungsheft VII, стр. 307.
3 Huf. Journ. т. 6, ст. 2, примеч.
4 Там же т. 5, ст. 2, стр. 52.
5 Там же т. 9, ст. 4, стр. 153.

— 80 —

именно Mercurius solubilis, затем своей пробой вина и вообще своими химическими и фармацевтическими работами, а также имеет заслуги и в хирургии. Он издал "Наставление для лечения старых повреждений и язв" в 1784 г. и "Руководство для лечения венерических болезней. Лейпциг. 1786".

В 1791 г. он был выбран членом Лейпцигского Экономического общества, потом Курфюрстовской-Майнцской Академии наук, затем Физико-медицинского общества в Эрлангене.

В 1798 г. можно было читать в "Медико-хирургической газете" (IV, 192) следующую заметку: "Митау. Здесь должен быть открыт университет. Говорят, приглашены для медицинского факультета д-р Самуил Ганеман в Кенигслюттере, д-р Самуил Наумбург в Эрфурте и д-р Франк в Мюльгаузене".

После такого обзора врачебных способностей и познаний Ганемана, перейдем к его реформаторской деятельности.

Он не был создан из мягкого материяла, вследствие чего слова его звучат часто сурово и жестко, иногда даже враждебно. Мы увидим как он проницательным взглядом, соединенным с богатыми познаниями, постигал все более и более всю негодность тогдашней терапии и пагубной деятельности врачей, а в путанице гипотез и умозаключений слабый голос оставался бы не расслышан. Он был крепкого, коренастаго, здорового телосложения и живого темперамента. Подобные натуры не имеют обыкновения подкрадываться в валеных сапогах, когда дело идет о том, чтобы бороться против общераспространенных глупостей своего времени; вопрос же о том, не поступил ли бы Ганеман умнее, выступив в более примирительном тоне, сюда не относится.

Уже в 1784 году он презрительно говорит, как мы видели, о "модных докторах". В 1786 году в своей книге о мышьяке он восстает против тогдашнего жалкого состояния врачебного искусства, против "дрянных врачей, самого страшного источника смерти", которые между прочим посыпали язвы порошком из чистого мышьяка, причиняя этим смерть больным, и которые давали это средство в дозах, приводившего легко к смерти, против перемежающейся лихорадки и пр. В 1791 году ему пришлось переводить у Монро, что шпанские мушки разлагают болезненные соки. Ганеман замечает при этом (II, 248) "Это обычное заблуждение, что нарывы, происходящие от нарывных

— 81 —

средств, вытягивают только дурные соки. Если общая масса соков в своем кругообращении, вообще говоря, состоят из однородной смеси, и если выдыхающие отверстия (aushauchende Oeffnungen) кровеносных сосудов не испаряют при прочих одинаковых обстоятельствах весьма разнородную испаряющуюся материю, то ни один разумный физиолог не поймет, как может нарывное средство предпочтительно собирать и вытягивать к месту своего применения лишь одни вредные части соков. И действительно, пузырь под пластырем переполнен лишь частью общей сукровицы, которая набралась бы и в выпущенной из жилы крови. Но по заблуждению этих близоруких людей и кровопускания вытягивают лишь дурную кровь, а продолжительные слабительные средства выгоняют лишь дурные соки! Я прихожу в ужас от того вреда, который причиняют такие общепринятые глупости".

В другом месте (Монро I. 265) Монро говорит о сулеме как о средстве, исправляющем соки (alterans). Ганеман к этому прибавляет: "Я не понимаю, что автор этим хочет сказать, хотя это язык его и моих современников. Если средство, исправляющее соки, помогает, то отчего он этого прямо не говорит? Но нет, средство, исправляющее соки, есть будто средство, излечивающее только наполовину. Такой штуки нам не нужно во всем врачебном искусств". Далее (там же, I. 246): "Средство, исправляющее соки (alterans), есть школьное выражение; врачу, пишущему сочинения, непростительно употреблять такие неопределенные выражения".

В таком же роде Ганеман пользуется во многих местах каждым случаем, чтобы обратить внимание своих сотоварищей на глупости, в которых он все более и более убеждался, показывая при этом добросовестное старание самому постепенно от них освобождаться.

В 1790 году он сильно выступает против тогдашних преподавателей врачебного искусства (Куллен, I, 58): "До последнего времени, за некоторыми немногочисленными исключениями,

— 82 —

повторялось лишь то, что учили старые наставники врачебного искусства с присущей им неосновательностью и неопределенностью, с бабьими сказками и неправдами, тогда как ни патриархи, ни слабые их ученики не заслуживают пощады. Мы должны всячески оторваться от этих обоготворяемых авторитетов, если мы хотим оттрясти иго невежества и cyeверия от одной из самых важных частей практического врачебного искусства. Теперь крайний срок".

Для отыскания истины в путанице "наблюдений" и "опытов" он очень скоро пошел по тому пути, по которому шли все великие врачи. Избегая суетливой деятельности у постели больного, производимой его современниками, он, в противоположность своим многосмешивающим товарищам, назначал "простые предписания".

Для того, чтобы это по достоинству оценить, надо припомнить, что в то время еще учили, что правильно составленный рецепт должен состоять из различных частей. Конечно и Ганеман был в этом сведущ, и он потом сознавался, что многосмешение "гораздо упорнее пристало к его остову, чем миазмы какой-нибудь иной болезни". Если мы и видим, что в продолжении первых лет своей практики он в том или другом случае использовал еще смеси, по большей части из двух средств, то с другой стороны мы усматриваем, что он все более и более освобождается от этого безобразия. Уже в 1784 году1 он заявляет простой способ пользования "вместо ералаша взаимно противоречащих предписаний". В 1791 году он спрашивает по поводу предложенного Монро сложного пользования от затвердения печени (Монро, II, 288): "Что же наконец помогло?.. До тех пор, пока мы не будем последовательно применять отдельные средства и не станем тщательно взвешивать в каждом случае сопровождающие обстоятельства, образ жизни и т. д., наша врачебная наука еще долго останется смесью предположения, правды и правдоподобного вымысла".

В 1796 году Ганеман пишет в журнал Гуфеланда2:


1 Anleitung alte Schäden etc. стр. 165 и 179.
2 Versuch über ein neues Prinzip etc. часть 2 отдел 3. Штапф I стр. 152, примечание.

— 83 —

"Самое удивительное при таком специальном показании свойств отдельных лекарственных средств останется для меня всегда то обстоятельство, что во времена вышеупомянутых людей (некоторых наставников врачебного искусства) так далеко заходили в методе и теперь еще обесславливающем врачебное искусство, сочетать по правилам искусства несколько лекарств в одном рецепте, что даже Эдипу было бы невозмножно приписать кое-что из действия этого ералаша исключительно одной отдельной составной части его; и что тогда, почти еще реже, чем теперь, прописывали отдельное лекарственное вещество в виде лекарства. Каким же образом при подобного рода запутанном применении могут явственно различаться силы отдельных лекарств?".

В своей статье 1797 года1 "Непреодолимы ли препятствия относительно достоверности и простоты практического врачебного искусства?" Ганеман называет простоту "высшим законом врача", а далее говорит: "Как близок был этот великий человек (Гиппократ) к цели философского камня мудрых врачей — к простоте! И более чем через 2000 лет после него мы не были в состоянии хотя бы на шаг приблизиться к этой цели, и даже отстоим от нее немного далее!".

"Писал ли он одни сочинения или же гораздо менее писал, чем действительно лечил? Делал ли он это такими же околичностями, как мы?".

"Только при такой простоте приемов в болезнях он мог видеть все то, что он видел и чему мы изумляемся".

"...Здесь является вопрос: хорошо ли смешивать в одном рецепте различные лекарства, прописывать одновременно или непосредственно одно за другим ванны, промывательные, кровопускания, банки, компрессы и втирания, если желают поднять врачебное искусство на наивысшую точку — лечить успешно и знать в каждом случае наверно, что произвели врачебные средства, для того, чтобы иметь возможность применять их в подобных случаях снова с еще большим или с одинаковым счастьем?".

"Человеческий ум никогда не обнимает более одного предмета за раз и почти никогда не в состоянии произвести распределение


1 Журнал Гуфеланда IV отд. 4. Штапф Собрание медицинский сочинений Ганемана Дрезден и Лейпциг 1829 года.

— 84 —

двух сил, одновременно действующих на один предмет, пропорционально их причинам; как же может он довести врачебную науку до большей достоверности, если он по-зидамому как бы нарочно стремится к тому, чтобы заставить массу разнородных сил сразу действовать на болезненные состояния тела, при чем он часто не знает определенно последних, равно как и первых в отдельности, не говоря уже о соединениях."

"Кто нам скажет, не действует ли вспомогательное или исправляющее средство в многосложном рецепте, как основание (Basis), и не придает ли форму дающее (Constituens) средство всей смеси другого направления? Если главное средство есть настоящее, нуждается ли оно еще во вспомогательном средстве? Не появляются ли большие сомнения в его соответствии, если оно требует еще исправительного средства? Или не требуется ли еще направляющего средства (dirigens)? Думаю! Для того, чтобы закончить пе трый ряд и удовлетворить требования школы".

"Я осмеливаюсь утверждать, что всякая пара смешанных двух леварств почти никогда не обнаруживает действие каждого из составных средств порознь на человеческий организм, но проявляет почти всегда различное, среднее, нейтральное действие,- если мне позволено будетъ употребить выражение, относящееся к химическим соединениям".

"Чем сложнее наши рецепты, тем темнее становится во врачебном искусстве".

"То, что наши рецепты составлены из меньшего количества составных частей, чем рецепты португальца Аматуса, нам также мало помогает, как мало помогало сему последнему то, что Андромахус составлял еще более пестрые смеси. Разве от того, что рецепты последних двух еще запутаннее наших, наши сделаются простыми?".

"Как же нам жаловаться на то, что наше искусство темно и запутано, когда мы сами его затемняем и запутываем? И я когда-то чах от этой лихорадки; школа меня заразила. Эта миазма пристала к моим костям упорнее, чем миазма какой-нибудь душевной болезни, пока дело не дошло до критического выделения".

— 85 —

"Относимся ли мы cерьезно к нашему искусству? Так что же! Что можно более сравнить с яйцом Колумба, как если мы все братски соединимся давать в каждой отдельной болезни за раз лишь одно простое средство, не вызывая затем никаких значительных изменений у больных,— и тогда давайте смотреть своими глазами, что это средство сделает, как оно помогает, как оно не помогает?".

"Неужели в самом деле будет ученее передать в аптеку несколько различным образом смешанных рецептов для одной болезни (часто в течение одного дня), чем подобно Гиппократу во все время одного случая дать один или два клистира или же чистый оксимель (и более ничего!)? Я думаю, искусство состоит в том чтобы дать настоящее средство, а не многосмешение!".

"Гиппократ выбирал из одного рода болезней самые простые; эти он в точности наблюдал, эти он подробно описывал. В этих простейших болевнях он давал отдельные, простые средства из малого, возможного в то время запаса. Этим способом возможно было видеть то, что он видел, делать то, что он делал".

"Ведь не будет же (надеюсь) противно приличию обращаться с болезнями так просто, как это делал этот действительно великий муж?".

"Кто увидит, что сегодня а даю другое лекарство, чем давал вчера, а завтра снова другое, тот, конечно, заметит, что я колеблюсь в способе лечения (так как и я слабый человек); если же увидят, что я смешиваю друг с другом в одном и том же рецепте два-три предмета (это тоже иногда случалось прежде), то пусть смело скажут: "Этот человек в беде, он сам хорошенько не знает, чего он хочет", "он спотыкается", "если бы он знал, что одно средство есть настоящее, то он бы не прибавлял другого, а тем менее третьего!".

"Что бы я на это возразил? Прикрыл бы рот рукой!".

"Если меня спросят, каков характер действия хинной корки во всех нам известных болезнях, то я сознаюсь, что мне об этом мало известно, несмотря на то, что я часто и много давал это при себе и без примеси. Если же меня спросить, что сделает хана в смеси с селитрой или еще с третьим

— 86 —

каким-нибудь телом, то я сознаюсь в полном моем незнании и упаду на колени, как перед божеством, перед тем, кто мне это разгадает".

"Могу ли я сознаться, что я уже несколько лет не прописывал никогда ничего иного, как одно средство за раз, и никогда не повторял, пока действие предшествовавшей дозы не выдохлось; только одно кровопускание, только одно слабительное средство, и никогда не другое, до тех пор, пока я вполне не уяснил себе действие первого? Могу ли я сознаться, что этим способом я излечивал счастливо и к удовольствию моих больных и видел вещи, которых иначе я бы никогда не видал?".

"Если бы я не знал, что рядом со мною еще несколько из самых достойнейших мужей стремятся в пределах простоты к неподражаемо высокой цели, которые подобным способом своих действий оправдывают мой принцип, то я право же посмыслил бы покаяться в этой ереси. Кто может знать, что ж, быть может, на месте Галилея отрекся бы от обращения земли кругом солнца. Но уже начинает светать!".

В 1798 году, по случаю перевода Эдинбургской фармакопеи, он также восстает против "врачей, имеющих влечение к многосложным рецептам" ( II. 340). "Какое божество может быть судьей в том, какую пользу может принести состав из 3 в высшей степени сильнодействующих и совершенно разнородных веществ (клещевинных, свинцовых и ртутных препаратов наружно против рака)... Венцом эмпиризма является применение сложных сильнодействующих средств" (II. 605). Далее (ст. 606), так как снова рекомендуют составные смеси, он наводит на размышления: "О силе действия сложного лекарства нельзя выводить заключение a priori. Каждое средство имеет свою собственную тенденцию. Несколько шатающихся с различных сторон и ударяющихся с различной силой друг об друга шаров разнородного состава и величины, какое могут принять направление? Кто может это предвидеть?". Чем меньше успеха имели увещания его к своим современнкам перейти к простому врачебному лечению, тем сильнее раздавался его голос. В 1800 г. он перевел с английского "Врачебное сокровище или Собрание избранных рецептов".

— 87 —

Перевод его появился анонимно; примечания же его были подписаны буквою Y. Своей критикой он хотел показать, насколько пестрые рецептные формулы идут вразрез с стремлением к исцелению недугов и с наукой. Уже в предисловии встречаются сильные выражения: "Даже лучшие лекарственные формулы (хотел я показать моим соотечественникам) неестественны, хромают, и противоречят, как самим себе, так и своей цели. Это истина, которую следовало бы проповедывать с крыш в наше время, отличающееся такою сильной страстью к рецептам. Когда же я увижу, что эта глупость будет искоренена? Когда же научатся понимать, что исцеление болезней требует меньшего количества совершенно простых, но действительных и вполне соответствуюощих средств? Неужели никогда не перестанут составлять рецепты из множества средств, из которых каждое мало или же совершенно неизвестно даже лучшим врачам? Если Джонс в Лондоне расходует ежегодно 300 фунтов хинной корки, какие же мы имеем точные и полные сведения об индивидуальном образе действия этого сильного средства? Наши сведения очень ограничены! Какими познаниями обладаем мы о чистом, особом образе действия могущественной ртути, огромный расход которой во врачебном искусстве должен был бы вызвать предположение об очевидных знаниях отношения этого вещества к нашему телу?..". "Если относительно познания отдельных медикаментов господствует столь замечательный мрак, то феномены, порождаемые беспорядочным употреблением нескольких подобных неизученных и смешанных между собой медикаментов, понятно, уже совершенно теряют всякое значение...". "По-моему, это все равно что бросить с завязанными глазами горсть различно обточенных шаров на неизвестный бильярд с многоугольными бортами, желая определить заранее, какое они произведут действие, какое направление получит каждый из них и, наконец, какое они могут принять положение после многократных отскакиваний и непредвиденных ударов друг об друга!". Далее он описывает в саркастическом тоне представление, которое составлял себе в это время составитель рецептов с пользе стольких "основных", "вспомогательных", "форму дающих", "направляющих" и

— 88 —

"исправляющих" средств. К сожалению, невозможно здесь привести все выдающиеся характеристические места из сочинений Ганемана.

Далее следует: "Природа действует по вечным законам, не спрашивая на то твоего разрешения; она любит простоту, и в любом средстве оказывает сильное действие; ты же своими многочисленными средствами производишь слабое действие. Подражай природе! Прописывать сложносоставленные рецепты, и дажн по нескольку ежедневно, есть высшая степень парэмпиризма. Давать же совершенно простые средства и заменять одно лекарство другим не раньше, как первое перестанет действовать — естественный прямой путь в святилище искусства".

В самом тексте этого произведения в 412 страниц он показывает многочисленными примерами безраcсудство многосмешения. Вот несколько доказательств.

Стр 33: "В таком случае средство возросло бы до 5 ингредиентов, из которых каждый обладал бы значительной силой действия, и почему бы тогда не составить смеси из всей Materia Medica? Вероятно, таковая помогла бы еще лучше. О, как мало известно настоящее действие этих ингредиентов, взятых отдельно! Какое влияние можем мы от них ожидать, когда они вместе и разом действуют в организме? Каким образом можем мы достигнуть познания отдельных медикаментов, если составляем только одни смеси. Мне кажется, что мы и лишаемся точного знания свойств каждого отдельного лекарства, а иногда и употребляем смеси из нескольких средств, чтобы в этой удержать перед своими глазами возлюбленный туман".

Стр. 39: "Врачу, получившему диплом, позволено давать что ему угодно; сама природа из уважения к его ученой степени, конечно, должна подчиниться ему".

Стр. 66: "Глубокая мудрость сокрыта в том, что такое средство, как алоэ, которое только через 12-16 часов оказывает действие и может вызвать не более как один раз испражнения (в больших же дозах, как слабительное, вызывает мало испражнений, но производит мучительные спазмы в желудке), дают одновременно с другими веществами, которые, как колоквинта, действуют по истечении двух часов!

— 89 —

Скоро ли слабит после приема скаммонии и какие отличительные свойства действия этого вещества, совершенно неизвестно. Но тем лучше! Чем менee известны медикаменты, тем научнее составлена смесь".

Стр. 74: "Формула, страдающая неисправимо сложным многосмешением! Горячительные, прохладительные, слабительные и другие вещества, смешанные вместе. Конечно, свойства действия уксусомеда, о котором, при употреблении этого вещества в чистом виде, со времен Диоскорида, существуют столь шаткие и загадочные понятия, сделаются более известны! Горе!".

Стр. 81: "При настоящих дизентериях следует избегать таковых (александрийский лист с ревенем и тамариндой, сваренные вместе), а в других случаях нетрудно найти менее противные смеси, уж если злой дух смешения не даст нам покоя".

Стр. 86: "Я напоминаю обо всех этих тинктурах — все методические формулы, — что авторы с завистью скрыли от нас свои мудрые цели, для которых они соединяли ревень с шафраном, горчай, змеевник и алоэ, александрийский лист с ялаповым корнем? Знали ли они, что каждое из этих веществ имеет свое особое назначение? Что при смешении их обнаруживается средний продукт сил, который, взятый отдельно, нам в высшей степени малоизвестны, не говоря уже о том, что относительно смеси из этих веществ мы пребываем в полнейшем неведении? Может быть, их мудрые цели разрешаются зудом многосмешения (pruritus componendi), заразой, убийствующей и у нас, в пальцах наших практикантов? Но я склонен думать, что при составлении смеси они руководствовались более высокими основаниями, потому что они смешивали ревень и алоэ с лакрицей. Восхитительная мысль! Вероятно, при этом первые сделаются слаще и утратят свой горький вкус? Difficile est saturam non scribere".

Стр. 91: "Не следует верить прописывающим рецепты, что чем сложнее соединены между собою, например, различные мочегонные средства, тем большим мочегонным действием будет обладать смесь. Глупцы! Обыкновенно получается обратное. Часто одно препятствует действию другого. Зачем же они смешивают

— 90 —

так много веществ между собой? Оттого, что они смотрят на лечение, как на ставку в лото. Если я поставлю ставку на довольно большое число номеров, думает малодушный, то должен же я выиграть! Слишком дорогой ценой хочешь ты, любезный друг, захватить первый выигрыш. Если бы они были правы, то Цакутус Лузитанус с его 50 ингредиентами в рецепте был бы матадором между врачами".

Стр. 97: "Засорение печени скорее предполагают чем распознают, а некоторые формы желтухи проходят сами по себе через несколько дней. Этим объясняется, как можно было превозносить при этих недугах варево, портящее в такой степени желудок. К чему употреблять купоросный винный камень (Vitriolweinstein), если помогает одуванчик? Но, может быть, помогает одно первое средство? Или оба? Почему оба? Если вопрос, помогают ли эти средства только вместе, разрешается только опытом, то пусть нам представят подробные опыты, которые могли бы раcсеять все наши сомнения как относительно свойства болезни, так и относительно известной помощи от употребления смеси. Разумный человек должен иметь основание для каждого из своих действий".

Стр. 100: "Простая формула представляется практическому врачу, как бельмо в глазу! Гиппократ со своими простыми средствами в таком случае плохой мастер, которому по справедливости следовало бы приобретать современное искусство составления рецептов".

Стр. 106: "В этих семи следующих одна за другой формулах мы видим морской лук, соединенный с 8 различными второстепенными средствами. Разве одного морского лука было недостаточно? Какую поддержку оказали ему примеси? Если все примеси обладали такими целебными свойствами, то к чему же так много изменений? В противном случае, почему нас не поучают, какие из них менее действительны, какие помогают более и в каких случаях? Пусть же так делают, если нас не хотят уверить, что изменения делаются только ради изменений, или же по слепому инстинкту (сaесо instinctu). Но нет! Мы встречаем страшно сложные рецепты, прописанные очень знаменитыми врачами для предохранения от водяной, с извинением, что именно в известной смеси некоторых

— 91 —

веществ заключается вся сила некоторых лекарств.

Какая же это вся сила заключается в ней? Что иногда она способствует выделению воды! Но в каких случаях? Этого они сказать нам не могут, не более как и того, где особенно пригодны различные приготовления из винного камня, щелочных солей, морского лука, осенника, можжевельника, бузины, петрушки, наперсточника и т. д. А если они даже не могут указать надлежащего места для простых средств, которые также все в отдельности в некоторых случаях оказывали пользу и спускали воду, то как же они хотят расхваливать многосоставные смеси, которые, если даже каждое простое средство требует особого болезненного случая, имеют конечно еще более ограниченный круг действия и требуют еще более индивидуального случая болезни, именно вследствие этого многоразичного состава, в коем каждая отдельная составная часть вносит новое показание и ограничение... Врач, хорошо знакомый с лекарствами, знает, как трудно добиться для своей практики хотя бы 50-ти простых средств всегда одинаковой доброты и постоянства, поскольку место нахождения растения, время сбора и полнота развития его, удаление испорченного, способ сушения в несколько часов или в течении многих недель и тщательное или невнимательное устранение воздуха, теплоты или сырости при сохранении влияют даже на. сырые листья, корни и кору. А какую еще разницу производят приготовления, настои на горячей или более холодной воде, на более крепком или слабом спирту, в течении нескольких минут и до многих недель". Далее указывается на дурное приготовление экстрактов (посредством варки) и на их неряшливое хранение в аптеках. "Если же нам так чрезвычайно трудно сохранять простые аптекарские продукты и простые приготовления из них постоянно хорошего и одинакового качества, одним словом, если весьма редко приходится лечить всегда однородными простыми средствами, какое же нужно безумие для того, чтобы добиваться самого невероятного из всего мыслимого — всегда одинакового лекарства из многих составных частей, из которых некоторые уже перед тем испытали искусственую обработку, подверженные сами по себе недостаткам и несчастным случайностям!".

— 92 —

"Кто может восхвалять столь сомнительную, беcконечно различную смесь из 7, 8, 10, 15 составных частей, как верное лекарство? Только незнающий. Пусть попробуют послать такой рецепт в 10 различных аптек. Изготовленное лекарство во всех десяти будет различно отчасти уже по запаху, виду и вeсу (не говоря уже о лекарственных свойствах)... Когда же ты имеешь простое средство, то ты можешь судить о его качестве и усилить прием, если средство слабо. Но что ты сделаешь, если в смешанном составе, без возможности это угадать, одна из составных частей в 100 раз сильнее, а другая в 10 раз слабее, чем ты привык применять ее?".

Стр. 112: "Так всегда один противоречит другому, и никто не знает, насколько он прав, а другой неправ. Они не отличают с точностью отдельных случаев и ищут спасения в смеси, так что незначительный свет окончательно обращается (для них) в непроницаемую тьму. Это ли царственный путь к храму истины?".

Стр. 118: "Едва ли можно будет составить эту микстуру без того, чтобы часть селитры не образовала осадок, но какое дело любителю смесей до химии? Лишь бы смешаны были самые причудливые предметы, чтобы имело ученый вид; желудок же больного пусть справляется с этим, как знает".

Стр. 142: "В каких видах перемежающихся лихорадок? Чем они отличаются от той (лихорадки), которая излечивается хинной корой? В чем содействовали сурьмяная известь, щелочная соль, ромашка? Смотри: "Тьма покрывает землю и темнота глубину!".

Стр. 352: "Вот это по моему соус au dernier gout (новейшего вкуса) из 13 пикантных составных частей, которые отчасти взаимно уничтожают свое влияние. Это теперь (при изгнании здравого человеческого рассудка) самая наитончайшая мода! Бедный Гиппократ, с твоими лишь простыми средствами, как неумело выступаешь ты в сравнении с этим. Мы одни только владеем настоящим voir faire (умением), утонченной культурой; а там да явит Бог свое милосердие бедным душам, покидающим свои методически леченные тела". Такими и подобными замечаниями Ганеман сопровождает автора

— 93 —

на каждой странице по всей книге, представляя этим наглядное доказательство того, насколько серьезно было его стремление к истине, как сильно было его старание к улучшению лечебной науки и в какой степени он превосходил своих товарищей-любителей смеси в способности наблюдать и исследовать.

Через год после этого, в 1801 году, он пишет в "Лечении скарлатины", стр. 12: "Тут обнаруживается non plus ultra самого ярого эмпиризма: для каждого отдельного симптома отдельное средство в пестрых, скученных лекарственных формулах — для трезвого наблюдателя зрелище, возбуждающее уныние и негодование".

В то же самое время он в журнале Гуфеланда1 выступил по этому вопросу против Броуна (Brown). Этот советовал всегда применять несколько средств вместе и никогда не употреблять отдельно одного средства. Ганеман по этому поводу замечает: "Вот это настоящий признак лжемедицины. Шарлатанство всегда идет рука об руку с многосмешением, и тот, кто может внушать (а не только допускать) подобное, беcконечно далек от простых путей природы и ее законов".

И в последующие годы он не уставал все вновь указывать своим многосмешивающим товарищам по профессии на "верховный закон врача", а именно на простоту в образе действия.

В 1805 году он вновь убеждает в "Опытной медицине" ("Heilkunde der Еrfahrung")2: "Одно простое средство, без всякой примеси, всегда способно произвести самое благотворное действие, лишь бы средство это было хорошо подобранное, самое, подходящее и в надлежащем пpиeмe. Никогда не бывает нужно смешивать два средства"... "Если мы хотим ясно убедиться, какое действие имеет лечебное средство в какой-либо болезни и что еще можно сделать, то мы должны давать одновременно только одно простое средство. Всякое прибавление второго или третьего (средства) изменяет нашу точку зрения".

В том же году он пишет в "Эскулапе на весах" ("Aesculap auf der Wagschale")3:


1 Bd. 11 St. 4 S. 3 uf.
2 Stapf. II, S. 43.
3 Stapf. l. с. II. S. 267 Anmerkung.

— 94 —

"Вот это всеобщий ничем не оправдаемый образ действия наших врачей: не прописывать ничего отдельно, а всегда смешанным с несколькими другими предметами или, выражаясь более научно, видоизмененным в искусном рецепте. "Никакое предписание не может быть названо рецептом, — говорит гофрат Грувер в своем "Искусстве составлять рецепты", — если в нем не заключается нескольких составных частей", — так лучше выколи себе глаза, чтобы яснее видеть".

В 1808 г. мы находим в "Достоинствах спекулятивных лекарственных систем" ("Werth der speculativen Arzneisysteme")1:

"Еще худшим представляется дело и более наказуемым этот способ (прописывать рецепты из многоразличных смесей), если принять в соображение, что нередко все или по крайней мере большинство из этих многих смешанных предметов уже в отдельности имеют сильное, но неисследованное действие".

"Да, если смешивание в одну формулу массы подобных сильных, изменяющихся в своем составе веществ, действие которых в отдельности неизвестно, а часто лишь предполагается и произвольно оценивается, и немедленное назначение больному на авось этой смеси, а пожалуй и еще нескольких других, одной вслед за другой, не выжидая действія каждой в отдельности на больного, страдания и ненормальное состояние организма коего были определены лишь на основании обманчивых теоретических идей и через очки фиктивных систем, — если это есть лечебное искусство, а не вредная непоследовательность, то я не знаю, что я должен понимать под именем лечебного искусства, и что я должен называть вредным и непоследователъным"... "Это смешивание многих предметов есть только крайнее средство для того, кто лишь весьма мало знает действия каждого отдельного вещества и утешается тем, что так как он не умеет найти подходящего к данному болезненному случаю простого лекарственного вещества, то в этой массе выписанных в рецепте и употребленных вперемешку средств может найтись одно, которое по счастливой случайности попадет в надлежащую точку".



1 Stapf. l. с. I. S. 71

— 95 —

В конце названного сочинения он вновь указывает: "Еще более того: пусть обдумают, насколько сомнительным и даже скажу слепым представляется прописывание лекарства, когда против болезненных состояний, ошибочно определенных чрез окрашенное стекло идеальных систем, применяется одновременно много таких почти неисследованных лекарств, смешанных в одну или несколько подобных формул!".

Никто, ни один врач не проповедывал этой важной истины с такою энергией и искренностью убеждения, как Ганеман. Ни один врач не добивался так последовательно, как он, простых предписаний, и он вправе был утверждать в 1805 году: "Ни один врач в миpe, ни созидатели систем, ни их ученики, не употребляют в болезнях одного отдельного простого лекарственного вещества и не выжидают полного его действия, прежде чем дать новое".

"Органон" появился в 1810 году, и конечно нет надобности упоминать, в какой степени он сам в этом сочинении, а затем вместе с ним и приверженцы его во многих периодических изданиях и других сочинениях ратовали за простоту образа действий врача.

Нападки Ганемана на современную ему медицину

Выше было уже указано, как Ганеман еще в 1786 и 1790 годах восставал против веры в авторитетов по части фармакологии.

Ганеман высказался уже пo вопросу о кровопускании в нервных горячках. В том же сочинении (Cullen II. 18) в 1790 г. он жалуется, что "кровопускание, умеряющие средства, тепловатые ванны, разжидительные напитки, ослабляющая диета, очищение крови и постоянные слабительные и клистиры — вот круг, в котором неустанно вращается средний сорт немецких врачей". По мнению Ганемана, в этом отношении можно найти весьма немного исключений. Он даже воспользовался случаем публично напасть на своих кровожадных товарищей по поводу одного факта, возбудившего общее внимание.

— 96 —

Спустя два года, в начале 1792 года1, неожиданно умер австрийский император Леопольд II. Вскрытие2 тела выяснило между прочим полугнойный (semipurulentus) выпот в левой стороне грудной полости, приблизительно в фунт. В № 78 (l. с. 31 марта 1792 г.) Ганеман критикует образ действий врачей: "Отчеты гласят: "Его врач Лагузиус 28 февраля утром нашел сильную лихорадку и нижнюю часть живота вспухшей" — он употребил против этого одно кровопускание, а так как оно не произвело облегчения, то еще три кровопускания без облегчения. Наука спрашивает: на основании каких принципов мы имеем право предписывать второе кровопускание, когда первое не оказало никакого облегчения; как возможно в третий и, о Боже, в четвертый раз пускать кровь, когда от предыдущих раз не произошло облегчения? Отнимать у исхудалого человека, ослабленного от напряжения ума и продолжительного поноса, четыре раза в течении 24 часов жизненный сок и все, все без облегчения. Наука умолкает". Лагузиус (Газенерль тоже) пригласил еще в качестве врачей консультантов профессора Штёрка и Шрейберса... "Отчет лейб-медика Лагузиуса о болезни гласит: "У монарха 28 февраля сделалась ревматическая лихорадка (какие симптомы ее давали основание признавать, что она ревматического свойства?) и грудная болезнь (которая же из многочисленных грудных болезней, из коих весьма немногие позволяют кровопускание? должно заметить, что он не говорит "воспаление подреберной плевы", как ему следовало бы выразиться


1 Это было время политического брожения. С опасением смотрели на Францию, которая угрожала Германии нашествием для наказания эмигрантов. Леопольд, в течение своего непродолжительного царствования с 1790 года как германский император, своим умом и трудолюбием отвратил войны, казавшиеся неизбежными. Все упования тогда возлагались на него. Поэтому известие о его скорой, совершенно неожиданной смерти поразило всех, как громовой удар, и наполнило сердца страхом. Ганеман в то время находился около Готы, где издавался "Вестник" ("Der Anzeiger"), журнал, нередко служивший для споров и для сообщений между врачами (см. ниже в отделе "Борьба"), впоследствии принявший название "Всеобщий вестник германцев" ("Der Allgemeine Anzeiger der Deutschen"). Ганеман свел дружбу с редактором, д-ром Беккером, по всей вероятности не скрывал от него своих взглядов и может быть был прямо вызыван им на на этот поступок, дабы наконец появилось разъяснение дела. Внезапное известие о смерти уже подало повод ко всевозможным невероятным слухам.
2 Der Anzeiger , 1792 №№ 137 и 138.

— 97 —

в оправдание частых кровопусканий, если бы он был убежден в том, что это именно эта болезнь, и тотчас постарались остановить быстрое развитие болезни посредством кровопускания и других необходимых средств (Германия — Европа имеют право спросить: каких?). 29-го лихорадка усилилась (после кровопускания, и несмотря на это), августейшему больному (еще) три раза пускали кровь, после чего наступило некоторое облегчение (другие же отчеты ясно гласят: не наступило никакого облегчения), но следующая ночь была очень беспокойная и очень ослабила силы монарха (подумайте! ночь, а не 4 кровопускания, так ослабила монарха, и господин Лагузиус мог так ясно разобрать это); 1-го марта началась рвота с ужаснейшим сотрясением, так что он извергал все, что принимал (и невзирая на это, врачи покинули его, и ни один из них не присутствовал при его смерти, а один даже еще потом заявлял, что он вне опасности?). В половине 4-го часа пополудни он скончался во время рвоты в присутствии императрицы".

Ганеман приглашает врачей оправдать себя. Этот поступок Ганемана, конечно, был резок. Но с другой стороны, представьте себе, что в настоящее время произошел подобный болезненный случай со столь многозначительными последствиями: как бы восстали против таких врачей? А Ганеман ясно понимал весь вред их образа действий. Почему бы ему было не сделать того, что ныне совершили бы многие? Страха он не знал, а в познаниях на всех поприщах науки у него не было недостатка. Да кроме того, он выражал в этом случае всеобщее настроение.

Прежде чем лейб-медики последовали приглашению Ганемана, в том же журнале произошел спор между другими врачами. Лейб-медик Саксонского фюрста д-р Штёллер осуждает поведение Ганемана, называя таковое неловким, несправедливым, бесполезным и вызванным, быть может, желанием приобрести известность. Он рассказывает, что незадолго перед тем, во время пребывания императора в Пильнице, он воочию убедился в слабости и болезненности его, что он и высказывал тогда же, но восклицает: "Добрейший господин



1 l. с. № 103. 30 April

— 98 —

Ганеман, ведь именно потому-то и повторили кровопускание, что первое и второе не исполнили назначения". Он удостоверяет, что врачи оставили больного по желанию императрицы, чем и следует объяснить отсутствие их в момент смерти. В заключение он уверяет в своем беспристрастии, так как он знает господина Лагузиуса "по известным сочинениям его под фамилией (псевдонимом) Газенерль", а господина Ганемана "также по его хорошим сочинениям, особенно об отравлении мышьяком, и по сведениям, полученным мной о нем в Дрездене".

После этого (в журнале) появилось1 мнение некоего врача, который "за вcю свою более чем 30-летнюю практику ни разу не ссорился с товарищами, ни на стороне, ни у постели больных". Он сожалеет об этом споре между двумя врачами, "которые оба очень уважаемы за их литературную известность"... "Едва ли можно предполагать или думать, чтобы г. Ганеман имел намерение прославиться более, нежели это уже было в действительности. Г. Ганеман — столь высокоуважаемый врач, прославленный действительными заслугами, что ему, конечно, нет надобности добиваться уважения германской публики при помощи препирательств с г-ном Лагузиусом, который не более его знаменит". Он порицает личный характер нападок Ганемана, а не гласность, которая служит лишь к выяснению истины. "Что лейб-медики могут также ошибаться, этому достаточно доказательств дал баварский лейб-медик, а также и врачи Людовика ХIV, которые во время господствовавшего гриппа зарезали половину семейства короля кровопусканием". Он защищает кровопускания, но хотел бы, чтобы число их было ограничено двумя. "Кроме того, говорит он, не следует упускать из вида, что врачи старой Венской школы считают воспалительными такие лихорадки, которые могут быть лишь гастрическими, как очевидно было и с императором", хотя многие больные выздоравливают и без кровопускания. Автор упоминает об одном сочинении по этому предмету, некоего д-ра Ленгардта, которое незадолго до того было разобрано в



1 № 119. 18 Mai

— 99 —

"Вестнике" и к терапевтическим взглядам коего он сам склоняется. Последние заключаются в том, будто у императора в первых путях находились "воспалительные продукты", "гнилостная материя, находившаяся в брожении", "острота соков" и "испорченная желчь", и что эти вещества следовало бы энергически выгнать наружу, чем была бы сохранена жизнь. В случаях же упущения, воспаление всегда так быстро усиливается, что вырождается в антонов огонь. Из этого сочинения мы также узнаем, что за 21/2 часа до смерти врачи выразили самые успокоительные предсказания, так что даже сын, Франц II, удалился от постели больного. По сообщению Ленгардта, Лагузиус сидел спокойно за обеденным столом у одного вельможи, к которому был приглашен, когда получено было известие о смерти, вероятно приведшее его в сильное смущение.

Затем автор переходит вновь к статье Ганемана и говорит: "Между тем я не могу утверждать с д-ром Штеллером, чтобы вызов г-на Ганемана быль несправедлив, непристоен и безполезен".

"Его нельзя назвать несправедливым, так как в области учености всякий мыслящий человек имеет право смело произносить публично свое суждение по предметам его ведения. Г-н Ганеман — доктор и, что еще более значит, ученый человек, и в качестве такового точно так же может требовать объяснения от императорских лейб-медиков, как во время оное д-р Лютер, ссылаясь главным образом на свой докторский диплом, вызывал на спор римскую курию".

"Его нельзя назвать непристойным. По каждому предмету человеческого знания всякий сведующий человек может выражать свое мнение, если он не находит более политичным молчать. А этого не сделают следующие поколения, и если все нынешние врачи будут молчать, то потомство наверное спросит, почему император Леопольд умер так скоро? Какая была причина его смерти? Как лечили его болезнь? Почему же бы ученому, который имеет основание говорить, не сделать того же! Разве каждый понимающий дело, хладнокровный и беспристрастный на-



1 № 112. 10 Mai

— 100 —

-блюдатель без предрассудков не есть представитель или лучше сказать предвестник последующих поколений, то же, что для солнца — утренняя звезда?".

"Он не бесполезен, если вследствие этого убеждение в том, что:

1) слишком поспешный образ действий врачей есть обыкновенная причина быстрых и опасных переносов (Metastasen) болезней, и что

2) с другой стороны, вернейший критерий практического искусства и благоразумия, заключающийся в предвидении и предотвращении переносов болезни, более прежнего проникнет в сознание врачей. Он не бесполезен,

3) если при этом может быть лучше разъяснена разница между действительно воспалительными и сходными с ними лихорадками, и если последнее можно будет лечить скорее воздействием на первые пути, чем кровопусканием и собственно разрешающими средствами, и таким образом спасти иногда весьма драгоценную жизнь". "Воздействие на первые пути" было научным термином для вызывания рвоты и послабления на низ.

Между тем, 11 июня1 и лейб-медики заявили, что болезненное состояние было совсем не такое, каким представил его Ганеман "на основании сообщений несведущих журналистов" (Ганеман положил в основание своих нападок отчет д-ра Лагузиуса, лечившего императора). Затем (говорят они), медицинские познания Ганемана в значительной степени умаляются тем, "что он утверждает, будто никогда нельзя приступать ко второму кровопусканию, если первое не оказало облегчения". "Его Величество, в момент заболевания, не находился вовсе в состоянии истощения" (Штеллер же утверждает противоположное, так же, как и Ленгардт), "но, напротив, был в полных силах, чем и дана была возможность сильного воспаления, как в грудной, так и в брюшной полости, против которого главным образом сделаны были кровопускания. О плеврите и не думали, так как не было никакого кашля, но скорее приняли болезнь за ревматическую воспалительную лихорадку, которая в то время господствовала в Beнe. Рвота появилась уже



1 l. c. № 137

— 101 —

под конец, так как из вздутого живота не вышло посредством клистиров, ни ветров, ни чего-либо другого". К этому они прилагают следующий протокол вскрытия тела:

"...Nec thoracis cavitates vitio imnfunes erant, quippe pulmo dexter nimis flaccidus erat, et cavum pectoris sinistrum continuit serum extravasatum, semipurulentum ad Pfd. 1. Superior pulmonis lobus inflammatus. Pleura eo in loco, ubi dolor acutissimus sentiebatur, spondae membrana obtecta erat. Cor transversim sectum sanum erat attamen nimis flaccidum... Ex quibus... descriptis... pronum est concludere, acutissimam inflamationem optimum Monarcham inter paucos dies e medio sustulisse".

Таким образом, император погиб от воспаления грудной плевы с серозно-гнойным выпотом, а лучшие венские врачи определили болезнь, как "ревматическую воспалительную лихорадку". Даже вскрытие еще не навело их на верный путь; диагноз остался в смысле "весьма сильного воспаления" в грудной и брюшной полости. "Воспалительные явления", которые они нашли в брюшных внутренностях, для краткости здесь опущены. По-видимому, кишки не были вскрыты; о состоянии слизистой оболочки кишечного канала нам не сообщают ничего, несмотря на бывший хронически понос. В заключение говорится: "Лекарства, которые желает знать г. доктор, требующий объяснений, состояли из противовоспалительных, нитрозных средств и клистиров. Все направлено было к тому, чтобы противодействовать сильному воспалению, которое ясно обнаружилось впоследствии при вскрытии тела, как это видно из отчета о нем".

Наконец, обещают еще подробнейший отчет лейб-медика Лагузиуса.

Ганеман 14 июня (№ 140) объявил лейб-медикам:

1) Что их предварительный ответ, написанный с недостаточным для серьезного дела спокойствием духа, мало разъясняет дело.

2) Что господин фон Лагузиус должен в самом непродолжительном времени представить свой подробный, уже 10 недель ожидаемый отчет "об этой странной болезни". "Он при этом не воспротивится нашим просьбам и назовет своим невежественным современникам те важные авторитеты, согласно

— 102 —

которым можно приступать ко второму, третьему и четвертому кровопусканию, когда каждое из предыдущих не оказало облегчения. Он подарит нам историю болезни, которая по своей прагматической точности, наглядному изложению дела и безусловной правдивости будет проникнута духом Косского Асклепиада (Эскулапа)".

Курт Шпренгель1 называет это поведение Ганемана идеальным ("schwärmerisch"), не подвергая его иному осуждению. Он считает самозащиту лейб-медиков "весьма неудовлетворительной" и удостоверяет, что обещанная подробная история болезни не появлялась.

Что Ганеман не имел намерения умалять своих противников, ясно из того факта, что он в 1791 г. защищал2 Штерка против других врачей, и выставляет его как одного из величайших врачей, у которого нужно, однако, уметь отличать в его взглядах истинное от ложного. То же самое он сделал и в журнале Гуфеланда (1806. 3 St. 49), где он объявляет его достойным памятника.


В 1805 году Ганеман делает следующее заявление3: "Если исключить то, что сделали несколько выдающихся мужей, Конрад Гезнер (Conrad Gesner), Штёрк (Störck), Кёллен (Cullen), Александер (Alexander), Косте (Coste) и Виллемет (Willemet), тем, что применяли в известных болезнях или испытывали на здоровом организме простые лекарства одни, без всякой примеси, то все остальное, исходящее от врачей, есть исключительно только одно личное мнение, заблуждение и обман".

В 1808 г. он метко и строго критикует состояние современной лечебной науки4, обсуждая разные способы лечения, употребляемые старыми и молодыми практикующими врачами: "Способ лечения большинства болезней посредством очищения желудка и кишечного канала; способ лечения, направляю-


1 Kritische Uebersicht des Zustandes der Arzneykunde im letzten Jahrzehend. Halle, 1801. S. 309
2 Uebers. von Monro II. S. 324
3 Aesculap auf der Wagschale Stapf. l. с. II. S. 267
4 Ueber den jetzigen Mangel aussereuropäischer Arzneien. Allgem. Anz. d. D. № 207 Stapf I. 39 u f.

— 103 —

-щий свои целебные средства против предполагаемой остроты и нечистоты в крови и в остальных соках, против ракообразной, рахитической, золотушной, ломотной, лишайной и цинготной остроты; способ лечения, при котором предполагается в большинстве болезней какое-либо основное заболевание, как прорезывание зубов, недостатки в желчных отправлениях, геморрой, инфаркт, засорение в брыжейных железах или глисты, и согласно этому применяются лекарства; способ лечения, при котором воображают, что болезни заключаются только в слабости, и что следует лишь вновь и вновь возбуждать (что они называют также укреплять); способ лечения, при котором больное тело рассматривается лишь как химически разложенная масса, которая химическими же (азотистыми, кислородными, водородными) средствами может быть вновь приведена в надлежащий состав; еще способ лечения, при котором за основную причину болезней считают исключительно слизь; еще другой, при котором находят необходимость противодействовать лишь сгущению соков, или же только кислоте, или же только гниению и т. д.".

"Представьте себе после этого, в каком затруднении должен находиться врач у кровати больного относительно того, следовать ли ему тому или другому методу, в каком безвыходном положении он должен очутиться, если ни тот, ни другой способ лечения не имеют успеха; как он тогда, побуждаемый то одним, то другим соображением, то бывает принужден прописывать один или другой рецепт, то отставлять его и вновь назначать иное лекарство; и так как, обыкновенно, ни одно из них не подходит к данному случаю, то он (насильно) добивается большими приемами самых сильных и дорогих лекарств достигнуть того, чего не умеет с легкостью вылечить малыми и редкими приемами простого, но верного лекарства".

В том же 1808 году он говорит в своем сочинении "О достоинствах спекулятивных лекарственных систем1 ("Ueber den Werth der speculativen Arzneisysteme"): "...Перехожу к патологии, в которой та же страсть к системе, вскружившая головы метафизическим физиологам, произвела подобное же



1 Allg. Anz. d. D. Stapf l. c. I, 64

— 104 —

вырождение, заключающееся в том, чтобы докапываться самой сущности болезней или того, вследствие чего болезни организма являются таковыми. Они называли это ближайшей внутренней причиной".

"...Когда же после интермедий, в виде нескольких меньших и больших систем — механического возникновения болезней, происхождения их от внутренней формы частей тела, от судорог и паралича, солидарной и нервной патологии1, химизма и т.д., возникла и продержалась то более, то менее хитро в течение многих веков гуморальная патология (патология испорченных соков) — это ходячее заблуждение, приходившееся по сердцу особливо простому народу, представлявшее больное тело сосудом, преисполненным разного рода нечистот и острот с греческими названиями, которые будто бы производят то застои и изменения в жидких и твердых частях, то гниение, то лихорадку, одним словом все, на что жаловался больной, и против которых, возражал себе, возможно бороться посредством подслащивающих, разжидительных, кровочистительных, разбивающих, сгущающих, прохладительных и слабительных средств, — после всего этого явился прорицатель Браун (Brown), который, как бы узревши тайну природы, выступил с изумительной дерзостью, признавал лишь одну основную силу жизни (возбуждаемость) и допускал, что она в болезнях только количественно увеличивается или уменьшается, накапливается и истощается, пренебрегал всякой другой причиной болезней и советовал судить о страданиях тела исключительно с точки зрения слабости или избытка сил. Он вызвал одобрение со стороны всего германского врачебного мира, который этим доказал, что прежние медицинские понятия никогда не внушали врачам убеждения в их справедливости и не доставляли им удовлетворения, а только смутно и неопределенно носились в их воображении. Они (врачи) с жадностью ухватились за эту односторонность, которую им сумели представить, как простоту".

"…И в чем же, собственно, состояла его односторонняя



1 Под нервной патологией, как известно, в то время разумели учение, согласно которому болезнь считалась реакцией нервной системы на необычные раздражения.

— 105 —

возбуждаемость? Мог ли он дать ей определенное, удобопонятное содержание? Не обманывал ли он нас набором слов, не имевших ясного смысла? Не вовлекал ли он нас в способ врачевания больных, который, будучи подходящим, лишь в редких случаях, да и там только отчасти, в большинстве остальных (случаев) должен был иметь последствием ухудшения или скорую смерть?".

Но Ганеман не был слеп по отношению к заслугам других. Он доказывает это относительно Броуна в своем прекрасном сочинении "Увещание о 3-х употребительных способах лечения" ("Monita über die 3 gangbaren Kurarten". [In Нufelands Journal]): "Однако будь справедлив! Когда Ты видишь, как исчезает лучезарный венец, который должен был окружать, как ореол божества, этого оригинального человека; когда гигант, хотевший без пользы нагромоздить Пелион на Оссу, совершенно незаметно спускается из сонма героев; когда Ты видишь, что рушился его колоссальный замысел, состоявший в том, чтобы в царстве Эскулапа повернуть все вверх дном, и что несметное число индивидуальных болезней не могут быть ни объяснены двумя-тремя причинами, ни, что то же самое, пересозданы в 2 или 3 одинаковые болезни, отличающиеся лишь по своей степени, ни, наконец, по многоразличности своей, не могут быть исцелены двумя-тремя возбуждающими или невозбуждающими средствами; когда Ты переносишь в область сказок всю эту разукрашенную эксцентричность, то не забудь отдать ему справедливость в том, что он мощным кулаком уничтожил толпу врачей-специалистов по части кровопускания, очищения соков и опорожнения кала, которые при помощи ланцета, тепловатых напитков, голодной диеты, рвотных слабительных и необъяснимых, разбивающих средств угрожали гибелью нашему поколению или, по меньшей мере, разрушению организма и приведением его к необходимости постоянно пользоваться латинской кухней; что он низвел до трех процентов число болезней, подлежащих противовоспалительному лечению, что он точнее определил влияние на наше здоровье так называемых 6-ти неестественных причин, доказал несостоятельность воображаемых преимуществ растительной пищи перед мясной по отношен-

— 106 —

к здоровью человека, что он возвел целесообразный образ жизни на степень лечебного средства и что он вновь заговорил об исконной разнице между болезнями, происходящими от недостатка и избытка раздражимости и, вообще, не дурно разъяснил разницу в способе врачевания их".

"Это может помирить нас с его тенью".

Мало кто, а быть может, даже ни один из врачей в то время не понимал дела так хорошо, как Ганеман; собственно его мощному кулаку только удалось уничтожить "толпу кровопускателей".

Наш автор продолжает свою критику так: "Трансцендентальная школа отвергла теперь мнение о единичной основной силе жизни. Явилась теория дуализма. Тут натуральные философы стали дразнить нас. Явилось множество таких прорицателей; каждый открывал новый взгляд на вещи, каждый преследовал особую систему; общей у них всех была только особая душевная болезнь, состоявшая в том, что они не только хотели посредством внутреннего самонаблюдения дать ясный отчет об априорной сущности и всей природы вещей, но даже считали самих себя творцами всего существующего и думали по своему создать все из самих себя. Все, что они говорили о жизни вообще и о природе человека, было, как и все их идеи, так непонятно и вычурно, что не имело никакого ясного смысла. Человеческий язык, способный выражать лишь чувственные ощущения и понятия, непосредственно из них вытекающие… отказывался передавать их мечтательный бред, их αρρητα и поэтические видения; поэтому они искажали его новоизобретенными громкими словами, заоблачными оборотами речи и неслыханными эксцентричными фразами без смысла, и так запутывались в эксцентричных тонкостях, что затрудняешься, писать ли сатиру на такое злоупотребление напряжением ума, или элегию на неудачу его. Натуральной философии обязаны мы взбалмошностью и расстройством умов массы молодых врачей. Кроме того, ее сомнение было еще слишком непомерно для того, чтобы она стала много заниматься изучением болезней и их врачевания. Сама она еще вся живет в формированном оживотворении материи и в со-

— 107 —

-зидании и устройстве вселенной и миниатюрного человека по образцу последней, сообразно восторженным мечтам".

Изложив затем еще учение о чувствительности, раздражимости и воспроизводительности, происшедшее из натуральной философии, и охарактеризовав его как игру пустыми словами, он продолжает: "Как трудно сквозь все эти бесплодные априорности добиться в каждом отдельном случае верного понимания болезней, чтобы таким образом найти для каждого из них подходящее лекарство, что должно быть единственной задачей спасительной врачебной науки. Как оправдать перед здравым человеческим рассудком намерение поставить первым условием искусства для практикующего врача эти теоретические измышления, которые ей ни в каком случае нельзя сделать конкретными и применимыми".

В упомянутой выше статье он критикует также и фармакологию его времени: "И откуда же учения о лечебных средствах почерпнули эти сведения? Не из непосредственного же откровения? Поистине надо предполагать, что они получили их прямо через вдохновение свыше, так как эти сведения не могут быть результатом практики врачей, которые, как известно, считают ниже своего достоинства предписывать против какой-либо болезни лишь одно отдельное простое лечебное вещество без всякой примеси и скорее дадут умереть больным, скорее оставить на веки лечебную науку в неведении, чем откажутся от своего права ученых предписывать искусно составленные формулы".

"Большинство выставляемых достоинств простых лекарств первоначально проявлялось лишь в практике домашних средств, и речь о них заведена была простым народом или людьми несведущими... Эти голые данные собраны весьма недавно, поверхностно и беспорядочно, пополам с суеверием и догадками, старыми составителями лечебных травников: Маттиоли (Matthioli), Табернемонтан (Tabernamontan), Гезнер (Gesner), Фукс (Fuchs), Лонисер (Lonicer), Рей (Ray), Турнефор (Thurnefort), Бок (Восk), Лобель (Lobel), Турнейссер (Thurneisser), Kлузиус (Clusius), Боген (Bauhin) и т.д., в связи с тем, что по этому предмету набрано было в том же духе и из неизвестных источников

— 108 —

Диоскоридом; и этими-то не выдерживающими критики сведениями наполнили нашу мнимоученую фармакологию; каждая списывала с другой, вплоть до нашего времени. Вот каково было ее происхождение (не очень-то заслуживающее доверия)".

"Немногие книги, которые составляют в этом отношении исключение (Бергиус и Куллен), тем беднее в указаниях лекарственных свойств: от них узнаешь мало положительного, так как они большей частью, особенно второй, выпускали (все) шаткое и неопределенное".

Подобные суждения об аллопатической фармакологии впоследствии можно во множестве найти в литературе; ими можно бы наполнить целую книгу. Но во времена Ганемана это было делом неслыханным или "наглостью", как уверяли аллопаты. Со времени Парацельса ни один врач не осмеливался доказывать с такой прямотой и таким мужеством всю негодность образа действий тогдашних врачей.

"Надо же когда-нибудь громко и публично высказать это, — писал он в одной анонимной статье1 в 1808 году, после того, что он уже в течение 20 лет обращал внимание своих сотоварищей на недостатки врачебной науки, — и да будет заявлено открыто и во всеуслышание: наша лечебная наука нуждается в коренном преобразовании с головы до ног. Делается то, чего не должно бы быть, а то, что всего существеннее, упускается совершенно из виду. Зло это стало настолько опасным, что благонамеренная мягкость Иоганна Гусса не поможет делу, но необходимо, чтобы пламенная энергия второго Мартина Лютера, несокрушимого, как скала, извела окончательно всю старую закваску".

"Ни одна наука, ни одно искусство, даже ни одно ремесло не ушло так мало вперед со своим веком, и ни одна наука не закоснела настолько в своем прежнем несовершенстве, как врачебная наука".

"Следовали то одной, то другой моде, то одному, то другому учению, и если новейшее казалось непригодным, возвращались к старому (уже прежде заброшенному). Лечили всегда не на осно-



1 Allg. Anz. d. D. № 207

— 109 —

-вании выработанных правил, а по личным взглядам, из коих каждый был тем хитрее и ученее, чем менее он был пригоден, так что мы ныне дошли до того, что хотя имеем злосчастную возможность безнадежно выбирать себе один из методов, которые почти все одинаково бессильны, но не имеем никакого определенного руководства для своих действий, никаких твердых правил лечения, которые были бы признаны наилучшими. Каждый поступает так, как преподает его школа и как указывает ему воображение, и каждый находит в неисчислимом запасе разных мнений представителей, на которых он может сослаться".

В заключении своего сочинения "О достоинствах спекулятивных лекарственных систем" он восклицает: "Вот истинное, но ужасающее состояние прежнего врачебного искусства, которое при обманчивом обещании блага и здоровья подтачивает жизнь многих земных жителей. О, если бы мне посчастливилось указать лучшей части врачей, сочувствующей страданиям наших братьев и жаждущей возможности помочь им, более ясные принципы, ведущие прямо к цели!"

Испытание лекарств на здоровых организмах

Не подлежит сомнению, что искони века производились испытания лекарств на здоровом теле. "Но, — говорит Ганеман1, — со времен Диоскорида во всех materiis medicis (фармакологиях), вплоть до новейших сочинений этого рода, почти ничего не говорится об отдельных лекарствах, о том, каково их специальное, существенное действие, и кроме указаний на предполагаемую пользу их против того или другого патологического названия болезни, упомянуто лишь: содействуют ли они отделению мочи, испарине, выхаркиванию мокроты или месячному очищению, и особливо, производят ли они очищение желудка через пищепроводный или кишечный канал верхом или низом, так как практикующие врачи издавна помышляли преимущественно о выделении извест-



1 "Органон", 1833, стр. 18

— 110 —

-ного материального болезненного вещества и разных острот, которые, как предполагалось, лежали в основании болезней".

В этом отношении, как указывает Ганеман, было мало исключений, каковы: Конрад Гезнер, Штёрк, Куллен, Александер, Косте и Виллемет. О Галлере Ганеман также отзывается с похвалой по поводу его предложения исследовать силу лекарств посредством испытания их на человеческом организме. Но и эти лица испытывали лишь вразбивку; ни один из них не приступал к делу систематически.

Ганеман первый обратил это испытание в метод.

Мы видим, что уже в 1790 году Ганеман делал опыты с лекарствами на своем собственном теле. В 1796 году он пишет в "Журнале Гуфеланда"1, что отыскивание специфических средств2 есть самая желательная и похвальная задача, но жалуется на полный недостаток каких-либо данных для их нахождения, ненадежным путеводителем к чему пока служил только опыт. "Нам остается только одно — испытать лекарства, подлежащие исследованию, на собственном теле. Эту необходимость сознавали во все времена, но обыкновенно вступали на ложный путь, применяя их, как выше упомянуто, лишь эмпирически и наугад прямо к болезням". Таким путем, разъясняет он далее, особенно при многосоставных смесях, не могло быть собрано много достоверных указаний опыта.

"Истинный врач, которому дорого усовершенствование его искусства, должен руководствоваться относительно лекарств лишь двумя данными:

Во-первых: какое действие производит каждое из лекарств само по себе, в том и другом приеме, на здоровое человеческое тело.


1 II St. 3 S. 465 f.
2 Мы тут должны вперед заметить, что слово "специфический" в гомеопатии имеет другое значение, чем у аллопатических терапевтов. Последние разумеют под специфическими средствами такие, которые направлены против определенной болезни. Таким образом, хинин у них специфическое лекарство против перемежающейся лихорадки, меркурий — против сифилиса и т. д. Врач, который ищет одного средства для определенной формы болезни, впадает в рутину. Гомеопаты называют специфическими такие средства, которые могут при известных условиях иметь влияние на определенные органы и ткани, и лишь на эти, а не на другие.

— 111 —

Во-вторых: чему научают нас наблюдения над его действием при той и другой простой и сложной болезни".

Он рекомендует для исследования действия лекарств на здоровом теле самоиспытание и изучение истории отравлений. "Полное собрание сведений по этому предмету, с заметками о степени доверия, заслуживаемого лицами, сообщившими таковые, было бы, если я не очень ошибаюсь, сводом основных законов лекарствоведения, ее священной книгой откровений...".

Он усердно трудился над испытанием лекарств на самом себе и на других лицах, предоставлявших себя в его распоряжение, над собиранием историй отравлений и над сопоставлением добытых выводов в учении о лечебных средствах, которое было бы свободно от всяких предположений и опиралось бы исключительно на опыт.

Его стремления были направлены к тому, чтобы положить основание физиологической фармакологии.

Первая попытка его в этом отношении была озаглавлена "Fragmenta de viribus medicamentorum positivis", Lipsiae 1805, и в этом сочинении он расположил в систематическом порядке результаты своих испытаний и исследований. Сам он говорит о них в предисловии: "Nemo mе melius novit, quam manca sint et tennia". Между тем, достаточно самого поверхностного взгляда на этот сборник, чтобы убедиться, с каким трудолюбием и искренностью убеждений он работал над ним. Книга эта состоит из 2 частей, из коих первая обнимает 269 страниц, а вторая, включающая в себе оглавление первой, 470. Исследованные здесь лекарства, действие коих он частью испытал на самом себе, а частью вывел из других токсикологических наблюдений, по порядку суть следующие: Aconitum Napellus, Tinctura acris ("Causticum" Ганемана), Arnica, Belladonna, Camphora, Lytta vesicatoria (Cantharides), Capsicum annuum, Chamomilla, China, Cocculus, Сuprum vitriolatum, Digitalis, Hyoscyamus, Ignatia, Ipecacuanha, Ledum palustre, Helleborus niger, Mezereum, Nux vomica, Opium, Pulsatilla, Rheum, Stramonium, Valeriana, Veratrum album.

В том же 1805 году он говорит в своей "Опытной

— 112 —

медицине": "Вещества, называемые лекарствами, суть противоестественные возбуждения, способные лишь видоизменять наше здоровое тело, нарушать жизнь и отправления органов и производить неприятные ощущения, одним словом, делать здорового больным".

"Нет лекарства, которое не имело бы такого влияния, а если оно не имеет его, оно не есть лечебное средство, без всякого исключения".

Поэтому он требует самого точного испытания лекарства на здоровом человеческом теле для узнания его силы.

В следующем 1806 году Ганеман вновь в подробной статье в "Журнале Гуфеланда" ратует за испытание лекарств и точное индивидуализирование1.

Спустя два года, в 1808 г., он в статье "О суррогатах иноземных лекарств и об указанных недавно медицинским факультетом в Вене степенях излишества последних" (Ueber die Surrogate ausländischer Arzneien u. über die jüngst von der medic. Fakultät in Wien angegebenen Ueberflüssigkeitsgrade der letzteren), рекомендует2 следующее: "Преподавайте врачам лишь принципы, имеющие всеобщее применение, по которым можно с достоверностью распознавать и испытывать силу лекарств, для чего каждое из них безусловно пригодно и подходит, к каким болезненным формам каждое исключительно пристало и в каком именно приеме… Но мы еще далеко не дошли до этого; ещё нет таких общепризнанных принципов, согласно которым можно было бы неизменно вперед определять лечебную силу лекарств, еще не примененных, с целью врачевания, у постели больного, не пропустив их предварительно по долгому, весьма редко убедительному и вредному для общего блага пути "пробования их наугад у постели больного!". Этот темный, мало или ничего не доказывающий путь ab effectu in morbis еще имеет и ту бесчеловечную непростительную сторону, что состояние пациента во время болезни, и так уже весьма раздражительного под влиянием стольких неумелых испытаний, легко может


1 Ueber Chinasurrogate St. 4 S. 27
2 Во "Всеобщ. указателе германцев" (Allg. Anz. d. D. № 237 St. l.c. I 52)

— 113 —

ухудшено и он даже может сделаться добычей смерти, особенно в виду установившегося ныне способа прописывания больших приемов сильных лекарств".

"Пока в государстве признается не тот лучший способ, а лишь последний, с самого начала оказавшийся непригодным и неудовлетворительным, до тех пор не прекратится противоречие во мнениях врачей о целебных силах лекарств". В то время именно произошел один из подобных случаев разногласия между врачами: Венский медицинский факультет объявил каскарильную кору совершенно излишней1, тогда как известный профессор Геккер (Несkеr) в Берлине, в № 221 "Всеобщего вестника германцев" утверждал, что "каскариль по лечебной силе против перемежающейся лихорадки не только можно приравнять к хинной коре, но даже следует предпочесть последней". Ганеман разъяснил, что это заявление ничем не доказано, так как Геккер никогда не применял каскарили без примеси, а еще менее указал, при какой форме перемежающейся лихорадки она применялась.

"Similia Similibus".

Для изучения "того лучшего пути" необходимо вернуться к предшествующим годам. В "Руководстве для хирургов по венерическим болезням", 1789 г., Ганеман говорит об образе действия ртути, которое он сводит на свойственное ей противораздражение, производимое ею в теле, и которое он описывает в стадии наибольшего развития и назвал "меркуриальной лихорадкой". Этим уже он отделился от общего направления


1 Вследствие континентальной блокады наступил ощутительный недостаток внеевропейских лекарств, особенно ввиду употребления неумеренных приемов лекарств. Особенно чувствителен для врачей был недостаток хинной коры, взамен которой предлагалась масса суррогатов, большей частью сложные смеси из горький средств. (Ганеман неоднократно заявлял, что по понятиям его товарищей не существует суррогатов, и рекомендовал в 1808 году как лучшее средство в беде внимательно следить за тем, где необходимо это лекарство; тогда не будет надобности в столь больших приемах). От недостатка в других аптекарских припасах также возникали затруднения, которые Венский медицинский факультет старался устранить тем, что во "Всеобщем вестнике германцев", 1808 г., № 305, объявил совершенно излишними многие иноземные лекарства, как-то: перуанский и кoпайский бальзамы, цину, колоквинт, сассапариль, сенегу, тамаринда и т.д.

— 114 —

которое объясняло, что целебная сила меркурия заключается в выделении "миазма" посредством истечения слюны, пота, поноса и усиленного отделения мочи. Ганеман для уничтожения сифилиса считал необходимым произвести эту "меркуриальную лихорадку".

В следующем, 1790 году, Ганеман переводил "Materia medica" Куллена (Cullen). Куллен объяснял (II. 108) целебность хины при перемежающейся лихорадке ее "укрепляющим действием на желудок" и прибавляет, что он "ни в одном сочинении не нашел ничего, что внушило бы ему сомнения относительно истины этого положения". Ганеман в примечании отверг это объяснение и прибавил: "Однако примите в соображение следующее: вещества, которые вызывают известное подобие лихорадки (очень крепкий кофе, перец, арника, игнация, мышьяк) унимают типичную перемежающуюся лихорадку. Я ради опыта принимал несколько дней, по два раза в день, каждый раз по 4 квента (т. е. по 15 грамм — А.) хорошей хины; сначала у меня холодели ноги, концы пальцев и т. д., я делался слабым и сонным, затем у меня начинало биться сердце, пульс делался твердым и скорым; появлялось невыносимое чувство беспокойства, дрожь (но без озноба), расслабление во всех членах, потом стук в голове, краснота щек, жажда; одним словом, один за другим все обычные у меня симптомы перемежающейся лихорадки" (Ганеман в Эрлангене страдал перемежающейся лихорадкой. Монро II. 396), но без настоящего лихорадочного озноба. Все обычные у меня в перемежающейся лихорадке, особенно характеристичные симптомы, как-то: притупление чувств, известный род одервенения во всех суставах, особенно же глухое неприятное ощущение, которое по-видимому сосредотачивается в надкостной плеве, по всем костям тела, — все были налицо. Этот пароксизм продолжался каждый раз по 2, по 3 часа и возобновлялся, когда я повторял прием хины, но не иначе. Я прекратил лекарство и выздоровел".

На стр. 115 он упоминает, что для исцеления известного вида перемежающейся лихорадки следует посредством ипекакуаны (Ipecacuanha) вызывать известный род искусственной лихорадки.

— 115 —

В 1791 году вышел перевод книги Монро (в 1794 г. вторым неизмененным изданием). Тут также он выражал мнение о том (II. 333), что "при изнурительной лихорадке, происходящей от неизвестной причины, когда жизненная сила сама по себе слишком бездеятельна, следует вызывать новую, укрепляющую, полезную лихорадку".

В главе о "хинной коре" он вновь восстал против "укрепляющей силы" её, как причины её противолихорадочного свойства (II. 378). "Если же принять мое мнение, более подробно изложенное в примечании к Materia medica Куллена, что хинная кора, кроме своей укрепляющей силы, преимущественно преодолевает и заглушает перемежающуюся лихорадку посредством возбуждения собственной, кратковременной лихорадки, то будет не трудно объяснить этот парадокс. Все другие вещества, вызывающие противовозбуждение и искусственную лихорадку, если даны незадолго перед припадком, так же точно специфически прекращают перемежающуюся лихорадку; но только, с другой стороны, их не всегда можно употреблять с одинаковой уверенностью".

"Similia Similibus" еще не произносится; он даже говорит (II. 181) о том, что болезни, происходящие от ртути, имеют сходство с венерическими, не делая из этого полезного вывода. Он задался мыслью поддерживать путем лекарственного раздражения, производимою непосредственно на больные части, присущее последним стремление к исцелению; тогда как его сотоварищи стремились прекращать застои, изгонять остроты и дурные соки, освобождать органы от "болезненно выработанной и в избытке накопившейся воспалительной крови", устранять малокровие, отвлекать на здоровые части (тела), видоизменять, укреплять, вязать, крепить и т.д.

О Simile, как целебном правиле, вообще, он упоминает в первый раз в 1796 г. в известной статье, помещенной в журнале Гуфеланда, "Опыт нового принципа для открытия целебных свойств лекарственных веществ" (Versuch über ein neues Princip zur Auffindung der Heilkräfte der Arzneisubstanzen"). Первоначально он говорит о разных путях, посредством которых практическая медицина стремилась противодействовать

— 116 —

патологическим изменениям тела. "Первый путь, состоявший в устранении или уничтожении основных причин болезней, был самым лучшим из доступных ей. Все помышления лучших врачей во все века стремились к этой цели, более всего подобающей достоинству науки". Далее он называет этот способ действительно стоящим выше всякой критики, хотя средства к тому не всегда были самыми целесообразными. "На этот раз я оставляю в стороне этот царственный путь, так как я в настоящее время занят двумя другими способами применения лекарств".

После этого автор рассматривает лекарства, действующие согласно принципу contraria contrariis, например, слабительное против запора, кровопускание, холод и селитра против воспалений, щелочи против кислот в желудке, опиум против невралгий. "В острых болезнях, которые большей частью побеждаются самой природой, когда мы только устраняем, хотя бы на несколько дней, препятствие к выздоровлению… такие применения лекарств верны, целесообразны, достаточны" (позже, в "Органоне", Ганеман совершенно отверг подобные применения лекарств, за немногим исключением, даже при острых болезнях), "пока мы не имеем еще упомянутого выше философского камня (понимания основной причины каждой болезни и её устранения) или не знаем быстродействующего специфического средства".

В хронических болезнях, способ лечения согласно contraria contrariis, по мнению Ганемана, непригоден, и опасно лечить запор слабительными средствами, приливы крови у истерических, кахектических и ипохондрических людей кровопусканием, кислую отрыжку щелочами и хронические боли опиумом. "И если бы даже бóльшая часть моих современников-врачей еще придерживалась этого метода, я все же не побоюсь назвать его паллиативным, вредным и пагубным".

"Прошу моих сотоварищей оставить этот способ (contraria contrariis) в болезнях хронических и даже в острых болезнях, когда они начинают уже принимать хронический характер. Это неверный, ложный путь, идущий через темный лес и прекращающийся на краю пропасти. Гордый эмпирик принимает его за торную большую дорогу и чванится жалкой властью приносить

—117 —

облегчение на несколько часов, мало заботясь о том, не пускает ли болезнь под этим покровом более глубокие корни".

"Но мне не приходится здесь быть одному в качестве предостерегателя. Лучшие, более компетентные и добросовестные врачи в хронических болезнях иногда прибегали (по третьему способу) к средствам, которые должны были не скрывать симптомов, но уничтожать болезнь в ее основании, одним словом, к специфическими средствам".

"Но кто указывал им дорогу, какие причины побуждали их пробовать такие средства? К сожалению, только случайности из эмпирической азартной игры, из практики домашних средств, нечаянности, при которых эти вещества неожиданно оказывались благотворными в той или другой болезни, часто лишь в особых незаметных комбинациях, которые, быть может, никогда не повторятся, иногда в простых, обыкновенных болезнях".

"Конечно, было бы жаль, если бы только случай и эмпирическое à propos могли руководить нами при отыскивании и применении настоящих целебных средств против хронических болезней, которые, несомненно, составляют бóльшую долю человеческих страданий".

"Чтобы узнать действие лечебных средств, для приспособления их к страданиям тела, следовало бы как можно менее полагаться на случай, но приниматься за дело насколько возможно рационально и обдуманно". Далее он требует, как выше упомянуто, испытания лекарств на здоровых организмах. Только таким образом "можно преднамеренно открывать истинные свойства, настоящее действие лекарственных веществ и предусматривать, к каким болезням их можно успешно и с уверенностью применять".

"Но так как и тогда еще может оказаться недостаток в одном ключе, то в этом случае не буду ли я так счастлив восполнить пробелы в медицине и содействовать ее усовершенствованию изложением того принципа, которым можно было бы руководствоваться для отыскивания и применения на известных основаниях против каждой, преимущественно хронической болезни, из всего доныне известного (а также и еще неизвестного)

— 118 —

лекарственного арсенала подходящего специфического средства1. Оно заключается приблизительно в следующем:

Всякое сильнодействующее лекарственное средство возбуждает в человеческом теле известный род особой болезни, тем более своеобразной, особенной и интенсивной, чем сильнее действует лекарство2.

Подражайте природе, которая иногда излечивает одну хроническую болезнь посредством другой, присоединяющейся к первой, и применяйте в болезни, подлежащей лечению (преимущественно хронической), то лекарственное средство, которое способно вызвать другую, по возможности сходную, искусственную болезнь, и первая будет излечена; Similia Similibus.

Необходимо лишь подробно знать с одной стороны болезни человеческого тела с их существенным характером и случайностями, а с другой — чистое действие лекарственных средств, т.е. существенный характер обыкновенно ими вызываемой специфической искусственной болезни, равно как и случайные симптомы, происходящие от различия приема, формы и т. д., и тогда будет возможно вылечивать самые трудные болезни, при условии выбора для данной естественной болезни такого средства, которое производило бы по возможности сходную искусственную болезнь.

Этот тезис, признаюсь, имеет в такой мере внешний вид бесполезной аналитической формулы, что поспешу разъяснить его синтетически".

Прежде чем перейти к этим объяснениям, он делает еще несколько замечаний об образе действия лекарств: "Большая часть лекарств производит более одного действия, а именно, одно непосредственное первоначальное, которое понемногу переводит во вторичное (которое я называю косвенным последствием).


1 "В настоящем сочинении я имею главным образом дело с отыскиванием постоянно действующих специфических лечебных средств против преимущественно хронических болезней. Я здесь оставляю в стороне те лечебные средства, против острых болезней, уничтожающих основную причину (таковых) и действующее временно, которые в некоторых случаях получают название паллиативов". Прим. Ганемана.
2 "Самые сильнодействующие лекарства, вызывающие специфическую болезнь, а следовательно и сами целебные, неспециалисты называют ядами". Прим. Ганемана.

— 119 —

Последнее действие обыкновенно заключается в состоянии, прямо противоположном первому. Так действует бóльшая часть растительных веществ".

"Лишь немногие лекарства составляют исключение в этом отношении и беспрерывно, но однообразно продолжают свое первоначальное действие, однако в постоянно уменьшающейся степени, до тех пор, пока, наконец, уже вовсе не ощущается более такового и когда восстановлено будет естественное состояние тела. К этому роду относятся металлические (и другие минеральные?) лекарства, как, например, мышьяк, ртуть, свинец".

"Подберите к хронической болезни лечебное средство, которое по своему непосредственному главному действию весьма сходно с нею; прямым последствием этого будет, иногда, именно, то самое состояние тела, которого вы старались достигнуть".

"Паллиативные средства, вероятно, именно тем так сильно вредят в хронических болезнях и делают их более упорными, что после своего первого действия, противоположного симптомам (болезни), оставляют последствие, схожее с главной болезнью".

"Пояснение" его лечебного принципа "посредством примеров" проводится через целую массу лекарственных средств. При этом Ганеман делает большую ошибку, самую крупную из всех, которые он мог сделать в этом случае. Он слишком рано покидает индуктивный способ и относительно многих лекарств принимает за аксиому то, что он должен был бы еще доказать. Много раз вместо доказательств приводятся гипотезы, тогда как опять иные примеры весьма недостаточны. Если бы он приводил только неопровержимые доводы, как он сделал это относительно белладонны, меркурия, мышьяка, аконита, veratrum album, ipecacuanha, rhus, и пропустил бы весь сомнительный материал, он оказал бы своему делу большую услугу.

Приведем здесь in nuce некоторые из доказательств Ганемана. При этом, однако, не следует забывать, что он был чадом своего века и не мог иметь наших нынешних познаний.

Белладонна (Belladonna) вызывает бешенство и конвульсии, и она при известных обстоятельствах действует против бешен-

— 120 —

-cтва и падучей болезни. "Сильное свойство ее парализовать зрительные нервы придает ей, как сходно действующему средству, важное значение при амаврозе (темной воде), относительно чего ему самому известны факты успеха".

Она производит известного рода бессонницу и излечивает таковую. Бешеная вишня оказывалась полезной при апоплексическом ударе и производит подобные состояния.

Hyoscyamus причиняет и излечивает известный род сумасшествия.

Он производит конвульсии и именно поэтому полезен при падучей болезни. По подобной же причине он при известных обстоятельствах излечивает хроническую бессонницу.

Меркурий производит разъедающие язвы и костоеду; "опыт увенчал это специфическое средство".

Мышьяк, по собственному опыту Ганемана, весьма способен возбуждать лихорадочный озноб и ежедневно повторяющийся, постепенно слабеющий лихорадочный пароксизм. Поэтому он служит целебным средством от перемежающейся лихорадки. По поводу этого Гуфеланд говорит в примечании: "Я тут должен признаться, невзирая на все мое уважение к г. автору, что не могу еще согласиться на употребление мышьяка внутрь, особенно при перемежающихся лихорадках".

Мышьяк часто производит хронические накожные сыпи и исцеляет их при известных обстоятельствах.

Rhus производит рожистые воспаления кожи и может излечить таковые.

Rheum производит понос и в известных случаях излечивает его.

Всякий врач, который приступает без пристрастия к изучению сочинений Ганемана, должен прийти к тому убеждению, что он при своих, правда, крупных ошибках, честно старался в страшном хаосе предположений, взглядов, теоретических спекуляций, при сбивающем разнообразии указаний опыта дать медицине прочное основание на почве естественных наук.

По отдельным заметкам, сделанным Ганеманом в последние годы, видно, что он втихомолку продолжал исследования по начатому пути и беспрерывно занимался созиданием терапии

— 121 —

на основании своих принципов. В 1799 году он в своем "Аптекарском словаре" (в котором он рассеял замечания о действиях некоторых лекарств), упоминает при слове "Sabina" о том, что листья этого растения и масло из него могут вызывать кровотечения, особенно из матки и при известных обстоятельствах успешно применяются против подобных поражений. Относительно Hyoscyamus он также замечает, что явления при отравлении таковым имеют большое сходство с болезнями, которые могут быть излечены им. В следующем году он на основании своего лечебного принципа рекомендует белладонну против скарлатины.

В 1805 году появилась его "Опытная медицина" ("Heilkunde der Erfahrung"). В ней Ганеман развивает следующий ход мыслей:

"Каждая болезнь имеет основанием особенного рода противоестественное раздражение, нарушающее отправления и нормальное состояние наших органов".

Этот главный тезис он основывает на двух "опытных положениях":

"Первое опытное положение:

Когда два противоестественных раздражения производят одновременное воздействие на тело, то, если они неоднородны, действие одного, слабейшего раздражения на время заглушается и прекращается действием другого, сильнейшего".

"Второе опытное положение:

"Когда оба раздражения весьма сходны между собою, то одно (слабейшее) раздражение, вместе с его действием, совершенно сглаживается и уничтожается аналогичной силой другого (сильнейшего)".

Он старается подтвердить эти два тезиса примерами из ежедневной практики, чтобы затем поставить окончательным выводом следующее:

"Стало быть, чтобы иметь возможность лечить, нам нужно будет противопоставлять существующему неестественному болезненному раздражению подходящее лекарство, т.е. другую болезненную силу, имеющую весьма сходное действие с проявлениями болезни".

— 122 —

Далее говорится: "Лишь при помощи свойства лекарств производить в здоровом теле ряд специфических болезненных симптомов, они могут исцелять болезни, т.е. уничтожать болезненное раздражение подходящим противораздражением".

"Сходно со специфическими болезненными миазмами, всякое простое лекарственное средство производит особую специфическую болезнь — ряд известных симптомов, которые в той самой форме не встречаются ни при каком другом лекарстве в мире".

"...А чтобы исследовать действие лекарства, эти сильные, равно как и более слабые лекарственные средства, каждое отдельно и не смешанные между собой, осторожно испытываются, в виде опыта, на здоровых организмах и при тщательном устранении всех влияющих посторонних обстоятельств с точностью отмечаются все происходящие от этого явления в том порядке, в каком они следуют одно за другим, чем и достигается в чистом результате та определенная форма болезни, которую каждое из этих лекарственных веществ абсолютно и само по себе способно вызвать в человеческом теле".

"Таким образом, необходимо добиться знания достаточного числа искусственных болезненных сил (лекарств), как средств для исцеления, чтобы иметь выбор между ними. Нечто в роде этого составляют мои Fragmenta de viribus medicamentorum".

От этого способа употребления лекарств он отличает способ паллиативного лечения, согласно которому при запоре применяются слабительные средства, опиум при болях, холод при воспалениях и т. д.

Мы не можем отказаться от того, чтобы не упомянуть здесь следующие правила Ганемана, хотя бы нас и упрекнули в повторении уже ранее сказанного:

"При известном внимании мы замечаем, что мудрая природа совершает самые великие дела простыми и часто малыми средствами. Высшей задачей мыслящего человека должно быть подражание ей в этом отношении. Но чем больше мы скопляем средств и мероприятий для достижения одной единичной цели, тем более мы удаляемся от великой учительницы (природы), тем более жалким является дело рук наших".

"При помощи немногих простых средств, употребленных

— 123 —

отдельно одно за другим, а еще чаще посредством лишь одного, мы можем вновь привести в естественную гармонию самые большие неправильности в больном теле, можем превратить в здоровое состояние самые продолжительные болезни, кажущиеся неизлечимыми, тогда как от целой кучи избранных и вместе смешанных средств мы видим вырождение незначительных болезней в более значительные и даже в самые трудные, опасные и неизлечимые".

"Который из этих двух способов изберет врач, стремящийся к усовершенствованию?"

"Одно простое средство без всякой примеси, всегда способно производить самое благотворное действие, если только оно хорошо подобранное, самое подходящее и дано в надлежащем приеме. Никогда не бывает необходимости смешивать два средства".

"Мы даем одно средство, чтобы, по возможности, им одним уничтожить всю болезнь или же, когда вполне осуществимо, усмотреть из (результата) действия лекарства, в чем еще нужна помощь. Одного, двух, в крайнем случае, трех простых лекарств достаточно для устранения самой трудной болезни, и если это не достигнуто, то это наша вина; в этом не повинны ни природа, ни болезнь".

"Если же в каждом случае требуется только одно простое лекарственное средство, то истинному врачу не придет и в голову унижать себя и свое искусство смешиванием лекарств и тем противодействовать достижению своей собственной цели. Напротив, когда увидит, что он прописывает лишь одно отдельное лекарственное вещество, то это будет служить доказательством его уверенности в знании дела".

Он в настоящем труде старается поддержать свой лечебный принцип изречениями древних врачей.

"Но иногда врачи предугадывали, что именно способность лекарств вызывать, в силу присущих им свойств, положительные симптомы, аналогичные болезни, дает им возможность производить настоящее излечение болезни. Конечно, этот луч истины редко лишь проникал в дух нашей школы, затуманенной системами".

"Так, Гиппократ или автор книги περι τοπων των κατ

— 124 —

ανθρωπον (Basil. 1538. frob. fag. 72 lin. 35) говорит замечательныe слова: δια τα ομοια νουτοζ γινεται, και δια τα δμοια προζφερομενα εκ νοσεοντων δγιαινονται. После этого он также перечисляет: Detharding'а, Major'а, Brendelius'а, Dankwerts'a, к которым он в "Органоне" присоединяет еще Bertholon'a, Thoury, Storck'a и датчанина Stahl'я. В "Журнале Гуфеланда"1 он в 1807 году говорит: "А если иногда какой-нибудь мудрец осмеливался противоречить несколькими робкими словами и предлагать нечто подобное "Similia Similibus", то на это возражение никогда не обращали внимания".

В "Органоне" Ганеман позднее прибавляет: "Я привожу эти выдержки из сочинений писателей, уважающих гомеопатию, не в качестве доказательств основательности этого учения, которое само по себе твердо установлено, но чтобы избегнуть упрека в том, будто я умолчал об этих предугадываниях, с целью обеспечить за собою первенство этой идеи". Но он имел основание говорить2: "Никто доныне не преподавал этой гомеопатической системы лечения"; он поставил ударение на слове "преподавал". В 1807 г. он в журнал Гуфеланда старался подтвердить3 свой лечебный принцип весьма богатой казуистикой из наблюдений прежних врачей, и тем присоединил к имевшимся уже доказательствам еще новые. Но и тут его увлекло усердие; выбор его доказательств был сделан не довольно тщательно, так что противники с легкостью могли в некоторых случаях уличать его в поспешности.


1 Вd. 26 St 2. S. 5 u. 6
2 Organon 1 Aufl. S. V.
3 Fingerzeige auf den homöopathischen Gebrauch der Arzneien in der bisherigen Praxis. Bd. 26. St. 2. S. 5-43

— 125 —

Таким же образом он выступает и в разных других местах, как, например, в 1800 году в введении к "Сокровищнице лекарств" (Arzneischatz): "...И таким-то образом, как самостоятельным существам со свободной волей, каждой составной части в полном рецепте предназначается особая задача vel invitissima Minerva Hygeiaque, а также и по другим соображениям. Ведь для составления рецепта по всем правилам искусства нужно иметь в виду весьма многие ученые соображения. Нужно удовлетворить тому и другому показанию, противодействовать 3-м, 4-м и более симптомам посредством стольких же различных средств. Обдумай, Arkesilas, сколько средств нужно тут искусно нагромоздить, чтобы сразу повести нападение на все пункты. Против позыва к рвоте — одно, против поноса — другое, против лихорадки по вечерам и ночного пота — опять иное, и больной так слаб, нужны при этом и укрепляющие средства и даже несколько различных, чтобы то, чего одно (нам неизвестное) не сделает, совершило бы другое".

"А что было бы, если бы все симптомы происходили, как это почти всегда бывает, от одной причины, и существовало бы одно лекарственное вещество, которое удовлетворяло бы всем этим симптомам?"

Но для составления правильной картины болезни он требовал подробного исследования больного и всех болезненных явлений. Так он пишет в 1805 году в "Опытной медицине" (Stapf, II. 11-16): "Сущность каждой болезни, каждого отдельного болезненного случая, насколько она нужна нам в видах лечения, выражается наличными признаками, каковыми они представляются истинному наблюдателю во всем своем объеме, в своей связи и последовательности".

"Определивши таким образом все наличные, доступные наблюдению признаки болезни, врач нашел и саму болезнь, и имеет полное понятие о ней, необходимое для лечения ее".

"В основании лечения должна лежать точная картина болезни во всех ее признаках и затем, там, где это возможно, исследование предрасполагающих причин ее возникновения, для того чтобы рядом с лекарственным лечением быть в

— 126 —

состоянии удалять и последние, и предупреждать возвраты посредством улучшения образа жизни".

"...Больной жалуется на появившиеся у него страдания, ближние его рассказывают о состоянии при этом, врач видит, слышит, чувствует и т.д. что в нем изменилось и стало необычным, и сопоставляет все это в надлежащем порядке, чтобы изобразить себе картину болезни".

На последующих страницах Ганеман дает еще пространные указания о том, какие вопросы должны быть предложены больному и какие исследования следует произвести. Сам он вел подробнейший журнал больных. Относительно каждого отдельного пaциeнтa он подробно записывал себе историю и ход болезни до мельчайших явлений и отступлений от здорового состояния. Поэтому он допрашивал больных весьма долго, иногда по целым часам. Кроме того, он справлялся о гигиенических условиях помещения, об образе жизни, о приготовлении пищи, распределении времени и т. п.1, и все это в то время, когда за немногими исключениями все врачи ограничивали свою деятельность относительно внутренней медицины писанием рецептов.

Эти исследования болезней производились им все с большей тщательностью, так как он с течением времени все более проникался убеждением, что каждая болезнь имеет индивидуально своеобразный характер. Уже давно мы видели в нем врага всякого схематизирования и обобщения, как читатель узнал уже из его собственных слов2. Дадим здесь место еще лишь нескольким характеристичным замечаниям Ганемана из его "Сокровищницы лекарств" (Arzneischatz) 1800 года, в которых он настаивает на точном диагнозе и на исследовании индивидуальных отличий в болезнях: "Я также сожалею и о том, что не различают многих родов водянки и толкуют все об одной водяной болезни. Разделение ее на лейкофлегматическую и воспалительную еще весьма недостаточно, так же мало, как и


1 Сf. Hahnemann's Leben von Albrecht, Leipzig 1875. S. 90. ferner Elias, hom. Gurkenmonate, Halle, 1827. S. 29.
2 Сравн. кроме того "Словарь для аптекарей" II, стр. 88, также II, ч. 2, стр. 62 ,101, 123, 151, 162: "Врач, который при каждой боли, каждом кашле или поносе прибегает к опиуму, принадлежит к высшему классу шарлатанов". Стр. 206, 244, 322, 327, 350, 356, 358, 364, 393, 399, 432, 450, 469.

— 127 —

разделение умопомешательства на манию и меланхолию. Что бы мы сказали о ботанике, который не знал бы другой разновидности в растениях, как различие деревьев от трав" (стр. 1).

Рекомендуют корень Pareira. Ганеман говорит: "Так против всех бесчисленных страданий в почках и против каменной болезни? Должно быть чудесное средство, если оно может исцелить все это!" (стр. 227).

Упоминается об употреблении хинной коры в одном определенно и точно указанном случае. Ганеман пишет: "Одно такое единичное точное определение случая применения известного лекарственного средства стоит целой объемистой книги эмпирически скученных, хотя искусно выточенных рецептов" (cтр. 202). Говорят о времени применения и продолжительности действия хины и при этом приводят мнения лучших врачей, Куллена (Cullen), Верльгофа (Werlhоf), Мортона (Morton), Тальбора (Talbor) и т. д., которые противоречат одно другому. Ганеман замечает: "Как точны должны были быть наблюдения врачей, если они относительно одного из самых обыкновенных употребительнейших средств, хинной коры, при болезни, границы коей весьма ясно указаны характеристичными признаками — перемежающейся лихорадке — после 160-летнего применения еще даже не знают ни того, в какое время лучше всего давать ее, ни вообще как долго продолжается ее действие! (Я находил, что сила ее прекращается в исходе 20-го часа). Как же они могут осмеливаться давать нам верные наставления о действии гораздо реже употребляемых средств при гораздо менее определенно охарактеризованных болезнях!" (стр. 245).

Ромашка, мирра и поташ смешиваются против перемежающейся лихорадки. Ганеман замечает: "Эти односторонности не доведут нас до истины. В вышеуказанном эмпирическом порошке цвет ромашки был, конечно, сильнейшим из составных частей, который имеет гораздо лучшие противолихорадочные свойства, чем мирра, особенно при тех видах перемежающейся лихорадки, в которых кроме наружного или внутреннего жара бывает одновременно и озноб. При недостатке в точных семиотических отличиях наши врачи остаются мнимо-учеными шарлатанами" (стр. 258).

— 128 —

"Порошок", состоящий из нашатырного цвета (Eisensalmiakblumen) и нашатыря, по 8 гран каждого, 3-х гран ржавчины, 10 гран горчанки — такой порошок принимать два раза в день против перемежающейся лихорадки. Ганеман говорит: "Опишите нам точно тот род перемежающейся лихорадки, от которой поможет эта странная смесь. Почему именно по столько-то гран каждого вещества? Разве пифийский оракул указал эти пропорции, которые мы теперь должны считать откровениями? Если при употреблении у того или другого лица произойдет несчастный случай, то какой составной части, подлежащей исключению, нужно будет приписать его? К чему еще отдельно нашатырный цвет, когда нашатырь и ржавчина уже сами в желудке разлагаются на хлористое железо и нашатырный спирт? На эти вопросы ответа нет! Мы должны давать его, каким он есть, в неопределенных перемежающихся лихорадках. Sic bene placitum. Блаженны верующие, не рассуждая" (стр. 265).

Дается предписание об одном "легком, приятном и дешевом желудочном лекарстве". Ганеман замечает: "Нельзя себе представить ничего более эмпирического, как выставление какого-либо средства во всяких случаях безусловно как желудочное лекарство. Не более этого общими и эмпирическими были те похвалы, которыми наделяли лекарства Никандер (Nikander), Диоскорид (Dioscorides), Ларгус (Largus), Мацер (Масеr) или жалкой памяти салернитанская школа. Скоро ли настанет свет? Сомневаюсь" (стр. 278).

Во введении (IV, примечание) Ганеман пишет: "Ленивое невежество во все времена искало специфические средства, т. е. такие, которые излечивают целый класс болезней, например, перемежающуюся лихорадку вообще и без обособления отдельных случаев. Но таких средств уже по самой природе предмета не может существовать, так же, как не может быть и одного-единственного всегда годного способа для самой усовершенствованной выделки меди на заводах из столь различных руд, в которых этот металл встречается в природе в виде многоразличных соединений. Таких всеобщих средств не может существовать. Но для каждого индивидуального случая болезни в

— 129 —

природе есть особое своеобразное, так сказать, созданное для него средство, которое скорее могло бы называться специфическим"1. В 1805 г. в "Опытной медицине" (Stapf, II, 10) Ганеман утверждает следующее: "Поэтому и происходит, что за исключением тех немногих своеобразных болезней, все остальные разнородны и неисчислимы и не столь различны, что каждая из них встречается в миpe почти только один раз, и каждый болезненный случай должен быть рассматриваем (и пользуем), как особая индивидуальная болезнь, которая еще никогда не случалась в том виде, как в этот раз, на данном лице и при этих именно обстоятельствах, и точно такой же никогда в мире более не встретится". Этот взгляд очевидно заходит слишком далеко и даже самим Ганеманом не проводится так строго. Он желал даже уничтожения отмены самих названий болезней, но говорит следующее: "Мы замечаем несколько болезней, происходящих всегда от одной и той же причины, например, миазматические" (в то время еще не делали отличая между контагием и миазмом), "собачье бешенство, венерическая болезнь, левантийская чума, желтая чума, оспа, корь и некоторые другие, которые имеют то отличие, что остаются своеобразными и, происходя от одной, всегда одинаковой причины — заражения, всегда имеют один и тот же характер и ход, если не считать некоторых случайностей от побочных обстоятельств, которые не изменяют их сущности"! Это объяснение, сопоставленное с предыдущим, обнаруживает непоследовательность, в которую он впал, вследствие неудовлетворительного состояния диагностики того времени.

Несмотря на это, Ганеман имеет еще и ту заслугу, что он настаивал на строжайшей индивидуализации как необходимой задачи врача, и внушал это врачам с такой силой убеждения, как никто другой. Схематизирование так удобно и соблазнительно, что большинство врачей склоняется к нему. Ганеман все вновь указывал на индивидуализацию и систематически преподавал таковую в своих многочисленных сочинениях.


1 Ср. еще там же 184, 241, 233, 268, 276, 291, 293, 302.

— 130 —

Приготовление лекарств Ганеманом

Наибольшую противоположность между Ганеманом и всеми другими врачами, насколько простирается история, составляло его гомеопатическое приготовление лекарств. Проследим и в этом ход его развития.

В начале своей практики он, естественно, давал употребительные в то время приемы лекарств.

В 1784 году1 он советует, например, для очищения крови принимать в день от 5-40 гран (0,25–2,5 грамм) сырой сурьмы в порошке; правда, "лишь когда в теле есть еще достаточная, почти можно сказать, излишняя сила". В этом случае он дает, "когда можно, даже изредка, раз в неделю слабительное из 16-56 гран (1,0-3,5 грамм) ялапового корня".

Относительно Conium maculatum он говорит в 1787 году, что надежного действия его можно ожидать только когда оно дается в таких приемах, которые причиняют головокружение, чувство в глазах, как будто их выдавливает наружу, легкую тошноту и дрожательное движение тела, а также одно или несколько испражнений: "Это все признаки полного приема". "Таковой вменяется согласно различной доброте экстракта и по другим обстоятельствам. Обыкновенно прием увеличивается от 4 гран в день до нескольких квентов".

Листья и корни белладонны, обращенные в порошок, должны быть даваемы в размере от 12-15 гран через день. "Но после употребления этого сильного средства, если хотят чтобы оно действительно помогло, должно всегда являться некоторое головокружение".

Подобное этому происходит и от аконита, корень которого кажется ему "самой действительной частью всего растения". Экстракт, приготовленный из свежего сока всего растения, дается по несколько раз в день, в размере "½ грана и до нескольких гран". "Обыкновенный прием" наперстянки (Digitalis) — два раза в день по ½ до целой ложки сока ее свежевыжатых листьев. Белена (Hyoscyamus) употребляется в виде экстракта "сначала


1 Anleitung, alte Schäden etc. S. 86.

— 131 —

по 1 грану несколько раз в день, а наконец по 30 гран в день". Семена даются в размере от 6-20 гран1.

В 1790 году он при "нервной горячке" дает хинную корку (cort. Chin fusc.) в количестве 1½-2½ унций в сутки, а затем делает перерыв и выжидает ее действия.

Куллен в своей фармакологии оставил без внимания Аconitum Napellus, даже не упомянул об этом лекарственном веществе в числе своих "успокаивающих средств". Ганеман делает по этому поводу следующее замечание: "Об аконите не упоминается. Считаю нужным напомнить, что он принадлежит к группе этих возбудительно-наркотических растений и производит сильнейшее действие. Мой собственный опыт относительно экстракта его не дозволяет мне обойти его молчанием. При хронической летучей ломоте я прописывал примочки из хорошо приготовленного экстракта его, чем достигалось скорое исчезновение боли. Наиболее очевидно и удивительно выказалась сила экстракта аконита, данного внутрь до заметного действия против хронического ревматизма и летучей ломоты". Это "заметное действие" состояло в "головокружении, беспокойстве и отделении пота". Первый прием, который производит эти явления у него, бывал в то же время и последним. Он обыкновенно давал его 3-4 вечера, первый прием в один, второй — в два, третий — в четыре грана. "Если третий прием также не имел влияния, то четвертый я давал в восемь гран". Затем он заявляет, что имел в руках мало действительный экстракт, коего можно было принять 1 скрупул (1,25 грамм) "без заметного движения"2. "Причина малой действительности заключается в приготовлении, как я указал относительно омега. Свежий сок, выпаренный в ванне, дает единственный надежный экстракт аконита, омега, белены, белладонны и т. д". (Куллен — Cullen, II. 320).

В 1791 (Monro, I. 260) он относительно приемов ртути при известных формах сифилиса держится еще того же мнения, как и в 1789 году. "Взрослым дают обыкновенно по одном приему в день, в первый от ½ и до целого грана (его Mercurii


1 Kennzeichen der Güte и т.д. стр. 92, 96, 98, 101.
2 Ср. также Монро II. 267

— 132 —

solubilis) и возвышают прием ежедневно на ½ грана и продолжают таким образом в течение 5-7 дней (не доводя приема выше 5 гран)", пока не обнаружится начало так называемой меркуриальной лихорадки, когда уже следует прекратить приемы.

Что он в то время энергично вступался за сильнодействующие лекарства, это доказывается следующим замечанием (Монро говорит, что припарки часто до прикладывания их спрыскиваются камфорным спиртом): "Такие бессильные предписания, которых наша нынешняя практика может выставить легион, представьте бездеятельной суетливости лекарей низшего разряда. Прикладывайте камфорный спирт, когда он нужен, и ослабляющие припарки, где они необходимы" (Ib. II. 115).

Далее Монро рассказывает, что он при упорных лихорадках давал хину в течение некоторого времени "в весьма малых приемах". Ганеман говорит об этом: "Это, конечно, совершенно превратный способ употребления хины, за безуспешный результат которого не могло, разумеется, ответствовать само это средство" (I. 199).

Монро упоминает, что люди, которые безуспешно принимали от 8-10 унций хинной коры в течение месяца, впоследствии излечивались после ежедневного приема в 2-3 унции (60-90 грамм) в течение 2-3 дней. Ганеман замечает: "И этого количества не нужно. Можно не обременять своих больных и достигать так же хорошо своей цели при правильных перемежающихся лихорадках, если незадолго перед самым ожидаемым припадком дать один или два хороших приема, т. е. за два часа и за час до начала пароксизма каждый раз от 1½ до 2 квентов (6—8 грамм) и более доброкачественной хинной коры в чистом виде. Все предшествующие приемы, отдаленные от припадка мало или вовсе не влияют на прекращение такового. Если этот припадок не наступит, то дают то же самое количество точно так же против последующего и около половины его против третьего, имеющего наступить по расчету".

Он часто доводит лечение "до тошноты", посредством малых приемов коры рвотного корня (ипекакуаны) для "заглушения" в известных случаях другой болезни, как например перемежающейся лихорадки, поноса и т. д.

— 133 —

Из числа примеров дозологии Ганемана в этом сочинении приведем еще только один: Монро пишет, что Hyoscyamus в Англии не употребляется, так как произведенные над ним испытания оказались неудачными. Ганеман прибавляет: "Или потому, что это средство было слабо или неодинаково приготовлено, или же было применяемо не так, как бы следовало. Напоминаю и подтверждаю при этом случае, что героические средства следует непременно давать сначала в весьма малых приемах, а затем постоянно увеличивать прием, пока не появится несколько побочных (widrige) симптомов вроде тех, которые это средство обыкновенно производит в несколько преувеличенной дозе. Если последнего не сделать, то ни белена, ни аконит, ни белладонна, ни омег не могут оказать пользы".

В 1792 году он дал Клокенбрингу (Кlockenbring), страдавшему сумасшествием, 25 гран рвотного винного камня, прием, "который производил обыкновенно у больного только троекратную умеренную рвоту, а иногда оказывал еще и того менее влияния"1.

И в следующем году он еще дает это лекарство в количестве от 5-20 гран2, даже считает такие приемы при известных обстоятельствах спасительными там, "где обыкновенные врачи со своими никуда не годными средствами просыпают срок — occidit qui non servat". Относительно амбры он полагает, что это хорошее укрепительное средство, но в бóльших приемах, чем какие давали до сего времени. "По мнению Бозвелля (Boswell), лишь при 30 гранах появляется приятно возбуждающее действие на нервы и кровяные сосуды; в растворе — вероятно, уже от меньших приемов".

В 1795 году он при лихорадочных состояниях, которые ухудшались от хины, давал с успехом порошок игнации "в больших приемах: детям от 3/4 года до 3 лет — 1/3 грана, от 4-6 лет — 1-11/3 грана, от 7-10 лет — от 2-3 гран в один прием, через каждые 12 часов".

В то же самое время он прописывал при "эпидемической лихорадке", которую он точно описывает, взрослым в течение


1 Stapf. c. II.
2 Apothekerlexicon I. 158

— 134 —

24 часов 15-16 гран камфары, "но я вскоре заметил, что должен был давать слабосильным 30 гран, а более сильным — 40 гран в течение суток, если хотел достигнуть заметно быстрого улучшения". Он указывает что из 100 случаев только в одном-единственном он заметил неприятное побочное действие этой дозы камфары, которое, однако, исчезло без вреда от 1/2 грана опиума1.

В 1798 г. (Edinb. Disp. II. 362) он говорит, что сассапарил следует "пить в достаточном количестве крепчайшего отвара".

Приведенных здесь немногих указаний о величине доз Ганемана из гораздо большего числа его заметок и подробных историй болезней будет достаточно для доказательства того, что Ганеман первоначально вращался исключительно в пределах употребительной в то время дозологии и даже иногда переступал таковые.

С этого времени приемы лекарств уже по немногу им уменьшаются, но не равномерно относительно всех средств, а на первых порах лишь по отношению к некоторым отдельным. В 1800 году ("Arzneischatz", стр. 25) он еще присоединяется к правилу Белля (Bell), согласно которому при сифилисе достигают лучших результатов, вводя то же самое количество ртути в течение более короткого времени, которая тогда действует на организм сильнее, чем меньшие приемы того же количества, растягиваемые на полгода. Меркурий при сифилисе с 1799 года представляет по-видимому единственный случай, в котором он заступается за более сильные приемы.

Если поближе всмотреться во все его предписания лекарств, то замечаешь, независимо от благотворного стремления его к упрощенному образу действия, что он часто, особенно относительно сильно действующих средств, не давал тотчас в течение более продолжительного времени больших доз подряд, но начиная с малого, увеличивал прием до определенного незначительного отравления, а затем переставал, чтобы выждать действия. В этих случаях прием повторялся не ранее полного


1 Рассказано в 1797 г. в "Журнале Гуфеланда" Band 5. St. 1.

— 135 —

окончания действия предыдущего. Тут видишь сознающего свою цель знатока лекарственных сил, усердного, тщательного наблюдателя, добросовестного врача. Даже при хронических страданиях, когда обыкновенно давали в течение целых недель и месяцев сильнодействующие лекарства без того предварительного точного испытания на чувствительность данного организма, он давал часто только 3-4 приема и наблюдал тогда перемены, которые они производили в больном организме, и обращал большое внимание на продолжительность их действия. Этот образ действия был у него совершенно своеобразен и отличал его от всех его товарищей до и во время его появления.

Хотя он с одной стороны был приверженцем энергичных мероприятий, но с другой стороны весьма скоро замечаешь, что он некоторые средства применял в малых приемах, и что число этих средств понемногу возрастало, причем он не возводил в течение первых годов незначительности приемов в общий принцип лечебной науки. Он пока только набирался опыта, собирал тщательно произведенные наблюдения. Эти старания его живо напоминают его химические работы, в коих он всегда обнаруживал стремление исследовать пределы действия тел.

Он в разных местах своих сочинений советует осторожность при употреблении лекарств, как, например, у Куллена (II. 265): "Если я выше заметил, что незначительность данных мною приемов, по моему мнению, была причиной дурного результата, то это не должно служить для начинающих поощрением к прописыванию в таких случаях необыкновенно больших приемов макового сока". Далее (II. 496) он предостерегает от образа действия Куллена, который "был твердо убежден в том, что ртуть действует против сифилиса путем усиливания испражнений, посредством которых яд выводится из тела", и который поэтому советовал "продолжительное употребление ртути в значительном количестве". То же предостережение он выражает и относительно Монро (I. 335) и в Эдинбургской фармакопее (I. 440). Применение необыкновенно малого для того времени количества лекарства встречается уже в 1787 году (Kennzeichen der Güte etc. стр. 223) относительно мышьяка, который должен быть применяем наружно как хорошее средство про-

— 136 —

-тив "застарелых нарывов" в растворе 1 на 30 000 частей воды. Глауберова соль "в малом приеме есть еще недостаточно оцененная мочегонная соль" (ibid. стр. 279).

В 1790 году (Куллен II. 289) он быстро излечил у 76-летней женщины "сильную рвоту, произошедшую вероятно от простуды и не осложненную несварением желудка" тем, что приложил ей на подложечную область кусочек полотна, смоченный в тинктуре опия.

В 1791 году (Монро II. 326) он советует при употреблении наркотических растительных лекарств начинать "непременно с весьма малых приемов". В 1793 году он говорит об употреблении мышьяка, который в то время давали кое-когда в размере 1/2-1 грана с ужаснейшими последствиями, так что Гуфеланд в 1796 году и с ним почти все врачи еще воспротивлялись его лечебному применению вообще. Еще в 1787 году Ганеман писал1: "В течение нескольких столетий пробовали, но, разумеется, всегда со страхом, приложить его ужасающую силу к лечебным потребностям". Затем он упоминает о своем лечении язв и продолжает: "Но как исцелять им (мышьяком) перемежающуюся лихорадку, об этом я не упомяну из опасения могущего произойти от этого злоупотребления". Таким образом, лечебное применение мышьяка было как будто оковано чарами, которые Ганеман разрушил навсегда. В 1793 году (Apothekerlexicon 1. Theil) он советует брать только 1/101/8 грана мышьяка, вместо втрое и впятеро большего количества. "Позднейшему времени, от которого нам следует ожидать более добросовестных, просветленных и осторожных врачей, предстоит заслуга превратить этот чрезвычайно сильный яд в крайне полезное лечебное средство от опаснейших болезней страждущего человечества".

В неоднократно уже цитированном сочинении "О новом принципе" (Ueber ein Princip etc.) в "Журнале Гуфеланда" 1796 г. стр. 434, он советует прописывать подходящее по его лечебному


1 Kennzeichen der Güte etc. стр. 223; ср. также его статью о мышьяке, 1786 г.

— 137 —

принципу средство в лишь настолько сильном приеме, чтобы оно едва заметно обнаруживало ожидаемую искусственную болезнь. О белладонне он (l. с. стр. 386) говорит, что ее непосредственное действие продолжается 12, 24 и до 48 часов. "Поэтому ранее двух дней не следовало бы повторять пpиeмов".

Прием опия в известных случаях нужен только через каждые 12–24 часа; мышьяк он рекомендует давать только изредка, через каждые два дня, в количестве 1/10 или никак не более 1/5 грана, а при изнурительных лихорадках только 1/12 грана; продолжительность действия аконита — в известных случаях 7–8 часов; камфару следует давать только через каждые 36–48 часов, Veratrum album — через каждые 5–10 часов, Agaricus musc. — через 12–16 часов. "Ревень при известных видах поноса полезен даже в самых малых приемах".

В 1797 г. (Edinburg. Disp. I. 239) он прописывает белладонну в количестве 1/2 грана на 2 дня для взрослых и считает "один, два грана хорошей сквиллы (морского лука) в большинстве случаев полным большим приемом", в противоположность Эдинбургской фармакопее (I. 519), которая предписывает от 4–10 гран, смешанных с двойным количеством селитры. Там же страмоний в размере до 10 гран рекомендуется против "безумия". Ганеман говорит по этому поводу: "Виды сумасшествия, а поэтому и целебные средства от него весьма различны. Только при некоторых из них страмоний полезен, но не в приемах по десять гран; в хорошем экстракте этого было бы слишком много" (I. 541).

В 1798 году он выражает желание, чтобы азотнокислое серебро было даваемо внутрь только в виде весьма разбавленного раствора. Эдинбургская же фармакопея, напротив, приводила авторитет Бёргаава (Вoerhaave), чтобы рекомендовать приемы его в 2 грана с крошками хлеба и сахаром, в виде пилюль (II. 230). Далее она говорит о средствах, с помощью коих хотели уничтожить ядовитые свойства опия, не нарушая его медицинского действия. Ганеман замечает: "Если хотят отнять у сильнодействующих лекарств их вредные свойства, то следует лишь прописывать их в подходящих случаях и в надлежа-

— 138 —

-щих приемах. Вот их главное исправительное средство, и другого не существует".

В 1799 г., в "Аптекарском словаре" он держится того мнения, что cабина в известных болезненных состояниях приносит большую пользу даже "в весьма малом приеме". Hyosсyаmus, "данный в весьма малом приеме по моему способу, по 1/60–1/30 грана (0,001–0,002) сгущенного сока в растворе", действовал против подробно указанных болезненных состояний. Страмония обыкновенно бывает достаточно 1/100, даже часто 1/1000 части грана сгущенного сока, когда он хорошего качества. — Относительно Veratrum album он говорит, что древние врачи совершали при помощи его замечательные исцеления, но что новейшие врачи опасаются этого средства, по причине его опасных побочных действий; истина, по мнению его, находится посередине, в том смысле, что это лекарство в приемах в 1000 раз меньших, чем употреблявшиеся древними, есть одно из самых драгоценных лечебных средств.

В 1800 году в" Сокровищнице лекарств" (стр. 56) он прописывает ревень в размере 1/3 до 1/4 грана тинктуры. Затем английский автор советует давать от 2–3 раз в день по столовой ложке настоя из одного квента (3,75 грамма) наперстянки (Digitalis) на 1/2 фунта воды. Ганеман замечает: "Это слишком смело. Так как полное действие наперсточника требует по крайней мере 3–4 дней, то раньше 3-х дней не следовало бы давать нового приема. Когда же дают таковой через каждые 8 часов, то в течение 3 дней прием возрастет до девятикратного опасного приема. А если действие наперсточника еще продолжительнее, в чем я сам видел доказательства, то опасность еще более возрастает с каждым новым приемом, данным через столь короткие промежутки" (ibid. стр. 125).

Так как тинктура Helleborus niger рекомендуется в приеме по чайной ложке 2 раза в день, то Ганеман замечает: "Этот громадный прием можно смело уменьшить до одной двадцатой. Две капли столь сильной хорошо приготовленной тинктуры производят уже сильное действие на взрослых и окажут всевозможные услуги там, где тинктура особенно пригодна, а где она

— 139 —

не уместна, там она в столь большом приеме неминуемо наделает вреда" (ib. стр. 167).

Автор рекомендует лекарственную кашку с хинной корой. "Одна из самых бессильных и неприятных лекарственных форм, в которой можно давать хину" - говорит Ганеман, "это кашка". Не следует задаваться вопросом: каким образом ввести в желудок наибольшее количество какого-либо лекарства, но как привести его в наиболее разведенном и полезном виде в соприкосновение с нервами желудка и кишок. Тогда требуется его весьма мало" (ib. стр. 197).

Англичанин прописывает пилюли из уксуснокислого свинца с опиумом; можно возвышать прием до 11/2 грана свинца, а также можно "некоторым больным" давать с первого раза 1 и даже 11/2 грана, "но лучше начинать с самого малого количества". Ганеман восклицает: "Как автор нерешителен в этом случае, по столь важному предмету! То можно сразу давать 11/2, грана, то лучше начинать с самого малого количества. Вообще было бы гораздо безопаснее никогда не давать этот неиндифферентный металл ни в порошке, ни в пилюлях, а всегда в растворе, и никогда не обращаться к уксуснокислому свинцу, который в желудке всегда тотчас опять осаждается. Лучше брать роговой свинец, разведенный в 100 частях кипящей воды, который по меньшей мере не осаждается от хлористых и углекислых веществ. Две или три капли этого средства в один прием совершат все то, чего можно вообще ожидать от свинцовых препаратов. А если они не показаны, то чем же поможет эмпирическое возвышение столь больших доз, как указанные здесь? Оно может и должно непременно повредить!" (ib. стр. 217).

Советуют давать медный аммониак в виде пилюль, сначала одной, а затем "сколько может переносить желудок". Ганеман: "Пишущий эти строки убеждает, что не следует никогда вводить в сухом виде в желудок столь сильный металл, который, принятый в растворе, в форме медного купороса, даже в сто раз меньшем приеме, чем прописанные в этом случае пилюли, обнаруживает почти мгновенно поразительное действие на всю нервную систему" (ib. стр. 259).

— 140 —

Относительно другого предписания (3 квента симарубовой [Simarubarinde], "если переносит желудок") он говорит: "Разве пpиемы лекарств должны быть так велики, чтобы они при глoтaнии извергались вон? Такой кoнoвaльcкий способ лечeния людей и столь суровое, грубое oбpaщeние с нежным человеческим телом во все времена показывали низкое paзвитие медицинского пpocвeщeния. Подходящее средство помогает в невероятно меньшем количестве, без насильственного пoтpяceния" (стр. 279).

Против сифилитического воспаления надкостницы (Periostitis syphilitica) советовали уварить пoл-yнции коры волчьего перца (Daphne mezereum) на 6 фунтов воды до 4 фунтов и употреблять это средство по 1/2 ф. в день. Автор этого пpeдпиcaния предлагал еще более сильные пpиемы. Ганеман замечает: "А все же этот пpием еще в шесть раз слишком велик. Прошу только не делать пpeдпиcaний по своему блaгoycмoтpeнию, а предварительно испрашивать, как следует, совета у природы и опыта. Разумеется, не следует употреблять в дело годами лежалую и крупно размельченную кору корней. Но как же врачу заботиться обо всем этом? Как понимать толк во всем этом? Достаточно того, если он предоставляет это аптекарю, а этот подмастерью1, ученику или толкачу; довольно, если он доверяет это обыкновенно чувствительной совести одного из этих наемников" (стр. 321).

Речь идет о пилюлях из экстракта пятнистого омега и пр. Ганеман делает замечание: "Нельзя обвинять желудок; виноват врач, который не знает, что разведенный густой сок должен быть даваем в несколько сот раз меньшем приеме, и тогда производит то же, что и во много сотен раз бессильнейшие пилюли" (стр. 371).

Далее мы читаем: "Автор, по-видимому, не знает, в сколь невероятно малом количестве морской лук уже оказывает большое влияние".

Относительно дозы мышьяка Ганеман делает 2 замечания: "Две капли (Sol. Fowleri того времени) содержат приблизительно


1 "Подмастерье" в то время говорилось вместо "провизор".

— 141 —

1/60 грана мышьяка, а следовательно, 20 капель — 1/6 грана;, прием, во всяком случае, слишком, слишком большой для старого и малого, особенно же в силу того, что его хотят повторять от 2 до 3 раз в течение суток, чего я вовсе не могу советовать, будучи научен многократным опытом" (стр. 393).

Затем сделано было замечание, что мышьяк как лекарство против перемежающейся лихорадки оказывается хуже ее самой. Ганеман прибавляет: "В грубых руках наших обыкновенных врачей. В этом Бэкер (Baker) совершенно прав. Но, невзирая на это, безусловное восхваление мышьяку по отношению к (неопределенным) перемежающимся лихорадкам так же неосновательно, как несправедливо безусловное отвержение его. Уже a priori можно быть твердо убежденным в том, что сильнодействующее вещество, которое можно уменьшать до всевозможных приемов (в растворе), в известных, определенных, индивидуальных болезненных состояниях должно быть самым подходящим и безвредным лечебным средством. Но находить эти состояния и давать десятимиллионную часть какого-либо лекарства, это не дело наших нынешних врачей; поэтому и мышьяк не создан для современных врачей" (ib. стр. 396).

Таким образом, с течением времени все более возрастало число лекарств, испробованных до границ их действия, и выводы из усердных и осторожных исследований нашего гениального испытателя все более приводили его к убеждению в том, что величина приемов, считавшаяся дотоле за норму, не может служить руководством. Ни одна летопись не повествует, ни одно сочинение не доказывает нам, чтобы когда-либо какой-нибудь врач со столь усердным старанием трудился над верной постановкой учения о дозах, как мы видим это у проницательного, неустанно размышляющего Ганемана.

По собственным его словам, он заметил, что лекарства, избранные по его принципу и находившиеся таким образом в специфическом соотношении к больным частям, именно поэтому имели свойство особенно влиять на таковые, и даже кое-где в таком малом размере производили еще более сильное действие, чем это казалось ему полезным. Поэтому он пошел еще далее на пути уменьшения лекарственного приема. Но здесь является

— 142 —

вопрос первостепенной важности: как он в этом отношении приступал к делу? Брал ли он дecятимиллионнyю часть грана лекарства на острие иголки и клал ее на язык больному? Делил ли он затем такой атом каким-либо инструментом вновь на сто частиц и брал одну из них, как подлежащее применению лекарство?

Его образ дeйcтвия был следующий: он брал одну часть лекарственного вещества и тщательно перемешивал ее с определенным количеством подходящего вспомогательного средства: молочного сахара, воды, спирта. Из этого состава он брал одну часть и смешивал ее посредством тщательного растирания или взбалтывания с новой массой молочного сахара и т. д. Одну часть этого препарата он вновь растирал или взбалтывал с подлежащим вспомогательным средством и т.д.

В 1801 г.1 он советует при определенных мозговых явлениях в скарлатине давать тинктуру опия и приготовлять ее следующим образом: одна часть этой тинктуры взбалтывается с 500 частями алкоголя, а затем одна капля этого раствора тщательно смешивается с 500 каплями винного спирта. Это разведение дается больному по капле. Считаем нужным тотчас упомянуть здесь, что Ганеман впocлeдcтвии методически установил этот образ действия, растирая и взбалтывая одну часть лекарственного вещества с 99 частями молочного сахара или винного спирта; одну часть этого препарата он смешивал вновь с 99 частями вспомогательного средства, поступал так же с этим препаратом и так далее. Это было первое, второе, третье и т. д. растирание или разведение или, как Ганеман впоследствии говорил, "потенция".

Приготовленные этим способом лекарства он применял не в тех же видах, как другие врачи. Он не рекомендовал такого способа приготовления лекарств для вызывания рвоты или послабления, а также и относительно наркотических средств; он также не хотел этим "очищать кровь от острот" или "связывать кислород, пpeoблaдaющий в воспалительной крови". Он не имел намерения "остановить мокроту", "прекращать за-


1 Heilung des Scharlachfiebers, стр. 13.

— 143 —

-пор", "размягчать затвердения" или даже уничтожать таким образом паразитов. Он нашел, что для лекарств, избранных по его методу и, следовательно, не имеющих назначения производить переворот в организме, подобный способ приготовления действовал успешно на ход лечения. Первоначально он сам более всех был поражен изумлением от этого открытия, которое он неоднократно называл "неслыханным" и "невероятным". Тем тщательнее он проверял себя и дошел не только до пoдтвepждeния, но даже до расширения своей удивительной находки. В первые годы после этого открытия он делал ударение на весе лекарства, содержимого в его препаратах, и рассказывал удивленному миру о действиях, производимых миллионной, биллионной и т. д. частью грана лекарства.

В 1801 г. Ганеман рекомендовал белладонну против скарлатины в форме, соответствовавшей 3-му - 4-му делению, а также ромашку при известных явлениях1.

В своей "Опытной медицине" он в 1805 году заявляет: "Но насколько в болезни возрастает чувствительность тела по отношению к лекарствам, об этом имеет понятие лишь тщательный наблюдатель. Она превышает всякую вероятность, когда болезнь достигла высокой степени"... "С другой стороны, столь же верно, как и достойно удивления, что даже самые сильные люди, одержимые хроническими недугами, невзирая на их телесную силу вообще… все же, как только им дано будет лекарственное средство, положительно полезное против их хронической болезни, испытывают от наивозможно малого приема столь же полное действие, как и грудные младенцы"2.

В 1806 г. он пишет в "Журнале Гуфеланда" (St. 3. S. 40) в статье: "Что такое яды? Что такое лекарства?" [Для полного понимания этой статьи следует вперед заметить, что Геккер (Hecker) в 1796 г., а также и другие упрекали Ганемана в том, будто он рекомендует в качестве лекарств опасные яды, введенные Штёрком наркотические средства, и поэтому предостерегали от него, о чем мы узнаем еще подробнее в


1 Heilung des Scharlachfiеbers стр. 24, 29, 39.
2 Stapf II. S. 37 и 38.

— 144 —

главе о "Борьбе против гомеопатии". Как известно, Штёрк в 60-х годах прошлого столетия включил в число лекарств аконит, белладонну, hyoscyamus, colchicum, страмоний, conium, пульсатиллу и в этом отношении нашел впоследствии в Ганемане лучшую поддержку. Еще в 1810 г. один автор пишет в "Журнале Гуфеланда" (St. 9. S. 80): "Впрочем, предприятия Штёрка, Ганемана и других приобрели известность лишь как подозрительные и опасные опыты"]. Итак, Ганеман пишет: "Разве природа поставила нам правилом считать скрупул или гран за самый малый и подходящий прием всех, даже самых сильных лекарств? Не дала ли она нам в руки знания и средства, чтобы распределять более сильные и самые сильные вещества на меньшие и самые малые приемы, а эти делить еще на десятые, более же сильные на сотые и тысячные, а самые сильные на миллионные, биллионные, даже триллионные, квадриллионные и квинтиллионные части грана?

То обстоятельство, что лекарства только при разном весе становятся подходящими лечебными средствами для человеческого тела, не может, полагаю, служить для умного человека основанием обзывать вульгарным именем "ядов" более сильные лекарства, т.е. те, которые пригодны только в меньших приемах, и таким образом попирать ногами как раз необходимейшие во многих самых трудных случаях лечебные средства, величайшие дары Божие… Я не скрою, что часто меня одолевало уныние, когда я читал резкие слова многих так называемых врачей по отношению к неоценимым трудам барона Антона фон Штёрка: "Мы презираем эту практику ядов".

Разве это предприятие, которое никогда не может быть достаточно восхваляемо по достоинству — доставить нам лечебные средства, которых нам еще совершенно не доставало и которых никогда нельзя будет заменить другими веществами; разве это человеколюбивое предприятие, имевшее много успеха, не было достойно многих гражданских венцов и самого блестящего памятника? Мы должны были возблагодарить его тем, что пользуемся его дарами, но в более осторожных приемах и с более строгим выбором случаев болезней, подходящих к этим сильным растениям".

— 145 —

"Ни один разумный человек, имеющий хотя бы малейшее притязание на достоинство ученого врача, свободного от предрассудков, не должен был бы презирать в смысле "ядов" лекарственные вещества, из которых он путем надлежащего приготовления может приготовить целебные средства. Там, где чернь в своем воображении видит лишь предметы, достойные отвращения, мудрец находит предметы, заслуживающие глубочайшего уважения… Sapere aude!". Этот гордый девиз свой, избранный им по праву, он здесь объявляет в первый раз.

Преследуя этот предмет, Ганеман нашел, что лекарственная сила не находится в пропорции к количеству, что, стало быть, двойное или тройное количество не обнаруживает двойного или тройного действия; уменьшение действия лекарства не шло соразмерно уменьшению содержания (лекарственного) вещества. Более того! Он нашел, что посредством указанного способа приготовления целебные качества многих лекарств, вместо того, чтобы уменьшаться, напротив, развивались, что приготовленные таким образом лечебные средства обнаруживали действие, которого нельзя достигнуть необработанными веществами. Далее выяснился тот поразительный факт, что лекарственные вещества могли проходить через столько степеней приготовления, что ни физика, ни химия не были в состоянии открыть в них вещественного содержания, и все же в них заключалась большая целебная сила. Сильно ядовитые вещества могли быть превращаемы этим путем в благотворные, никогда не вредящие лечебные средства, а вещества легко разлагающиеся и поэтому делающиеся бессильными, могли быть приводимы в такую форму, в которой они не были подвержены разложению и они оставались или, вернее, только становились через это могущественными целебными орудиями в руках сведущего врача.

Это самое великое открытие Ганемана, одна из самых важных находок, которые когда-либо производил исследующий ум человека. Через это одно уже он сделался одним из величайших благодетелей человечества; и вследствие этого стал неминуем полный переворот в области внутренней медицины, который, несмотря на все препятствия, усердно противопоставленные университетской медициной и ее безусловными приверженцами,

— 146 —

совершается все более и более к благу страждущего человечества. Со временем, без сомнения, при помощи естественных наук найдено будет объяснение возможности действия таких лекарственных приготовлений.

Взгляд Ганемана на медицинские вспомогательные науки и на болезнь

Ганеман достаточно доказал, что он не пренебрегал ни физикой, ни химией; в этом отношении он превосходил всех своих сотоварищей, о чем полновесно свидетельствуют его сочинения, так что было бы излишним приводить еще свидетельство Гуфеланда, считавшего его лучшим химиком из среды врачей того времени. При лечении болезней он не упускал случая применять эти вспомогательные науки, доказательством чего служат отдельные места из его сочинений и даже более обширные его труды в этом направлении, как, например, известный уже нам труд "О желчи и желчных камнях"1. Из тела только что застреленного человека он поспешно вынул печень и желчный пузырь и исследовал действие различных химических продуктов на желчь, чтобы из этого вывести заключение о применимости этих средств при болезнях печени. Его попытки пользоваться выводами вспомогательных наук у постели больного очень скоро убедили его в бесплодности этих yсилий; научные исследования еще не вступили на твердую почву, а предположение и умозрение взяли верх над знанием. Важен вопрос: какого он был мнения о влиянии химии и физики на развитие медицины?

На это он отвечает не раз в "Журнале Гуфеланда"2 следующим образом: "Один знаменитый преподаватель динамологии3 уверяет нас: "Мы должны добираться до первоначального источника болезни, измененного смешения и формы


1 Crell's chem. Annalen 1788. Bd. 2, St. 10.
2 1801 Bd. 11, St. 4.
3 Здесь он, по-видимому, подразумевает Рейля. Срав. его "Erkenntniss und Kur der Fieber." Halle u. Berlin. 5 Bde. 1799-1815, а также его Archiv für Physiologia. Halle 1796-1815.

— 147 —

материи". Но пусть эта онтологическая фраза для мыслителя, знакомого как с естествознанием вообще, так и с вероятным устройством нашего организма, будет a priori как нельзя более близка к истине; для практикующего врача она совершенно непригодна; ее нельзя применять для лечения отдельных болезней. Точно так же, как все то, что Брус (Bruce) сообщает о самых отдаленных источниках Нила, не приносит никакой практической пользы в дельте. А между тем, этот естествоиспытатель в своих специальных взглядах на болезни, в особенности же лихорадку, гораздо более основывается на опыте, чем того можно было ожидать, причем он несравненно менее своих решительных и всеверующих предшественников допускает вероятность. Хотя склонность к системе и руководит еще его каждым шагом, но, тем не менее, он всегда честно указывает на те случаи, когда отвлеченность стремится "к истине, основанной на опыте, и относится к этой последней с благоразумным уважением. Врачебный мыслитель может у него многому научиться, но, очутившись у постели больного, пусть он не забывает, что те взгляды представляют не более как индивидуальные понятия и намеки, из которых нельзя вывести заключения о лекарстве". Исключив неудачное сравнение с Нилом, нельзя не признать, что Ганеман в коротких словах сделал прекрасную критическую оценку стремлений Рейля. В противоположность почти со всеми остальными врачами, его ум, враждебный всяким умозрениям и склонный лишь к фактическим данным, распознал достоинство индуктивного метода Рейля, но вместе с тем распознал также, насколько его действия были стеснены оковами натуральной философии. Немногие современники составили такое правильное суждение о Рейле, как Ганеман. На другой странице он высказывает следующее сомнительное суждение: "Практикующий врач не может пользоваться этим знанием... из него нельзя вывести ни одного лекарства". Для того времени это верно; ну, а для будущности? Это вопрос, разрешающий как все направление исследования, так и основание всей медицины. Пусть Ганеман сам даст ответ и набросает нам основные черты своих стремлений. Такой ответ он дает в "Органоне" (2 издание, предисловие).

— 148 —

Но прежде необходимо напомнить, что "опыт" равносилен "исследованию", "опытные науки" ничем не отличаются от нынешних "индуктивных наук". То, что мы теперь называем "опытом", прежде определяли словом "эмпиризм". Вместе с тем, следует припомнить различные медицинские системы, из которых в представлении врачей удержались только составные части, и иметь в виду учение натуральной философии, достигшей в то время своего полного процветания.

"Врачи мне братья по человечеству; против них лично я ничего не имею. Врачебное искусство — вот мой предмет".

"Дело в том, что нужно исследовать, откуда было почерпнуто существовавшее до настоящего времени врачебное искусство во всех его частях, исключительно ли из головы, самообмана и произвола, или же из природы".

"Если оно только продукт умозрительных лжемудрствований, самовольных узаконений, устаревших наблюдений и произвольных предположений, извлеченный из многоразлично понимаемых явлений, то оно есть и останется ничем, хотя бы оно существовало тысячелетия и было увешано привилегиями королей и императоров всего земного шара".

"Истинная медицина по своему существу есть чисто опытная наука, а потому она может и должна придерживаться только одних фактов и входящих в круг ее деятельности чувственных явлений, так как все предметы, которыми она занимается, явно и в достаточной степени даются ее чувственному пониманию опытом; познание болезни, подлежащей излечению, и познание действия лекарств и способа применения изученных лекарственных свойств к изгнанию болезней, всему этому единственно и вполне достаточно научает опыт; ее предметы могут быть извлечены только из чистых наблюдений и опытных фактов, и она не имеет права ни на один шаг выступать из круга чистых и внимательно изученных наблюдений и экспериментов, если не желает превратиться в ничтожный обман".

"Но уже нижecлeдyющие краткие неопровержимые рассуждения могут доказать, что все до сих пор существовавшее искусство врачевания внутренних болезней во всех своих частях есть в высшей степени бессмысленное, нецелесообразное и совершенно

— 149 —

ничтожное создание, несмотря на то, что за неимением лучшего оно в течение двух с половиной тысяч лет имело миллионы приверженцев среди самых честных врачей".

"Один разум сам по себе (a priori) ничего не может распознавать, а также из себя самого развивать понимание сущности вещей, причины и действия; все его изречения о реальностях должны всегда основываться на восприятиях органов чувств, на фактах и наблюдениях, если он желает раскрыть истину. Если же он в своей деятельности удаляется хоть на один шаг от чувственного восприятия, то он находится уже в бесконечной области фантазии и произвольных предположений, матери пагубного заблуждения и безусловного ничтожества".

"Поэтому в здравых опытных науках, в физике, химии и врачебном искусстве, исключительно умозрительный рассудок не может иметь никакого голоса; действуя один и превращаясь именно вследствие этого в пустые предположения и фантазию, он порождает только странные гипотезы, которые в миллионах случаев являются самообманом и ложью и по своему существу не могут быть ничем другим".

"По настоящее время это было превыспренное морочение так называемого теоретического врачебного искусства, в котором умозрительные понятия и затейливость предположений построили множество высокомерных научных систем, служивших исключительно для обнаружения того, что грезилось каждому из их основателей о вещах, недоступных для познания и непригодных для исцеления".

"Из этих высоких систем, паривших за пределами всякого опыта, медицинская практика не могла извлечь ничего полезного для настоящего лечения. А потому она смело шла к постели больного по своему собственному пути, руководствуясь обычными предписаниями своих книг, сообразно тому, как думали о лечении, и вслед за примером своих практикующих руководителей, не заботясь, как и эти последние, об указаниях естественно-научного опыта и о действительных основаниях своих действий и удовлетворяясь карманной книжкой рецептов — ключом к удобно установленной практике".

"Здравый, изъятый от предрассудков, добросовестный взгляд

— 150 —

на это чудовище легко усматривает, что так называемое до сих пор врачебное искусство было только научно звучащим изделием, которое от времени до времени, как шапка Геллерта в басне, лишь изменяется по новомодной системе, но в глубине своей сущности лечения остается все тем же слепым и нецелесообразным образом действий".

"Опытной медицины, согласной с законами природы, не существовало. В прежнем врачебном искусстве все противоречило опыту и было каким-то искусственным произведением и выдумкой, облеченной в вероятность".

"Объект лечения (болезнь) создавался в патологии произвольно. Своевольно определяли, какие должны быть болезни, а также число, вид и род этих последних; достаточно подумать, что все существующие болезни, проявляющиеся у человека, подвергнутого тысяче различных условий и отличающиеся таким бесконечным разнообразием свойств, что невозможно определить заранее всех могущих произойти изменений, патолог обрезывает так ловко, что из них выходит только горсть им самим выкроенных болезней".

"Болезни определялись очень хитроумно умозрительным путем и получали отвлеченную подкладку, причем точкой опоры служил не опыт (да и как мог ясный, чистый опыт подтверждать такие фантастические грезы?) нет! но полагались на мнимое постижение сущности вещей и невидимого жизненного процесса (что совершенно недоступно для простых смертных)".

"Чтобы установить хотя что-нибудь относительно орудий лечения силу каждого из лекарств в Materia medica, отвлеченно исходили из физических, химических и других разнородных точек зрения, а также из обоняния, вкуса и внешнего вида, в особенности же щедро из самых нечистых наблюдений у постели больного, где в сумятице болезненных симптомов, при неудовлетворительно описанных случаях болезни, употреблялись только одни смешанные рецепты; подумайте! невидимо скрытое во внутреннем существе лекарств и в чистом и настоящем виде никогда иначе, как из действия на здорового человека не обнаруживаемое динамическое свойство их производить изменения в состоянии здоровых людей, своевольно определялось без вопрошения

— 151 —

и выслушания лекарств на этом единственном пути чистого опыта".

"Все то, что умственно отделили от лекарств, что о них думали, предполагали и выдумывали, терапия учила применять, опираясь на так называемые основные причины болезней или на отдельные симптомы этих последних по принципу противоположности (contraria contrariis), согласно мнению артиста в области гипотез, Галена, и наперекор природе, и считали такую науку чрезмерно основательной, если могли ссылаться в пользу ее на знатные авторитеты".

"Все эти противоестественные человеческие постановления были окованы всевозможными нелогичными, ошибочными выводами и при помощи благородного искусства деления, подразделения и приведения в таблицы, были втиснуты в согласную школьным правилам форму и вот! искусственно высиженное изделие, врачебное искусство, явилось как вопиющее противоречие опыту и природе здание, составленное только из одних мнений, возведенных головами, измышлявшими тысячи различных предположений и мнений и которое во всех своих частях является полным ничтожеством, достойным сожаления, самообманом, как нельзя более способным подвергнуть человеческую жизнь опасности посредством слепого, не соответствующего цели, лечения; искусство, многократно осмеянное мудрейшими людьми всех столетий и преданное поруганию за то, что оно выдавало себя не за то, что было, и не давало того, что обещало".

"Но при трезвом, изъятом от предрассудков размышлении, можно легко убедиться, что правильный взгляд на подлежащий лечению болезненный случай, определение действительных лекарственных сил, применение этих последних к каждому болезненному состоянию и надлежащая величина приемов; одним словом, истинная врачебная наука, взятая в целом, никогда не должна была и не могла быть произведением самодовольного умствования и обманчивых мнений, но что все необходимое для нее, все материалы и законы для ее применения можно извлечь только из чувственно воспринимаемой природы, из внимательных, добросовестных наблюдений и возможно чистых экспериментов и больше ниоткуда, поэтому и должны быть здесь

— 152 —

тщательно отыскиваемы без искусственной примеси произвольных мнений, как того требует высокое значение драгоценной человеческой жизни".

"Пусть решат другие, удалось ли мне при помощи добросовестных ycилий найти этим путем настоящую врачебную науку".


Огромное различие, отделявшее Ганемана от позднейшей естественно-исторической школы он выражает сам одним-единственным маленьким словечком, состоящим только из одной буквы. Это словечко есть союз "и". Ганеман говорит о "химии, физике и врачебной науке"; та же говорила: врачебная наука есть прикладная химия и физика, и ставила медицину на высоту обеих этих наук.

Еще бóльшую противоположность между Ганеманом и этой постепенно крепнувшей школой представляло его учение о динамизме. В течение первых десятилетий его научных трудов и исследований он исходил только из материалистических понятий, впоследствии же и мало-помалу он стал принимать динамические воззрения, причем эти пoслeдние выработались в нем как следствие его учения о составлении лекарств.

Химические и физические изменения болезни были для него следствием болезненно измененной жизненной силы. "Болезни следует понимать как динамические изменения жизненного свойства нашего организма, а потому их следует излечивать при помощи сил (потенций), производящих динамическое изменение". Далее: "Болезни не зависят ни от какого-либо вещества, ни от каких-либо острых соков, то есть ни от какой болезненной материи, но они являются исключительно духовными расстройствами духовной жизненной силы, оживляющей человеческое тело"1. Затем: "А потому принимать болезнь, не составляющую достояния xирyргии, за нечто отдельное от живого и целого организма и оживляющей его силы, за нечто внутренне скрытое, хотя бы и представляемое себе из тончайшего материального вещества — нелепо" (ib. S. 85).


1 Organon 5 Auflage S. VII.

— 153 —

Сила без материи немыслима. Присущая организму жизненная сила, отрицаемая господствующим направлением, вследствие этого должна была бы быть связана с веществом, хотя бы и бесконечно тонко размельченном на малейшие частицы.

В 20-х годах настоящего столетия во Франции среди медицинских исследователей раздался лозунг, который с 40-х годов мало- омалу нашел отголосок и в Германии; он гласил: "локализировать", отыскивать местонахождение болезни! Ганеман же находил, что большинство болезней ничто иное, как всеобщее заболевание всего организма. Таким образом, общее течение, которому мы многим обязаны, уклонялось от его точки зрения.

Но окончательное отделение Ганемана от всеобщего направления довершилось появлением в 1828 году его "Хронических болезней, их отличительного свойства и гомеопатического лечения". Ганеман в течение многих лет, как он говорит, неустанно размышлял о том, в чем искать причину наследственности болезней; отчего происходит, что один имеет расположение к накожным, другой к легочным, нервным, желудочным и пр. болезням, почему хронические болезни часто оказывают такое упорное сопротивление по-видимому вполне удачно выбранным мерам. Учение об охранении здоровья не дает удовлетворительного объяснения. Пустая фраза: "Это наследственно", "Это расположение к болезни", которой тысячи врачей поверхностно объясняли и еще объясняют этот важный вопрос, не удовлетворяла его пытливого ума. Он хотел доискаться чего-нибудь более осязательного и, конечно, это было очень похвальное стремление. Мы видели выше, какие в то время существовали мнения о "чесотке" и о ее последствиях. "Чесотка" была диагностическим понятием, далеко выходившим за пределы нашего теперешнего понятия о чесотке — Scabies. Ганеман любил историю медицины и охотно изучал медицинских авторов. При этом он нашел, что наиболее частой причиной хронических болезней является "псора" или "чесоточное худосочие", в доказательство чего он наполнил 13 страниц цитатами, между которыми встречаются такие имена, как Фр. Гофман, Морганьи, И. Фр. Гмелин, Гундертмарк, Л. X. Юнкер, Соваж, Е. Гагендорн, Лентилиус, Рейль и многие

— 154 —

пр., по мнению которых почти все болезни были последствием псоры, что видно из подробнейших данных, приведенных Ганеманом. Таким образом, мало-помалу он пришел к заключению, что в основании накожных болезней лежит "нечто", что в состоянии вызывать и другие болезни и, переходя по наследству из поколения в поколение, образует отдаленную причину многих болезней. Кроме этой псоры другими основными причинами болезней считались еще сикоз — группа явлений, находящихся в связи с триппером, и сифилис. Если эти взгляды и не лишены некоторой истины, то тем не менее Ганеман переступил слишком далеко за пределы действительности и впал в большую ...ку.

Среди своих приверженцев Ганеман встретил очень скоро сильную оппозицию. Так, например, Грисселих пишет в 1836 г.1: "Я наводил подробные справки у всех гомеопатов о том, признают ли они псору за такую родоначальную причину болезней, и должен сознаться, что не помню ни одного, который был бы с этим согласен". В 1837 году это учение было так же отвергнуто Центральным собранием гомеопатов во Франкфурте-на-Майне2, под председательством члена медицинского совета Роу. Но Ганеман не встретил никакого возражения против того, что его так называемые аптипсорические лекарства обладают огромной целебной силой.


Очевидно, что Ганеман, как мы неоднократно заявляли, при огромных заслугах имел также и свои слабости, как всякий человек и все гениальные люди. Преобразователи, наделенные необыкновенной силой, именно и отличаются всегда бугроватым черепом и стойким характером, и кто задевает их суровый нрав, стараясь этим их уничтожить, тот достигает такого же результата, как комар в басне, убивающий спящего льва, который поднимается еще во время того победоносного клика и мощно выступает вперед.


1 "Frescogemälde" S. 92.
2 Schmidt's Jahrbücher 17 S. 383.

— 155 —

Ганеман и аптекари

Работы Ганемана по усовершенствованию аптекарского искусства показывают, как он высоко ценил эту отрасль знания и насколько ему казалось важным, чтобы врач имел в своем распоряжении возможно лучшие врачебные орудия. В "Аптекарском лексиконе" он пишет, между почим, следующее (I. 52 и 53): "Правильно собранные и в полной силе сохраненные простые средства и простые составы, доведенные в приготовлении до высшей степени совершенства, являются лучшим украшением хорошей аптеки; если эти последние берут с публики высокую плату, то это есть законное, в высшей степени справедливое и я бы сказал ничтожное требование; но продавать, хотя бы за половинную цену, залежалые, утратившие силу или даже поддельные простые лекарства или же составы, бессовестно подмененные или даже превратившиеся во время работы в яд, это хуже, чем ростовщичество; во многих случаях это значит оставлять больного в отчаянном положении, а в некоторых случаях тайно убивать и грабить его, — позорный, преступный промысел". В Journal der Pharmacie Троммсдорфа1 это место цитировано дословно, как "верное, прекрасное и достойное быть принятым в соображение".

В каком состоянии находились аптеки того времени? В предисловии к "Признакам доброкачественности и подделки лекарств" Ганеман приводит письмо Жильберта, который в очень сильных выражениях описывает, какие в то время проделывались крупные мошенничества с аптекарскими товарами в больших торговых пунктах, как Марсель, и Ганеман прибавляет к этому, что голландцы поступали не лучше, конкурируя друг с другом в ухудшении качества аптекарских товаров с целью понижения цены. "Немецкие покупатели, — говорит Ганеман, — должны были быть закалены в неподкупной добросовестности и правилах, вряд ли свойственных коммерческому духу, чтобы не прельститься соблазнительной дешевизной (без осмотра товара). Оптовый торговец знает, что его клиенты, мелочный купец


1 1795 III. S. 62 und 63.

— 156 —

и мелкий аптекарь, имеют дело с малоразборчивой публикой, которая при мелочном торге должна брать товар, не осматривая его, если только он носит название настоящего, и что власти убеждены в его неподдельности, если свидетельство об уплате пошлины правильно получено" (по словам Ганемана, некоторые прекрасные yчpeждeния в Пруссии и России составляют достойное похвалы исключение).

"Таким образом, плантаторы Восточной и Западной Индии, в компании с голландскими фабрикантами аптекарских товаров, посредством цепи алчных, связанных исключительно барышничеством рук, привлекают к себе европейские деньги и доставляют нам такие продукты, которые, пройдя через последние руки, наводят на сомнение, чему более удивляться, повышению ли их цены, или же искусственности их подделки...".

"Конечно, если бы мы хотели иметь настоящие лекарства, то не следует принуждать бедного аптекаря, в силу объемистых фармакопей, держать галиматью из сырых и составных средств, которых даже Гален, Мирепсус и Цвёльфер не могли бы предохранить от брожения, плесени и червоточин; конечно, его способности должны были бы провериться людьми, способными судить о нем; конечно, оптовые торговцы аптекарскими товарами должны были бы по возможности превосходить аптекарей в честности, в знании товара и в химических познаниях; конечно, где делателей фальшивой монеты секут розгами, там подделывателей лекарств следовало бы подвергать сравнительно более строгому наказанию; конечно, ревизор аптек при визитации часто должен был бы обладать большими сведениями; приготовляющего самодельные лекарства шарлатана следовало бы пичкать его же собственными изделиями; но следовало бы выдвинуть вперед искусного аптекаря, который обладал бы ловкостью и мужеством пересадить на отечественную почву в неподдельном и удешевленном виде отрасль торговли, выхваченную из наших рук в настоящее время голландцами, а ранее венецианцами; конечно, многое должно быть изменено, прежде чем врач будет иметь в своем распоряжении лучшие лекарства, ибо ему для облегчения страданий человечества не достает безделицы — необходимых для того орудий".

— 157 —

Если поэтому даже честным аптекарям было трудно приобретать хороший товар, то аптеки часто производили впечатление, возбуждавшее мало доверия. В особенности в маленьких местечках эти последние были часто соединены с москательными торговлями и нередко находились в одном и том же помещении. Жалобы на неудовлетворительные познания владельцев встречаются часто и даже на то, что они заведомо отпускают поддельные лекарства1. И если такие случаи обсуждались публично, что и бывало, то это служит доказательством, что такие факты были не единичными. Когда аптекарь предпринимал путешествие для закупки аптекарских товаров, что в то время было необходимо, то он поручал рецептуру и продажу лекарств своему "подмастерью", который часто очень мало или же ничего не понимал в этом искусстве. Наряду с хорошими благоустроенными аптеками описывают аптеки, в которых лекарства стоят в пыли, в беспорядке и в негодных к употреблению склянках2. Проф. Троммсдорф, сам имевший в Эрфурте аптеку, существующую и по настоящее время и пользующуюся большой известностью, рассказывает3, что он "встречал во многих аптеках очень вредную, дурную привычку" — употреблять несколько раз одну и ту же хинную корку и ревенный корень для декоктов и многие другие вредные злоупотребления.

Подобные этому и еще худшие факты сообщают в "Анналах Крелля"4: "Конечно, можно было бы надеяться, что некоторые аптекари, владея много лет своими лабораториями, наконец станут поступать умнее и осмотрительнее, но напрасно! их невозможно убедить расстаться с устаревшей методой и старыми привычками".

Это описание дополнено рядом примеров, "имена которых в случае надобности могут быть названы"; в числе их находится (кроме упомянутой выше умышленной подделки лекарств) следующее: "Один аптекарь при продаже спросил меня, как бы я давал борную и сахарную кислоты и что это такое? Два


1 Crell's chem. Annalen 1792 I. S. 239.
2 Berlinisches Jahrb. der Pharmacie 1795. S. 197.
3 Journ. der Pharmacie 1796 III. St. 2 S. 78 u. f.
4 1795. I. 257 u. f.

— 158 —

вещества, которые редко требуются для мелочной торговли и которые, как я полагаю, известны только одному из десяти. Позорно для каждого аптекаря не знать таких пустяков".

На ненадежность лекарственных препаратов жаловались в то время многие врачи; особенно дурно приготовляли наркотические растения: аконит, белладонна, кониум, гиосциамус и проч., которые почти исключительно давались в виде экстрактов. Смотря по более или менее продолжительному вывариванию или более или менее осторожному сохранению их, сила каждого из этих растений может увеличиваться или уменьшаться от 5 до 10 раз, вследствие чего наступали весьма дурные последствия и многие врачи опасались прописывать эти лекарства. Некоторые из них давали эти ядовитые вещества в количестве скрупул и драхм, что не приносило вреда, если экстракт был дурен, чего врач не мог знать; в другой раз экстракт был хорош, и тогда такие приемы почти неизбежно влекли за собой смерть. Монро (II. 270) пишет, что был очевидцем, как в течение 24 часов давали унцию (30 грамм) экстракта белены. При этом Ганеман обращает внимание на варку экстракта, отчего он может сделаться таким же безвредным, как экстракт белокопытника. В другом месте он предостерегает (Arzneischatz I. 30): "Когда мы хотим испортить мирру, это очень сильное, но неисследованное вещество, то мы делаем из него в Германии экстракт. Какое количество лекарственной силы при этом пропадает и сколько пригорелых продуктов (Brenzigkeit) приобретает этот препарат, до нас не касается, да этого невозможно определить. Счастье наше, теперь это несколько иначе!".

Об экстракте аконита Ганеман рассказывает (Монро II. 222), что он имел в руках экстракт, который в количестве скрупула (1,25 грамма) не производил никакого действия, между тем как при хорошем приготовлении 3 грана (0,15 грамма) составляют уже очень сильный прием.

В другой раз он говорит (Монро II. 267), что посредством варки экстрактов, "которые почти всюду приготовляются таким образом", эти последние могут сделаться почти питательным средством. "Пусть врач, дающий этот совет по опыту, сам приготовляет себе экстракт по вышеупомянутому

— 159 —

(ганемановскому) способу или же наблюдает за аптекарем во время его приготовления".

Ганеман неоднократно жалуется на ненадежность аптек: "Я видел столицы, где ни один аптекарь не знал омега" (ib). "Очень многие лекарства в очень многих аптеках приготовлены неудовлетворительно" (Edinb. Disp. I. 312). "Даже и теперь нашим аптекарям обыкновенно нельзя доверять разделение таких точных приемов, как 1/2 - 1/4 грана" (ib. S. 391). В другом месте он сожалеет о том, что в некоторых аптеках очень неаккуратно работают (ib. II 492), а также и о том, что его ртутный препарат "обыкновенно приготовляют очень небрежно и несовершенно"1.

Далее: "А сколько различных корней употребляли в аптекарской промышленности вместо черной чемерицы (Helleb. niger)! Их берут от всех других трав, но только не от этой последней. В аптеках введено под этим названием около 10-ти различных корней. И слабый практикующий врач хочет доверяться оффицинальному экстракту Hellebori nigri? Бедный!".

Один автор жалуется на безуспешное применение экстракта аконита. Ганеман возражает: "Густой сок его никуда не годился. Вот разрешение этой вседневной загадки."

Ни один из рецензентов его произведений не опровергал неосновательности его жалоб на фармацевтов того времени.

Ганеман как теоретически, так и практически, был настолько сведущ и опытен в аптекарском искусстве, что немногие могли сравниться с ним или превзойти его в этом, а потому своим больным, доверявшим свое здоровье его знанию, он в большинстве случаев давал лекарства сам, вопреки привилегиям аптекарей.

"Насколько еще сгибается рабский дух врачей перед аристократизмом монополистов-аптекарей?", — с негодованием восклицает Ганеман, так как снова речь идет о ненадежности одного препарата (Arzneischatz I. 160).

Было время, когда плохо смотрели на врача, который заставлял других приготовлять свои лекарства. Когда же мания


1 Ib . II . 247 и 571.

— 160 —

смешения вселилась во врачей, то они уже не были более в состоянии приготовлять сами сложное варево; таким образом, мало-помалу возникли аптеки в Германии в 15-м столетии (в Праге и Нюрнберге уже в 14-м столетии). И так аптекари были средством для достижения цели и ими пользовался только тот врач, который не мог или не хотел приготавливать своих лекарств. В отдаленные времена никто не думал принуждать врачей, чтобы они поручали приготовление своих лекарств в третьи руки. Между тем, образовавшийся аптекарский цех мало-помалу добился того, что в Пруссии в конце 17-го и в начале 18-го столетий врачам было запрещено самим отпускать лекарства, причем в изданном по этому поводу правительственном распоряжении был определенно высказан следующий мотив: "Чтобы они (врачи) не приносили ущерба аптекарям"1. Это распоряжение не встретило со стороны врачей должной оппозиции, так как эти последние мало-помалу привыкли поручать свои врачебные орудия третьему лицу, и даже не имели ни времени, ни охоты, ни знаний, чтобы собирать лекарства, исследовать их неподдельность и, наконец, приготовлять смеси. Вот причины возникновения аптекарских привилегий, которые лишили врачей, по собственной вине последних, их естественного первоначального неоспоримого права приготовлять самим открытые или введенные ими, а не аптекарями лекарства и отпускать таковые с полным сознанием их доброкачественности.

Ганеман восстал против такого неестественного порядка, потребовал возвращения первоначального права и побудил врачей снова озаботиться о доброкачественности своих лекарств и отнестись с бóльшим вниманием к своему прежнему праву, причем многие из них потребовали восстановления этого последнего.

Насколько важно, чтобы врачи сами приготовляли и выдавали лекарства, ясно как день. Кроме того, если бы Ганеман не занимался приготовлением лекарств, то он не мог бы сделать великих открытий по части действия лекарств.

За то, что Ганеман так сильно восстал против бесчинства

— 161 —

в аптеках и вызвал и в этой области благодетельную реформу, за это он заслуживает благодарности врачебного и аптекарского мира, хотя его мужественное, неустрашимое нападение не всегда возбуждало в аптекарях чувство благодарности к нему.

Сочинения Ганемана
в хронологическом порядке

1777. Nugent's Versuch über die Wasserscheu, Leipzig, I. G. Müller. Перевод с английского. 150 S.

1777. Stedtmann's physiolog. Versuche und Beobachtungen mit Kupfern. Leipzig. I. G. Müller. Перевод с английского. 134 S.

1777. Falkoner's Versuch über die mineralischen Wasser und warmen Bäder. Leipzig bei Hilscher. Перевод с английского. 2 Thle. 355 S. u. 439 S.

1777. Ball's neuere Heilkunst. Leipzig 1777 u. 1780 mit Anmerkungen unter dem Namen Spohr. Перевод с английского.

1779. Dissertatio inaugur. medic.: Conspectus affectuum spasmodicorum aetiologicus et therapeuticus. Erlangae 1779. 4. 20 S.

1782. Первые маленькие медицинские статьи в "Medicinische Beobachtungen" von Krebs, Quedlinburg. 1782 Heft 2.

1783. В сборнике избранных и новейших статей для военных врачей (Leipzig, Weygand) находится несколько статей Ганемана. 1783, 1784, 1787.

1784. Demachy's Laborant im Grossen oder Kunst die chemischen Producte fabrikmässig zu verfertigen. Leipzig bei Crusius. 2 Bde. 302 S. u. 396 S. Перевод с франц. с прибавлениями и таблицами. 2. Aufl. 1801.

1784. Anleitung alte Schäden und faule Geschwüre gründlich zu heilen. Leipzig bei Crusius. 192 S.

1785. Demachy's Liqueurfabrikant. Leipzig. 2 Thle. Перевод с франц. с прибавлениями и таблицами. 332 S. u. 284 S.

1786. Ueber Arsenikvergiftung, ihre Hülfe und gerichtliche Ausmittelung. Leipzig. Lebrecht Crusius. 276 S.

1787. Demachy's Kunst des Essigfabrikanten. Leipzig bei Crusius.

— 162 —

Перевод с франц. с примечаниями и приложением, 176 S.

1787. Die Kennzeichen der Güte und Verfälschung der Arzneimittel von B. v. d. Sande, Apotheker in Brüssel und Hahnemann. Dresden bei Walther. 350 S.

1787. Vorurtheile gegen die Steinkohlenfeuerung, die Verbesserungsarten dieses Brennstoffes etc. mit 2 Kupfertafeln. Dresden. Walther.

1787. Ueber die Schwierigkeit der Minerallaugensalzbereitung durch Potasche und Kochsaiz. Crell's chem. Annalen II. St. 11 S. 387-396.

1788. Einfluss einiger Luftarten auf die Gährung des Weins. Crell's chem. Annalen I. St. 2. S. 141-142.

1788. Ueber die Weinprobe auf Eisen und Blei ib. I. St 4. S. 291-306.

1788. Ueber Galle und Gallensteine, ib. II. St. 10. S. 296-299.

1788. Ein ungemeinkraftiges, die Fäulniss hemmendes Mittel ib. II. St. 12. S. 485-486. Переведено на франц. яз. Cruet'ом.

1789. Unterricht für Wundärzte über die venerischen Krankheiten. Leipzig bei Crusius XIV u 292 S.

1789. Missglückte Versuche bei einigen neu angegebenen Entdeckungen ib. I. St. 3 S. 202-207.

1789. Brief an Crell über den Schwerspath ib. II. St. 8. S. 143-144.

1789. Entdeckung eines neuen Bestandtheils im Reissblei ib. II. St. 10 S. 291-298.

1789. Ueber das Principium adstringens der Pflanzen. Beiträge zu d. chem Annal. Bd. IV. St. 4. S. 419-420.

1789. Перевод с англ. истории Абеляра и Элоизы. Leipzig. 17 Воgen.

1790. Mittel, dem Speichelfluss und den verwüstenden Wirkungen des Quecksilbers Einhalt zu thun. J. Fr. Blumenbach's medic. Bibliothek. Bd. 3. S, 543-548 (fehlt bei Stapf).

1790. Маленькие сообщения о различных предметах. Crell's Annal. I. St. 3. S. 256-257.

1790. Vollständige Bereitungsart des auflöslichen Quecksilbers ib. II. St. I. S. 22-28.

— 163 —

1790. Ryan's Untersuchung der Natur und Kur der Lungenschwindsuht. Leipzig b. Weygand. Перевод с английского. 164 S.

1790. Fabbroni's Kunst, nach vernüftigen Grundsätzen Wein zu verfertigen. Leipzig. 278 S. Перевод с итальянского с примечаниями.

1790. Arth. Young's Annalen des Ackerbaus etc. Leipzig bei Crusius. 2 Bde. Перевод с английского. 290 S. u. 313 S.

1790. Cullen's Abhandlung über die Materia medica. Leipzig. Schwickert. 2 Bde. 468 S. u. 672 S. Перевод с английского с примечаниями.

1791. Grigg's Vorsichtsmassregeln für das weibl. Geschlecht. Leipzig. Weygand. Перевод с английского. 285 S.

1791. Monro's Arzneimittellehre. Leipzig bei Beer. 2 Bande. 480 S. u. 472 S. Перевод с английского с примечаниями. 2. Auflage 1794.

1791. De la Metherie's Ueber die reine Luft und verwandte Luftarten. Leipzig bei Crusius. 2 Bde. 450 S. u. 598 S. Перевод с французского.

1791. Rigbi's Chem. Bemerkungen über den Zucker. Dresden bei С. C. Richter. Перевод с английского с примечаниями. 82 S.

1791. Unauflöslichkeit einiger Metalle und ihrer Kalke in ätzendem Salmiakgeiste. Crell's Annalen II. St. 8. S. 117-123.

1792. Beitrage zur Weinprüfungslehre. Scherf's Beiträge zum Аrchiv der medic. Polizei. Leipzig. Bd. 3.

1792. Ueber die Glaubersalzerzeugung nach Ballen'scher Art. Crell's Annalen I. St. 1. S. 22-33.

1792. Freund der Gesundheit. Frankfurt. Fleischer. Hft 1. 100 S.

1793. Apothekerlexikon. Leipzig b. Crusius. Theil 1 (A — E). 280 S.

1793. Etwas über die Württembergische und Hahnemann'sche Weinprobe. Intelligenzblatt der Allgem. Liter. Zeitung No. 79. S. 630.

1793. Bereitung des Casseler Gelbs. Erfurt 4.

1794. Ueber die neuere Weinprobe und den neuen Liq. probat fort. Crell's Annalen I. St 12. S. 104-111.

1795. Ueber den Ansprung (crusta lactea). J. Fr. Blumenbach's medic. Bibliothek. Bd. 3. S. 701-705 (fehlt bei Stapf).

— 164 —

1795. Apothekerlexikon (F — K) 244 S.

1795. Freund der Gesundheit. Leipzig bei Crusius. Heft 2. 6 Bogen.

1796. Handbuch für Mütter. Leipzig bei Fleischer.

1796. Striche zur Schilderung Klockenbring's während seines Trübsinns. Deutsche Monatsschrift. Februarheft.

1796. Versuch über ein neues Princip zur Auffindung der Heilkräfte der Arzneisubstanzen nebst einigen Blicken auf die bisherigen. Hufeland's Journal. Bd. 2. St. 3. u. 4. S. 391-439 u. S. 465-561.

1797. Etwas über die Pulverung der Ignazbohnen. Trommsdorff's Journal der Pharmacie Bd. 5. St. 1. S. 38-40.

1797. Eine plötzlich geheilte Kolikodynie. Hufeland's Journ. Bd. 3. St. 1. S. 138-147.

1797. Sind die Hindernisse der Gewissheit und Einfachheit der pract. Arzneykunde unübersteiglich? ib. Bd. 4. St. 4. S. 727-762.

1797. Ubers von Taplin's Stallmeister oder neuere Rossarzneikunde. Theil 1. Leipzig. 487 S.

1797. "Neues Edinburger Dispensatorium". Leipzig bei G. Fleischer d. Jüngeren, mit 3 Kupfertafeln. Theil 1. 583 S. Перевод с примечаниями.

1798. Uebers. von Tuplin Th. 2. 304 S.

1798. N. Edinburg. Disp. Theil 2. 628 S.

1798. Apothekerlexikon (L — P) 259 S. mit 3 Kupfertafeln.

1798. Gegenmittel einiger heroischer Gewächssubstanzen. Hufel. Journ. Bd. 5. St . 1. S. 3-21.

1798. Einige Arten anhaltender und nachlassender Fieber. Hufel. Journ. Bd. 5. St. 1. S. 22-52 (fehlt bei Stapf).

1798. Einige periodische Krankheiten und Septimanen, ib. Bd. 5. St . 1. S. 53-59 (fehlt bei Stapf).

1799. Apothekerlexikon (Q — Z) 498 S.

1800. Arzneischatz oder Sammlung gewählter Recepte. Leipzig bei G. Fleischer d. J. Перевод с английского. 412 S. с предисловием переводчика и с примечаниями под буквой Y.

1800. Hоmе's prakt. Bemerkungen über die Heilart der Harnröhrenverengerungen durch Aetzmittel. Leipzig bei G. Fleischer d. J. 147 S. Перевод с английского с примечаниями.

— 165 —

1801. Heilung und Verhütung des Scharlachfiebers. Gotha bei Becker. 40 S.

1801. Fragmentar. Bemerkungen zu Brown's Еlements of medicine. Hufeland's Journal Bd. 13. St . 2. S. 52-76.

1801. Ueber die Kraft kleiner Gaben der Arzneien überhaupt und der Belladonna insbesondere. ib. Bd. 13. St. 2. S. 153-159.

1801. Monita über die drei gangbaren Kurarten vоm Verfasser des Arzneischatzes. ib. Bd. 11. St . 4. S. 3-64.

1801. Ansicht der ärztl.-collegial. Humanität am Anfange des neuen Jahrhunderts. Reichsanzeiger No. 32.

1803. Der Kaffee in seinen Wirkungen. Leipzig bei Steinacker. 56 S.

1803. Gedanken bei Gelegenheit des im Reichsanzeiger 1803 No. 7 und No. 49 empfohlenen Mittels gegen die Folgen des Bisses toller Hunde. Reichsanzeiger No. 71.

1805. Aesculap auf der Wagschale. Leipzig bei Steinacker. 70 S .

1805. Fragmenta de viribus medicamentorum positivis sive in sano corpore observatis. Lipsiae sumtu J. A. Barthii. 2 Theile. VIII u. 269 S. — VI u. 470 S.

1806. Ueber Chinasurrogate. Hufeland 's Journal Bd. 23. St. 4. S. 27-47 (fehlt bei Stapf).

1806. Scharlachfieber und Purpurfriesel, zwei gänzlich verschiedene Krankheiten. Huf. Journ. Bd. 24. St. 1. S. 139-146 (fehlt bei Stapf).

1806. Was sind Gifte? Was sind Arzneien? ib. Bd. 24. St . 3 S. 40-57 (fehlt bei Stapf).

1806. Bedenklichkeiten über das im Reichsanzeiger 1806 No. 12 angebot. China-Surrogat und Surrogate überhaupt. Reichsanzeiger No. 57.

1806. Heilkunde der Erfahrung. Hufeland's Journ. Bd. 22. St. 3. S. 5-99. Separatabdrück: Berlin bei Wittich.

1806. Albrecht v. Haller's Arzneimittellehre. Leipzig. Перевод.

1807. Fingerzeige auf den homöopathischen Gebrauch der Arzneien in der bisherigen Praxis. Hufeland's Journ. Bd. 26. St. 2. S. 5-43 (später den 3 ersten Auflagen des Organon vorgedruckt) (fehlt bei Stapf).

1808. Ueber den jetzigen Mangel aussereuropäischer Arzneien. Allg. Anzeig. d. Deutschen. Anonym. No. 207.

— 166 —

1808. Ueber die Surrogate ausländischer Arzneien. Anonym. ib. No. 327.

1808. Ueber den Werth der speculativen Arzneisysteme, besonders im Gegenhalt der mit ihnen gepaarten gewöhnlichen Praxis. Anonym. ib. No. 263.

1808. Auszug eines Briefes an einen Arzt vоn hohem Range über die höchst nöthige Wiedergeburt der Heilkunde, ib. No. 343.

1808. Bemerkungen über das Scharlachfieber. Anonym, ib. No. 160.

1808. Berichtigung der im XXVII В. 1 St. anfgestellten Aufrage über das Präservativmittel gegen das Scharlachfieber. Huf. Journ. Bd. 27. St. 4. S. 153-156 (fehlt bei Stapf).

1809. An einen Doctorand der Medicin. Anonym. Alig. Anz. d. Deutschen No. 227.

1809. Belehrung über das herrschende Fieber. Anonym. ib. No. 261.

1809. Zeichen der Zeit in der gewöhnlichen Arzneikunst. Anonym. ib. No. 326.

1810. Organon der rationellen Heilkunde. Dresden bei Arnold. 1810. 222. S. — 2. Auflage 1819. Unter dem Titel: Organon der Heilkunst. 371 S. — 3. Aufl. 1824. XXIV u. 281 S. — 4. Aufl. 1829. XVI u. 307 S. — 5. Aufl. 1833 XXII u. 304 S.

1811. Reine Arzneimittellehre Theil 1. Dresden 1811. 248 S. — 2. verm. Aufl. 1823 — 3. verm. Aufl. 1830.

1812. Dissertatio historica medice de Helleborismo Veterum, quam defendet auctor Samuel Hahnemann, med. et chirurg. Doctor, academ. Mogunt. scient. ut societ. physic. med. Erlang. et societ. reg. oeconom., quae Lipsiae floret, Sodal. honor. Lipsiae. Tauchnitz. 86 S.

1813. Geist der neuen Heillehre. Allgem. Anz. d. D. März. S. 626 (fehlt bei Stapf), (später in vollkommnerer Gestalt dem 2. Theil der R. A. M. L. vorgedruckt).

1814. Heilart des jetzt herrschenden Nerven- u. Spitalfiebers. Allg. A. d. D. No. 6.

1816. Belehrung über die venerischen Krankheiten und ihre gewöhnl. unrechte Behandlung. ib. No. 211.

1816. Ueber Heilung der Verbrennungen. ib. No. 156 u. 204.

1816. Reine Arzneimittellehre. Theil II. 396 S. — 2. Aufl. 1824. —

— 167 —

3. Аufl. 1833. — Dieselbe Theil III. 288 S. — 2. verm. Aufl. 1825.

1818. Dieselbe Theil IV. 284 S. — 2. verm. Aufl. 1825.

1819. Dieselbe Theil V. 306 S. — 2 verm. Aufl. 1826.

1819. Ueber die Lieblosigkeit gegen Selbstmörder. Allg. A. d. D. No. 144.

1820. Ueber das Selbstbereiten und Selbstdarreichen der Arzneien von Seiten der hom. Aerzte. Stapf, Kleine med. Schriften Hahnemann's II S. 192-204, в другом виде не изданы1.

1821. Aerztlicher Rath im rothen Friesel. Allg. A. d. D. No. 26.

1821. Reine Arzneimittellehre. Theil VI. 255 S. — 2. verm. Aufl. 1826.

1825. Wie liesse sich wohl die Homöopathie am gewissesten wieder ausrotten? Allg. A. d. D. No. 26.

1825. Belehrung für den Wahrheitssucher in No. 165 des Allg. A. d. D. ib. No. 194.

1828. Die chronischen Krankheiten, ihre eigenthümliche Natur und homöopathische Heilung. Dresden b. Arnold. Theil I. VI u. 241 S. — Theil II. 362 S. — 2. vеrm. Aufl. 1835 — Theil III 312 S. — 2. verm. Aufl. Düsseldorf bei Schaub. 1837.

1830. Dasselbe Theil IV. 407 S. — 2. verm. Aufl. Düsseldorf bei Schaub. 1838.

1830. Dasselbe Theil V. — 2. verm. Aufl. 1839.

1831. Die Allöopathie, eine Warnung für Kranke aller Art. Leipzig bei Baumgärtner. 32 S.

1831. Aufruf an denkende Menschenfreunde über die Ansteckungsart der asiatischen Cholera. Leipzig bei Berger. 20 S.

1831. Heilung der Cholera. Cothen bei Aue. 2. Aufl.

1831. Sendschreiben über die Heilung der Cholera. Berlin bei Aug. Hirschwald. 15 S.

1832. Heilung der Cholera nebst einem Zusatze. Nürnberg bei Stein. 1832. 2. Aufl.


1 Это собрание содержит бóльшую часть — к сожалению, не все — из небольших медицинских статей Ганемана.

предыдущая часть Предыдущая часть   содержание Содержание   Следующая часть следующая часть