Публичные лекции о гомеопатии Л.Е.Бразоля

Д-р Лев Бразоль

О "гомеопатических" дозах

Image

Публичная лекция, читанная в Большой аудитории Педагогического музея 17 ноября 1887 г.
(Записана стенографически)

Милостивые государыни и милостивые государи!

Вы теперь уже знаете, что сущность гомеопатического лечения заключается в терапевтическом принципе "similia similibus curantur", посредством которого высказывается практическое правило лечить разнообразные болезненные состояния посредством лекарственных веществ, имеющих специфическое сродство к заболевшим частям организма, т. е. обладающих способностью вызывать в здоровом организме, в тех же самых частях, сходные патологические состояния. Но по какому-то странному недоразумению — я думаю, больше всего вследствие недостаточного знакомства с предметом — принцип гомеопатии отождествляется с дозой; вопрос о выборе лекарственного вещества для данного случая подменяется вопросом о величине приема этого лекарственного вещества, и под названием гомеопатической дозы подразумевается нечто бесконечно малое.

Когда такое смешение понятий происходит в голове неподготовленного неспециалиста, то этому удивляться нечего, потому что мы ежедневно видим, какие смутные представление господствуют в массе по всем специальным вопросам не только медицины, но и других отраслей знания. Но когда такое qui pro quo печатно и публично высказывается авторитетными врачами, занимающими высокое общественное или научное положение и позирующими в качестве противников гомеопатии, то такое искажение фактов должно считаться непростительным и требует публичного осуждения. Вот, например, Киевский медицинский факультет на запрос Новгород-Северского земства о пользе гомеопатического лечения, недавно имел неосторожность опубликовать свой "отзыв" о гомеопатии1, на основании которого "учение Ганемана отличается от общепринятых в медицинской науке воззрений главными образом тем, что, по мнению Ганемана, каждое лекарство действует тем сильнее, чем в более разведенном виде и меньшем количестве оно употребляется". Не говоря о том, что это одно из несущественных гипотетических воззрений Ганемана, высказанных им в последнем периоде своей жизни, после нескольких десятков лет существования гомеопатии, что это мнение не нашло отзыва даже между ближайшими его последователями и учениками и не принято громаднейшим большинством современных гомеопатов, не говоря обо всем этом, невольно удивляешься, что в характеристике ганемановского учения гг. профессора забывают упомянуть о законе подобия, который составляет главную и существенную отличительную черту гомеопатической терапии от всякой другой. Это все равно как если бы критик или писатель взялся разбирать трагедию "Гамлет", не упомянув ни единым словом о самом Гамлете2.

Сегодня нам предстоит на очереди разобрать вопрос о "гомеопатических" дозах, потому что, хотя, повторяю, величина приема гомеопатического лекарства не составляет сущности гомеопатической терапии, тем не менее она представляет настолько интересную и своеобразную черту этого учения, что о ней теперь следует поговорить раньше, чем разбирать другие вопросы, невольно возникающие в уме по мере постепенного ознакомления с этим учением, тем более что не только закон подобия — это фундаментальное основание гомеопатии, сколько именно бесконечно-малые дозы некоторых лекарственных веществ, назначаемых иногда некоторыми гомеопатами, вызывают наибольшую долю враждебных на нее нападок.

Гг. профессора Киевского медицинского факультета помещают центр тяжести своего отрицательного мнения о гомеопатии в утверждении, что "гомеопатами назначаются обыкновенно лекарства в таких ничтожных приемах, в которых они не могут обнаружить никакого действия". А один из почтенных моих оппонентов в первую лекцию в феврале этого года, если вы припомните, даже определяет границы этой ничтожности, поясняя, что на практике могут быть допускаемы "только те средства, которые, как бы ни были незначительны в весовом отношении, все-таки доступны химическому и физическому анализу". Возражения эти, следовательно, исходя из совершенно верного положения, что всякое действие есть последствие какой-нибудь причины, имеют в основании заднюю мысль, что в данном случае "причина", т. е. величина лекарственного приема, несоразмерна с ожидаемым от нее "действием". Поэтому, укладывая эти заключения в форму силлогизма, мы получим следующий логический процесс:

Первая посылка: для получения терапевтического действия производящая его лекарственная причина должна быть доступна физическому и химическому анализу.

Вторая посылка: "гомеопатические" дозы недоступны такому анализу; откуда

Заключение: ergo "гомеопатические" дозы не могут оказывать никакого терапевтического действия.

Прежде чем пойти дальше, я вкратце напомню вам способ приготовления гомеопатических лекарств. Не буду вдаваться в технические подробности, а ограничусь только самым существенным. Мы имеем растирание и разведение. Растворимые вещества приготовляются посредством разведения, нерастворимые — посредством растирания. Разведения делаются так, что 1 капля крепкой тинктуры смешивается с 99 каплями спирта и взбалтывается — это составляет первое разведение; затем 1 капля первого разведения смешивается с 99 каплями спирта и взбалтывается — это составляет второе разведение, и т. д. Растирание делаются таким образом, что 1 гран нерастворимого вещества растирается с 99 гранами молочного сахара — это составляет первое растирание; затем 1 гран первого растирания растирается с 99 гранами молочного сахара — это составит второе pacтиpaние и т. д. Это есть так называемая центисимальная, или сотенная, пропорция. Есть другой способ, где 1 гран нерастворимого вещества растирается с 9 гранами молочного сахара, что составляет первое растирание; 1 гран первого растирания, смешанный с 9 гранами сахара, составляет второе растирание и т. д., или, для разведений, 1 капля каждого предыдущего деления смешивается с 9 каплями спирта, что составляет последующее деление. Эта децимальная шкала дает возможность получать промежуточные деления, которых не существует в центесимальной системе, и поэтому представляет известное преимущество. Первые деления или разведения называются низкими, деления от 3-го до 6-го — средними, а последующие до 30-го и дальше — высокими3.

Отсюда уже прямо видно, что при таком способе приготовления весовое количество лекарственного вещества чрезвычайно быстро уменьшается, и что в высоком разведении или растирании величина лекарственного приема составляет действительно бесконечно малую величину. Поэтому прежде всего следует спросить, каковы необходимые количества и качества материи, для того, чтобы она могла оказывать какое бы то ни было действие? Где границы возможности действия материи, где предел делимости?

Для полноты моей лекции позволю себе привести несколько общеизвестных фактов из учебников физики и химии — фактов, касающихся делимости материи.

Из кокона шелковичного червя можно получить 600 аршин шелковой нити, из которых каждая состоит из 60 000 нитей (Реомюр); каждый дюйм такой нити может быть разделен на несколько миллионов частиц, из которых каждая имеет еще сложный состав, определенное строение и форму, и состоит из бесчисленного множества более простых частиц материи.

Реомюр вызолотил серебряный прут и вытянул его в проволоку такой длины, что позолота получила толщину в 1/2 000 000 дюйма, из чего видна необыкновенная тягучесть и делимость золота. Вообще чрезвычайная делимость металлов всем известна. Из микроскопических опытов Майергофера и Бухмана явствует, что железо, медь, золото и др. металлы посредством тщательного растирания с молочным сахаром по правилам гомеопатической фармакотехники постепенно распадаются на все меньшие и меньшие частицы, так что они могут быть обнаружены еще микроскопом в наших низких и средних растираниях, а именно, по наблюдением Майергофена, медь в 6-м делении, железо в 8-м, платина, золото, серебро и ртуть в 10-м, осадочное олово даже в 14-м делении, и только несовершенство наших оптических инструментов не допускает распознавание металлических частиц в более высоких растираниях.

Один гран кармина может быть разделен на 2 000 000 000 (две тысячи миллионов) частиц, видимых простым глазом, что соответствует девятому децимальному разведению. Один гран азафетиды улетучивается почти на 12 миллионов обоняемых частиц, а один гран мускуса испускает запах в течение 20 лет в свободно вентилируемом пространстве, не теряя в весе, и испаряется на 300 000 000 000 000 000 000 000 000 (триста квадриллионов) частиц.

Так же точно велика делимость и в органическом мире. Так, Ehrenberg вычислил, что кубический дюйм объема, наполненного инфузориями, содержит 41 000 000 000 этих низших организмов, из которых каждый имеет определенную организацию и обладает известными физиологическими и патогенетическими свойствами.

Не менее удивительна химическая делимость или чувствительность некоторых химических реактивов. Йод, хлор, мышьяковистая кислота, окись свинца, закись железа, дубильная кислота и др. вещества могут быть обнаружены посредством соответствующих реактивов в разведениях, приближающихся к нашему 5-му децимальному. Точно так же чувствительны и некоторые алкалоиды, стрихнин, вератрин, анилин и пр., к соответствующим химическим реактивам.

Наконец, спектральный анализ, как показывают опыты доктора Озанама, дает возможность определить присутствие материи в еще более разведенных растворах: так, например, натр в 5-м, литий в 6-м, другие вещества в 7-м и более высоком делении.

Вы вправе спросить, что же все это доказывает? А пока больше ничего, кроме того, что в наиболее употребительных первых шести гомеопатических разведениях, по аналогии с другими физическими и химическими явлениями, еще содержится присутствие лекарственных частиц и что, следовательно, мнение тех противников гомеопатии, которые утверждают, что в наших разведениях уже не содержится никакого лекарственного вещества, неверно по крайней мере по отношении к нашим низким и средним разведениям. Конечно, существование материи в гомеопатических разведениях еще вовсе не доказывает их способности производить какое бы то ни было или, в частности, терапевтическое действие, хотя у всякого, знакомого с чрезвычайной чувствительностью живого организма, невольно возникает мысль, что если столь малые частицы материи способны оказывать явное действие на косный, инертный и безжизненный химический реагент, то они должны обладать тем большей способностью влиять на чувствительную нервную систему живых организмов. Поэтому теперь надлежит ответить на следующий вопрос: существуют ли факты, доказывающие влияние или действие минимальных частиц материи на органическую природу и, в частности, на здоровый человеческий организм?

В этом отношении мы знаем, что физиологические реакции некоторых алкалоидов даже тоньше и чувствительнее химических. Аконит, например, будучи введен в кровь животных в минимальном количестве, которое не может быть обнаружено химическим реактивом, дает весьма характерную кривую биений сердца. Недавно Лаборду пришлось решать вопрос, чем отравлена была собака — аконитом или вератрином? Из собранной рвоты было извлечено какое-то вещество, которое, будучи впрыснуто живому животному, дало характерную для аконита кривую пульса ("Врач", 1885, № 3).

Профессор Дондерс, известный окулист, приводит факт, что одна капля раствора атропина, доведенного до 1/700 000, вызывает еще расширение зрачка, и это тем более удивительно, прибавляет Дондерс, если сообразить, что из этой капли, вероятно, не всасывается даже и 1/50-я ее часть.

Дарвин в своих "Насекомоядных растениях" приводит свои весьма замечательные опыты над действием слабых растворов фосфорнокислого аммиака на растение Drosera rotundifolia. Оказывается, что даже одна четырнадцатимиллионная часть грана (1/14 000 000, т. е. количество, соответствующее приблизительно седьмому децимальному разведению) обнаруживает еще весьма резкое действие на жизненность листьев и щупальцев этого растения. "Удивительнее всего, — говорит Дарвин в конце главы, — что растение без дифференцированной (specialised) нервной системы может быть столь чувствительно к столь малым дозам, и мы не имеем никакого основания отрицать, чтобы и другие ткани могли обладать такой же эксквизитной чувствительностью к внешним раздражениям, если это полезно для их организации, как, например, нервная система высших животных".

Дюкло в своем прекрасном сочинении "Ферменты и болезни" (стр. 35–36), рассматривая значение различных составных частей роленовской жидкости на питание, рост и развитие микроорганизмов, приводит интересные факты в подтверждение того, от каких ничтожных количеств полезных элементов может зависеть здоровье и жизнь живого организма. Но еще более чувствительны низшие организмы к действию элементов, вредных для его жизни. Так, если прибавить к питательной жидкости 1/600 000 часть окиси серебра, то разрастание быстро останавливается; оно не может даже начинаться в серебряной посуде. Химия почти не может доказать, чтобы часть посуды растворилась в жидкости, а растение проявляет это своей смертью.

Вода, побывшая несколько минут в металлическом стакане, приобретает особый металлический вкус, который чувствительные люди различают не только при употреблении воды из самого металлического стакана, но и перелив ее в стеклянный стакан, а между тем никакие физические реактивы не в состоянии открыть в ней какие-либо изменения; значит, физиологические функции наших органов чувств, в данном случае органа вкуса, тоньше физико-химических реакций.

Из вышеприведенных примеров делимости азафетиды и мускуса видно, что там, где никакие другие реакции, физические и химические, не в состоянии открыть присутствие этих веществ, оно открывается живым организмом посредством обоняния и, мало того, эти бесконечно-малые частицы, действуя через орган обоняния, могут вызывать у чувствительных особ тошноту, рвоту, головокружение, головную боль — словом, целый комплекс резких болезненных симптомов. Следовательно, в некоторых случаях физиологические реактивы оказываются тоньше и чувствительнее физических и химических.

Каждому врачу известны такого рода факты. Больному А. втирают йодистую мазь, а у больного X., лежащего в отдаленном конце палаты, в урине получается йод. Больному В. втирают ртутную мазь, а у больного У., лежащего в еще более отдаленном конце палаты, появляется слюнотечение, т. е. первые признаки отравления ртутью. Спрашивается, в какой степени разведения достался йод больному X. и ртуть больному У.?

Химия допускает, что испарение ртути может происходить непрерывно даже при обыкновенной температуре, хотя и в другом агрегатном состоянии, чем при 360°С. В каждую бесконечно малую часть одной секунды испаряется известное количество бесконечно малых частиц ртути, и если бы собрать все эти бесконечно малые, непрерывно испаряющиеся, положим, в течение одного месяца или года, ртутные частицы, то и тогда сумма всех этих частиц составляла бы бесконечно малую величину, потому что уменьшение в весе открытого сосуда с ртутью почти невозможно было бы определить даже точнейшими химическими весами. Между тем живой человеческий организм, пребывавший в такой атмосфере, обнаруживает следы ртутного отравления. Спрашивается опять: сколько же для этого потребовалось ртути по нюренбергскому аптекарскому вecy?

Точно так же хорошо известны факты относительно действия минимальных количеств некоторых лекарственных веществ, например, невесомых частиц ипекакуаны, на лиц, чувствительных к ее действию. Достаточно открыть банку, в которой содержится порошок этого рвотного корня, чтобы у лиц, чувствительных к нему и находящихся на огромном расстоянии, на 3-4 этаже здания, получились характерные симптомы: тошнота, рвота, чихание, кашель, удушье и т. п.

Из интересных опытов доктора Молена (Molin) явствует, что продолжительное назначение кроликам рвотного камня (tartarus emeticus) в шестом делении производит у них характерные изменения в легочной ткани.

Профессор Арнольд производил опыты со стрихнином, из которых видно, что даже одна миллионная часть грана вызывала столбняк у лягушек, отравленных накануне 1/10 000 частью грана.

Профессор Эмбер-Гурбер (Imbert-Gourbeyre) производил публично на своих лекциях следующий интересный опыт. Он брал сосуд с 20 литрами воды и растворял в ней один миллиграмм йодистой ртути — количество, составляющее по отношению к массе жидкости 1/20 000 000-ю часть, т. е. количество, которое не может быть обнаружено даже самым тончайшим химическим реактивом. Между тем рыбы, погруженные в этот раствор, через несколько времени в нем погибали.

Поэтому, если все эти примеры еще не доказывают действительности бесконечно малых доз в строгом смысле слова, то тем не менее они досыта доказывают возможность могущественного действия столь ничтожных приемов, которые равносильны нашим низким и средним делениям, т. е., во всяком случае, бесконечно меньше ежедневно употребляемых врачами старой школы, и, несмотря на такую ничтожность, они в состоянии производить еще весьма резкое и несомненное действие на живой организм. Следовательно, на основании аналогии с другими фактами, мы должны сказать, что существующие в природе факты действия минимальных частиц материи не дают нам никакого права отрицать существование лекарственных частиц и возможности (терапевтического) действия гомеопатических лекарств по крайней мере в низких и средних делениях.

Теперь является вопрос: вправе ли мы распространить такое заключение и на более высокие деления? Если Киевский медицинский факультет в доказательство ничтожества гомеопатии напоминает всем давно известное вычисление, что 14-е разведение соответствует раствору, который получился бы от прибавления одной капли тинктуры к морю, равному по величине всему земному шару, и если наш Медицинский совет думал потопить гомеопатию в том океане воды, которая необходима для приготовление 30-го деления, то мы должны опять задаться вопросом, существуют ли факты, доказывающие возможность действия этих разведений, и не играет ли важную роль в действии материи не столько количество, сколько качество материи или лекарственного вещества?

Известный математик, профессор физики в Праге, Допплер, был занят вопросом о том, возможно ли увеличение действия лекарства по мере уменьшения его весового содержания, и спрашивает: по какому праву принято думать, что действие лекарства зависит от его веса, а не от поверхности действующих атомов?

Под физической поверхностью тела, в противоположность математической, понимается совокупность тех атомов, которые по крайней мере в одном направлении окружены атомами другой среды, откуда следует, что всякое тело по мере постепенного размельчения или дробления на части должно значительно выигрывать в действующей поверхности, потому что атомы, принадлежавшие прежде внутренности тела, теперь приходят в соприкосновение с окружающей средой и тотчас вступают в составную часть вновь образованной поверхности. Точно так же два или более тела одного рода, прежде составлявшие одно неразрывное целое, будучи вместе соединены, уменьшаются в своей поверхности во всяких точках их взаимного соприкосновения. Несколько более внимательное рассмотрение этого предмета приводит к заключению, что общая поверхность растираемого тела увеличивается по меньшей мере в той же, а в большинстве случаев даже в большей пропорции, в какой уменьшаются поперечники отдельных частиц. Поэтому если кубический дюйм какого-нибудь тела истолочь до мелкости мелкого песка, извести, муки или пыли, то общая поверхность всех частиц представит уже площадь более чем в 1000 кв. футов. Но для того чтобы эта поверхность стала действительно физической или влиятельной, нужно прежде всего воспрепятствовать взаимному прикосновению отдельных частиц между собой, что достигается посредством растирания данного тела с достаточным количеством другого посредствующего индифферентного вещества, например, с молочным сахаром, т. е. именно таким образом, как приготовляются наши растирания, вся цель которых и заключается в том, чтобы привести единицу данного объема или веса тела в наивозможно большую поверхность. То же самое и относительно разведений. Неразбавленная жидкость обладает физической поверхностью сосуда, ее заключающего; между тем, будучи смешана с другой жидкостью, физическая поверхность ее будет увеличиваться по мере разбавления, потому что частицы ее теперь будут разъединены между собой частицами посредствующей жидкости. Поэтому если и правда, что 1 гран 2-го децимального растирания заключает лишь 1/10-ю грана 1-го растирания, то отсюда еще вовсе не следует, чтобы он действовал в 10 раз слабее, потому что 1 гран первого растирания, в силу тщательного смешивания с 9 гранами молочного сахара приобрел поверхность в 50, 100 или более раз большую первоначальной и через это выиграл в действительности, вследствие чего 1 гран таким образом приготовленного 2-го растирания, с точки зрения действующей поверхности, представляет величину бóльшую, чем 1/10-я грана первого растирания, содержащего более крупные и грубые частицы.

Продолжая в этом смысле свои рассуждения, профессор Допплер приходит к следующему интересному заключению. Если последовательно приготовлять из первого растирания или разведения второе, третье и т. д., то вычисление показывает, что при третьем центесимальном делении физическая поверхность будет равняться 2 квадратным милям, при пятом она достигает величины всей Австрийской империи, а при шестом она превышает поверхность Азии и Африки, вместе взятых. Это увеличение поверхности при дальнейших делениях идет так быстро, что при девятом растирании она будет в 20 раз больше поверхности Солнца и всех его планет, вместе взятых. Чтобы, наконец, выразить в квадратных милях поверхность, получаемую при тридцатом делении, нам понадобилось бы число, состоящее по крайней мере из 50 цифр, т. е. недоступное человеческому воображению. Допплер специально прибавляет, что как ни громадно это возрастание поверхности, но в действительности оно должно быть еще гораздо больше, потому что в основу вычисления положено, что каждая частица при каждом последовательном растирании распадается только на 100 частиц, а между тем весьма вероятно и правдоподобно, что она распадается более чем на 100 частиц. Конечно, это вычисление могло бы быть справедливо, если бы мы для приготовления одного из высших делений могли взять все количество, т. е., положим, первоначально взятый кубический дюйм данного тела, но на практике осуществить это конечно невозможно, потому что при 25-м делении посредствующее тело превышало бы объем земного шара более чем в 5 раз. Наши же растирания и разведения, как выше было сказано, приготовляются таким образом, что каждый раз берется не все количество предыдущего деления, а только 1/10-я или 1/100-я его части, вследствие чего и абсолютные цифры увеличения поверхности конечно будут меньше, но тем не менее все-таки громадны, а именно, если предположить, что при каждом делении каждая частица распадается только на 200 частей, то в 30-м делении мы имели бы поверхность приблизительно в 2000 квадратных миль.

Итак, если сила лекарств зависит от их массы или весового содержания лекарственных веществ, то оставляя пока в стороне другие возможности, вышеупомянутые дозы можно считать действительно ничтожными. Если же поверхность лекарства обусловливает силу его действия, то эта ничтожная по весу частица может представить громадную величину влиятельной поверхности. Тут мне важно лишь указать, что многие математики, например, Допплер, затем знаменитый аббат Моаньо (Moigno), один из первых французских математиков, и др. рассматривают действие лекарств не как действие масс, а как действие поверхностей. Моаньо по этому поводу пишет ("Kosmos" I, p. 615), что "ничто не противоречит предположению, что действие гомеопатических лекарств является действием поверхности, как, например, действие электричества. Поэтому действие гомеопатических лекарств не представляет ничего невозможного или невероятного, потому что общая сумма поверхностей бесконечно малых частиц в миллионы раз больше поверхности измеримых и весовых частей употребляемых аллопатами". С этими теоретическими соображениями математиков вполне согласны экспериментальные микроскопические исследования Майергофера, Бухмана, Сегена и др., из которых явствует, что лекарственные частицы по мере растирания и разведения прогрессивно расщепляются, раздробляются, уменьшаются и через это, несомненно, приводятся в состояние, наиболее удобное для полного и совершенного всасывания их в организме и проникновения их в элементарные клетки наших тканей и органов. По наблюдением Майергофера, в третьем растирании олова больной получает 115 с лишком миллионов раздробленных и еще дробимых частиц этого металла, и кубический объем такой металлической частицы в 64 раза меньше объема кровяного шарика у человека, так что эти частицы могут свободно быть восприняты и усвоены кровяными шариками. По другому вычислению, предполагая, что каждая частица лекарственного вещества, при каждом последующем растирании по децимальной шкале, распадается только на 50 частиц, мы получим, что в одном миллиграмме 12-го деления из первоначального миллиграмма лекарственного вещества образовалось почти 245 миллионов частиц, еще видимых под микроскопом. Принимая среднее количество крови у человека за шесть литров, мы видим, что один миллиграмм 12-го деления должен равномерно распределиться по всей массе крови человека таким образом, что на каждый миллиграмм крови приходится 40 частиц, и никто не будет оспаривать, что эти 40 частиц лекарственного вещества на 1 миллилитр крови при известных условиях могут еще оказать весьма чувствительное действие на человеческий организм, а так как, кроме того, величина лекарственного приема, назначаемого гомеопатами, всегда больше одного миллиграмма и повторяется несколько раз в день, то суточное количество поступающих таким образом частиц на каждый миллилитр крови будет гораздо больше.

Кроме того, на помощь объяснения возможности действия "гомеопатических" доз могло бы еще явиться нечто вроде так называемого каталитического действия, т. е. действие одного тела на другое в силу одного своего присутствия или прикосновения, без участия химических процессов взаимного соединения. Так, например, одно присутствие губчатой платины вызывает химическое соединение водорода с кислородом, причем сама платина остается химически без изменения. Нечто подобное представляют и процессы брожения, для осуществления которых в громадном количестве достаточно ничтожного минимального количества известного органического вещества, или фермента, обусловливающего саморазложение соответствующих органических соединений без собственного разрушения. Вирхов говорит, что когда каталитические возбудители поступают в живой организм, то они вызывают в нем известный внутренний процесс или молекулярное движение, сила которого вовсе не находится в пропорциональном отношении к количеству возбуждающего вещества. Напротив того, говорит Вирхов, "минимум весьма энергического возбудителя может вызвать очень продолжительное и значительное воздействие, вследствие того что первоначальное каталитическое движение распространяется все дальше и дальше. Это один из тех фактов, который наглядно обнаруживает возможность действия гомеопатических лекарств (Dies ist eine der Thatsachen, welche die Möglichkeit der sogenannten homöopathischen Wirkungen anschaulich machen)". Это собственные слова Вирхова.

Поэтому вы, может быть, теперь отчасти поймете, почему одна миллионная часть грана поваренной соли, известным образом приготовленной, может оказывать действие на чувствительный организм, в то время как один гран грубой соли такого действия не оказывает. Вы видите, что арифметический масштаб неприменим к физиологическим явлениям в живом организме, и что в физиологическом действии лекарств входит в соображение не только количество, но и качество вещества, способ его приготовления, увеличение действующей поверхности его атомов, взаимное увеличение расстояния между молекулами, увеличение амплитуды их качания и т. д., и т. д. Словом сказать, тут существует масса условий, о которых теперь говорить мы не можем, так как пришлось бы коснуться разных гипотез о строении материи и о механизме действия закона подобия, что не входит в программу моей сегодняшней беседы. Для меня только важно констатировать факт, что лекарственное вещество даже в высоком разведении способно оказывать такое известное действие на организм, что даже одна биллионная часть грана соли способна при известных условиях оказать терапевтическое действие, в то время как один гран грубой соли не оказывает такого действия. Нам важно установить факты, а затем уже найти им объяснение. Поэтому, возвращаясь к раньше поставленному вопросу, существуют ли факты, доказывающие возможность действия высоких гомеопатических делений, мы должны смело и решительно ответить: да, существуют.

Из обширных и добросовестных опытов профессора фармакологии Эмбер-Гурбера известно, что мышьяк в 7-м децимальном растирании может еще производить зуд, красноту кожи (эритему), накожную сыпь и жжение в глазах, а в 15-м делении — сливную просовидную сыпь и общее недомогание. Доктор Грауфогль, испытывая на себе тридцатое (децимальное) разведение мышьяка, получал общее нездоровье и характерное для мышьяка чувство неутолимой жажды. По его же наблюдениям, продолжительное употребление туи в 30-м делении способно вызывать у восприимчивых лиц размягчение ногтей. Каждому врачу-гомеопату неоднократно доводилось встречать в своей практике не только случаи так называемого гомеопатического ожесточения, т. е. усиления существующих объективных и субъективных симптомов под влиянием средних и высоких гомеопатических делений, но и прямо случаи физиологического действия лекарств в высоких делениях, обнаруживающегося в здоровых частях. Никогда не забуду и живо помню как теперь недавний случай из моей летней крестьянской практики. Мне принесли ребенка 3,5 лет с золотушным воспалением глаз, обильным и едким отделением гноя и светобоязнью. Я назначил ему Mercurius corrosivus в шестом центесимальном разведении. После двух первых приемов у ребенка показалось чрезвычайное и еще небывалое ухудшение всех глазных симптомов, а после 3-го и 4-го приемов появилась резь и боль в животе и характерные натужные испражнения. Отец в испуге приносит ребенка и спрашивает, что делать. Усмотревши в этой болезненной картине патогенетическое действие Mercurius'a, я, понятно, отменил употребление этого лекарства, дал чистый спирт с наставлением давать ребенку два раза в день по три капли, и через 4 дня опять принести ребенка ко мне. Ребенок был доставлен ко мне только через неделю: симптомы раздражения глаз и прямой кишки совершенно уничтожились на другой день, и в течение всей недели наступило значительное улучшение в состоянии глаз, что меня еще более утвердило в мысли, что это было гомеопатическое ожесточение. Но, искушаемый непреодолимым желанием экспериментально проверить свое подозрение, я, для контроля, опять назначил ребенку тот же самый Меrcurius corrosivus в том же самом 6-м делении, и кто же представит мой восторг, когда к вечеру того же дня отец приносит ко мне ребенка с жалобой, что после первых трех приемов опять появилась раздражительность глаза к свету и затем необыкновенное ухудшение глазных симптомов, а после 5-го приема — опять одно характерное испражнение с резью и болью. Я нелицемерно говорю о моем восторге, потому что радость видеть математическое осуществление заранее предсказанного явления и редкое счастье иметь в руках такой чувствительный реактив на бесконечно малую дозу гомеопатического лекарства пересиливали во мне в данную минуту чувство жалости к временному ожесточению болезни маленького пациента, тем более что я уже ни на минуту не сомневался, что ребенок будет здоров, что Mercurius corrosivus есть специфическое для данного случая средство, но что оно назначено в делении, не соответствующем индивидуальной восприимчивости ребенка. Так и случилось. После трех дней паузы и уничтожения всех физиологических симптомов лекарства, я назначил Mercurius corrosivus в 30-м делении, который один, без помощи других внутренних и наружных средств, в 10 дней излечил золотушное воспаление глаз, длившееся 5 месяцев4.

Такие случаи эксквизитной восприимчивости довольно редки в практике, но когда они встречаются, особенно в столь отчетливой форме, то они неизгладимо запечатлеваются в памяти и поселяют непоколебимое убеждение, что гомеопатические лекарства не суть нули или индифферентные средства, а наоборот, в действии своем на живой организм представляют при известных условиях весьма значительную силу и величину там, где уже все физические и химические реактивы давно недостаточны для открытия присутствия вещества.

Выше я сказал, что присутствие лекарственных частиц в гомеопатических разведениях еще нисколько не доказывает их способности производить какое-либо терапевтическое действие. Теперь скажу наоборот, что точно и экспериментально доказанная способность гомеопатических лекарств производить при известных условиях терапевтическое и даже физиологическое действие неопровержимо доказывает существование в них лекарственных частиц или молекул, или, по крайней мере, известного деятельного состояния материи. Поэтому первоначальный силлогизм должен быть перестроен следующим образом:

Первая посылка: нет действия без причины.

Вторая посылка: гомеопатические лекарства способны при известных условиях оказывать терапевтическое и даже физиологическое действие; откуда

Заключение: ergo действие это должно иметь свою причину, предполагая в данном случае известную материальную причину, которая тем не менее может ускользать от обыкновенного физического и химического анализа.

Могу еще упомянуть об интересных опытах, произведших большую сенсацию во Франции, о которых упоминал профессор Тарханов, именно об опытах над действием лекарств на расстоянии на загипнотизированных людей. Из этих опытов оказывается, что одного приближения лекарства, содержащегося в плотно закупоренном пузырьке, к загипнотизированному достаточно, чтобы вызвать у него известные патогенетические симптомы этого лекарства, например, рвотное лекарство вызывает рвоту, стрихнин — судороги, атропин — расширение зрачка, и т. д. Я не особенно ссылаюсь на эти опыты, потому что они требуют еще проверки, но в случае их экспериментального подтверждения, конечно, они будут служить важным подтверждением нашей гомеопатической дозологии, так как тут действие лекарства зависит не от внушения или какого-либо психического влияния, а от одного прикосновения или даже приближения лекарства к телу субъекта, причем тут действует, так сказать, лекарственная атмосфера, окружающая этот пузырек.

Я могу еще указать на чрезвычайно тонкий способ исследования, дающий возможность обнаруживать присутствие вещества в 30-х и даже более высоких гомеопатических разведениях. Я говорю о невральном анализе профессора Йerepa. Способ этот так тонок и своеобразен и так далеко оставляет позади себя все самые тонкие методы исследования, например, посредством усовершенствованных микроскопов, спектрального анализа и т. д., что мне не хотелось бы говорить что бы то ни было ни за, ни против него, не подвергнувши его строгому личному испытанию. К сожалению, желание мое заняться прошлым летом этим методом исследования под руководством самого профессора Йerepa не могло осуществиться, вследствие чего я и вынужден был отложить эти опыты на неопределенное время. Поэтому теперь предпочитаю оставить вопрос о гомеопатических дозах in statu quo, без опоры невральнаго анализа. О результате же моих будущих наблюдений, когда они состоятся, не замедлю сделать доклад комиссии Педагогического музея, а затем, быть может, буду иметь случай довести их и до сведения публики, быть может, в этой самой аудитории5.


Вы, конечно, заметили, милостивые государыни и милостивые государи, что я до сих пор говорил почти исключительно о физико-химическом и физиологическом действии гомеопатических лекарств, т. е. о возможности их действия на неорганическую и органическую природу и, в частности, на здоровый человеческий организм. Этим я, так сказать, делал уступку логической непоследовательности или вынужденной увертливости наших противников. В самом деле, когда они вам говорят: докажите нам ad оculos действие гомеопатических лекарств, вызовите пот, понос, слюнотечение, рвоту, расширение зрачка, и т. п., словом, произведите на наших глазах явное и несомненное физиологическое действие гомеопатических лекарств, то они или не понимают требование нашей дозологии, т. е. не понимают сущности спора, или же уклоняются от предмета спора, переносят центр тяжести диспута на вопросы, не подлежащие спору, опровергают такие положения, которые нами не поддерживаются — словом, применяют тот вид отлагательного софизма, который постоянно употребляется в случаях, когда оппонент боится прямо и честно подступить к спорному вопросу, не будучи в состоянии его опровергнуть, и который имеет целью избежать необходимости рассмотрение вопроса по существу. Для устранения такого софизма нужно только ясно и точно определить и установить положение спорного вопроса.

Итак, мы вовсе не утверждаем, чтобы посредством наших гомеопатических лекарств, особливо в высоких разведениях, можно было бы производить абсолютные физиологические эффекты, хотя из всего мной сказанного вы видите, что мы не отрицаем этой возможности на восприимчивых или чувствительных организмах, ограничивая, так сказать, сферу этой возможности случаями идиосинкразии, т. е. существования эксквизитной восприимчивости организма к известным специфическим раздражителям. Я имел честь вам разъяснить прошлый раз, что главный и самый ценный материал нашей гомеопатической фармакологии основан на наблюдении действия лекарственных веществ в обыкновенных физиологических и фармакологических или несколько меньших дозах, и что для изучения тонкой характеристики действия лекарственных веществ мы уменьшаем величину лекарственного приема до тех пор, пока он еще в состоянии производить физиологическую реакцию в здоровом организме. Следовательно, мы не оспариваем, что для физиологических эффектов потребны в большинстве случаев и физиологические дозы лекарства, но мы утверждаем, что во всякой идиопатической, т. е. первичной и самостоятельной болезни, аналогичной с другой ранее изученной лекарственной болезнью, это лекарственное вещество будет в состоянии излечить эту родственную ему болезнь и притом обыкновенно в дозе несравненно меньшей, чем физиологическая, но насколько меньшей — это вопрос индивидуальный: раз — в 1-м децимальном, в другой раз — в 30-м центесимальном делении. Мы, значит, утверждаем, что гомеопатические лекарства даже в высочайших делениях способны производить терапевтический эффект. Противники наши тотчас возражают, что это очевидно невозможно, потому что если лекарство не в состоянии произвести физиологическое действие, то ео ipso оно не будет в состоянии произвести терапевтического действия. Но это опять софизм, известный под названием petitio principii, посредством которого допускается верным и доказанными именно то, что составляет спорный вопрос и еще требует доказательства. Мы не оспариваем, что для аллопатического лечения, действующего на здоровые части организма и стремящегося вызвать в них грубый физиологический эффект, потребны и физиологические дозы лекарств. Но мы утверждаем, что для гомеопатического лечения, действующего не на здоровые, а на больные части, весьма чувствительные к своим специфическим раздражителям, и имеющего целью вызвать в них не грубое физиологическое, а только динамическое действие, мы утверждаем, я говорю, что для гомеопатического лечения терапевтическая доза необходимо должна быть меньше физиологической. Эта необходимость вам, может быть, станет понятнее, если вы мысленно сравните себе состояние больного и здорового организма с известными состояниями физического paвновесия тел. Здоровый организм находится в состоянии устойчивого равновесия, для нарушения которого потребно приложение довольно значительной силы. Больной же организм находится в состояли неустойчивого равновесия, и вывести его из этого состояния чрезвычайно легко посредством самой незначительной силы, особливо когда она действует в направлении наименьшей устойчивости. Точно так же больной организм, находящейся в состояни известного болезненного расстройства, легче всего поддается действию таких раздражителей, которые способны вызвать в нем подобное же расстройство, т. е. действуют в одном направлении с болезнью, и гомеопатические лекарства только потому и действительны в малых приемах, что производят однородное или аналогичное раздражение в больных частях. Вирхов, помните, говорит, что минимум весьма энергического раздражителя может иметь весьма продолжительное и сильное каталитическое действие. Но всякое лекарственное вещество, действуя на больные органы и ткани, находящиеся с ним в избирательном, предпочтительном или специфическом сродстве, является по отношению к этим органам и тканям весьма энергическим раздражителем, или, другими словами, больные органы и ткани находятся в состоянии чрезмерной восприимчивости, или идиосинкразии, к своим гомеопатическим раздражителям. Поэтому если физиологическая идиосинкразия составляет своего рода редкость или исключение, то терапевтическая идиосинкразия больных частей к своим гомеопатическим лекарствам является общим правилом, физиологическим законом, в котором и заключается ключ к пониманию этой способности действия гомеопатических лекарств в бесконечно малых приемах на свои чувствительные физиологические реагенты. Следовательно, весь вопрос состоит в том, чтобы испытать чувствительность больного организма к его специфическими раздражителями и определить границу реакции, и принцип исследования тут должен быть тот же самый, как и тот, который прилагается к исследованию всякого другого факта и явление природы, т. е. опыт и наблюдение. Смешно спорить и спекулировать о том, что прямо и легко разрешается простым экспериментом. Когда Галилей открыл своим телескопом спутники Юпитера, то его современники и знаменитые в то время астрономы отказывались верить этому открытию, потому что эти спутники невидимы простым глазом, а первый профессор Падуанского университета, фамилию которого я забыл, упорно отказывался смотреть в телескоп, и вообще по всему этому вопросу была поднята целая буря толков и пересудов, между тем как вопрос просто разрешался наблюдением. Точно так же когда мы говорим, что мышьяк может быть обнаружен в весьма разведенных растворах посредством маршевского аппарата, то для проверки нужно взять прибор, содержащий цинк и серную кислоту, т. е. выделяющие водород, и прибавить известное количество кислородных соединений мышьяка, причем образующийся от действия водорода в момент его выделения из серной кислоты мышьяковистый водород, при прохождении через накаленную стеклянную трубку, легко разлагается на водород и металлический мышьяк, который и осаждается в виде блестящего слоя на трубке ниже накаленного места. Это и есть известная весьма чувствительная реакция Марша на мышьяк. Что бы вы сказали химику, если бы он сказал: "Не верю этой чувствительности". Вы бы ему ответили: "Испытайте, милостивый государь, тогда сами увидите". Или хорош был бы химик, который отказался бы поверить столь чувствительной реакции на мышьяк на том основании, что мышьяк не может быть открыт какой-нибудь другой, хотя бы фелинговской реакцией, которая чувствительна на сахар. А между тем в таком смешном и карикатурном положении находятся врачи, спорящие о невозможности действия гомеопатических лекарств, отказывающиеся верить этому действию или предлагающие проверить их действие посредством физиологических реакций на здоровом организме, что равносильно желанию открыть мышьяк посродством фелинговской реакции на сахар. Когда мы говорим, что гомеопатические лекарства способны оказывать терапевтическое действие, то реагентом на известное лекарственное вещество является больной организм, находящийся в элективном сродстве с лекарственным веществом, причем реакция, вытекающая из взаимодействия между лекарственным веществом и больным организмом, выражается в виде восстановления патологически расстроенных его функций к физиологической норме, т. е. в виде искусственного излечения или выздоровления. Поэтому по самому существу предмета весь спор только и может и должен быть разрешен не на основании беспочвенных отзывов медицинских факультетов или журнальных постановлений Медицинского совета, а на твердой и незыблемой почве терапевтических опытов и наблюдений. Поэтому если какой-нибудь отважный экспериментатор возьмется на ваших глазах проглотить целую гомеопатическую аптеку в доказательство ничтожности гомеопатических лекарств, то вы конечно не будете опасаться за его драгоценную жизнь — она вне всякой опасности, потому что наши лекарства рассчитаны для произведения не физиологических, а терапевтических действий. Но если этот самый испытатель будет иметь несчастье заболеть когда-нибудь воспалением легких, от чего храни его Бог, то я желал бы видеть, куда денется вся его храбрость, если он станет в это время испытывать на себе действие тех лекарственных веществ, которые имеют способность также вызывать воспаление легких у здорового человека, например, фосфор, и притом в том самом низком разведении, в котором он безнаказанно глотал его вместе с другими лекарствами, будучи здоров. Теперь он тотчас увидит, что больной орган иначе реагирует, чем здоровый, что воспаленное легкое находится в состоянии идиосинкразии к фосфору, потому что он производит в нем аналогичное раздражение и даже в малой дозе способен вызвать значительное ухудшение болезни. Таким образом, при наличности чувствительных реагентов в собственном организме, он удостоверится в активной силе гомеопатических лекарств, которая прежде, при отсутствии этих чувствительных реагентов, т. е. больных органов, находилась в потенциальном состоянии. Затем, поднявшись вверх по ступени гомеопатической шкалы разведений и найдя то индивидуально соответствующее ему деление, которое уже больше не производит у него ожесточение, наш экспериментатор убедится, какая громадная разница в течении легочного воспаления при гомеопатическом и при аллопатическом лечении, и почувствует на собственном организме все несомненное превосходство первого над последним и, таким образом, из неверующего Савла обратится в верующего и убежденного Павла. (Рукоплескания.)

Итак, центральная ось, около которой вертится весь спор, заключается в необходимости терапевтических наблюдений, и если отнять от терапии возможность опираться на терапевтические опыты и эксперименты, то на чем же тогда и может основаться все здание научной терапии? Критериум для суждения о гомеопатической терапии должен быть тот же самый, который прилагается к суждению о действительности всякой другой терапии. Медицина ведь живет не теорией и умозрениями, а практикой и опытом, и может существовать лишь до тех пор, пока пациенты в нее верят и ищут от нее помощи, а в настоящее время, не подлежит сомнению, большое число опытных, сведущих, добросовестных и безупречных врачей по всему свету покидают старую школьную теорию, не видя в ней твердой помощи для своих больных, и находят якорь спасения в новой, свежей ганемановской терапии, полной самого широкого и светлого будущего, и также всем известно, что рядом с этим врачебным возрождением миллионы пациентов всевозможных общественных классов и состояний с интеллигенцией во главе повсеместно и в ежегодно увеличивающейся прогрессии отвращаются от "аллопатии" и телом и душой предаются гомеопатии. Поэтому мы вправе требовать от представителей медицинской науки больше внимания и меньше пристрастия к нашему законному иску, а иск заключается в том, чтобы не отвергать гомеопатию без испытания и, буде испытание не выдержит критики, то не отделываться общими фразами, что мы-де пробовали и не помогло, а представить те отрицательные факты и подлинные протоколы опытов, на основании которых гомеопатия не заслуживает быть принятой в лоно научной медицины. А буде испытание подтвердится, то мы требуем признания за гомеопатией гражданских прав на мирное существование и развитие под сенью университетских стен и правительственных учреждений. (Рукоплескания.)

Когда однажды голландский посланник рассказал сиамскому королю, что в его родине в холодное время года замерзает вода и делается настолько твердой, что в состоянии выдержать слона, то король ему возразил: "До сих пор я верил всем твоим странным рассказам о твоей родине, потому что считал тебя здравомыслящим и добросовестным человеком; теперь же я вижу, что ты лжешь!" (Смех.) Гомеопаты находятся в положении голландского посланника перед сиамским королем. (Рукоплескания.) Что он мог сказать в свое оправдание? Больше ничего, как предложить поездку в Голландию и на месте убедиться в достоверности его показаний. Что мы можем сказать в свое оправдание? Больше ничего, как предложить честное и добросовестное испытание по всем правилам науки и удостовериться в истине нашего учения. В настоящее же время вопрос поставлен так, что сиамские короли науки не признают гомеопатии, потому что не верят в нее, а не верят в нее, потому что не желают ее испытать, а не желают ее испытать, потому что не верят в нее, и в этом заколдованном круге вращаются как белка в колесе. Из этого неестественного положения только один выход — это иметь нравственное мужество посмотреть в телескоп, чтобы увидеть спутники Юпитера, т. е. произвести эксперименты по правилам науки. (Рукоплескания.) О многочисленных, многосложных и разнообразных причинах, отчего это не делается, я сегодня умолчу, потому что это не входит в программу настоящей беседы, но оставляю за собой право коснуться этого вопроса в одной из следующих моих бесед.

Возвращаясь к вопросу о дозе, я должен указать на факт, знакомый, вероятно, большинству из вас. Вы хорошо знаете, что из числа врачей-гомеопатов, советами которых вам приходилось пользоваться, одни употребляют преимущественно низкие, другие — средние, третьи — высокие разведения, четвертые придерживаются и тех, и других, смотря по необходимости, откуда логически вытекает, что вопрос о дозе не составляет существенной стороны гомеопатического лечения. Это расхождение в дозологии нисколько не мешает им всем быть верными последователями Ганемана и истинными гомеопатами в строгом смысле слова, коль скоро они в своих терапевтических показаниях придерживаются руководящего закона подобия. Поэтому если под названием гомеопатического лекарства подразумевается ясное и определенное представление о лекарственном веществе, действующем на больной организм в том же направлении, как и болезнь, то с выражением "гомеопатические дозы" не связано ровно никакого реального представления, потому что "гомеопатические" дозы колеблются в широчайших границах, начиная с нескольких капель крепкой тинктуры и кончая крупинками 30-го разведения или выше. Поэтому и противники наши, помышляющие уничтожить гомеопатию с лица земли, должны прежде всего опровергнуть или, по крайней мере, поколебать наши основные принципы, доказавши их нерациональность, а в вопросе о гомеопатических дозах они должны фактически доказать несостоятельность, прежде всего, низких и средних гомеопатических делений, во-первых, потому что именно они находятся в наибольшем употреблении между врачами и неврачами, и, во-вторых, потому что доказанная несостоятельность низких делений a fortiori распространялась бы и на высокие, между тем как отрицание действительности 30-х делений еще далеко не достаточно для отрицания возможной действительности низких и средних делений.

Что же касается рек, морей и океанов и вообще тех бесконечно больших цифр, посредством которых наши противники желают парализовать критическую способность своих слушателей и читателей, то я уже выставил им противовес в раньше приведенных соображениях и аналогиях. Нужно помнить, что природа как в бесконечно-великом, так и бесконечно-малом не имеет никаких границ и недоступна человеческому пониманию и воображению. Для заключения позволю себе привести лишь по одному примеру бесконечно-малых величин и расстояний.

По вычислению Араго, если бы поместить Солнце на одну чашу весов, то для равновесия потребовалось бы на другую чашу 335 000 шаров, равных нашей Земле. А по вычислению Гумбольдта, Луна находится на расстоянии 238 000 миль от Земли, и если бы поместить Землю с ее спутником Луной в центр солнечного шара, то лунная орбита находилась бы внутри Солнца, окруженная значительным солнечным поясом. Это дает некоторое представление о величине Солнца. Тем не менее Солнце в сравнении с отдаленными неподвижными звездами представляется не более как маленькой песчинкой. О расстоянии этих неподвижных звезд можно составить себе слабое понятие, если вспомнить, что свет проходит в секунду 40 000 миль; тем не менее, по вычислению астрономов, есть настолько отдаленные звезды, что свет от них требует нескольких тысяч лет для прохождения до Земли, а может быть есть и такие звезды, свет от которых еще не успел достигнуть нашей планеты. Эти представление о величине и расстоянии совершенно недоступны человеческому пониманию, но тем не менее принимаются как факт точнейшей из всех наук — астрономией. Отчего же непонятность или недоступность человеческому уму представления о действительности бесконечно-малых доз, что составляет факт опыта и наблюдения, могла бы служить причиной их отрицания?

Для того, что бы дать вам бледное представление о величине конечных частиц, на которые распадаются лекарственные вещества при их последовательном растирании и разведении, приведу следующий пример, заимствованный мной у Крукса.

На основании существующих вычислений, стеклянный шар, имеющий 13,5 сантиметров в поперечнике, т. е. величиной с большой апельсин, вмещает в себе более квадриллиона (1 000000 000000 000000 000000) молекул. Если взять радиометр такой величины, т. е. шар с разреженным внутри воздухом до 1/1 000 000-й атмосферы и пробуравить его посредством электрической искры, то образуется тончайшее микроскопическое отверстие, которое, однако, достаточно велико для того, чтобы доставить свободный пропуск снаружи внутрь молекулам внешнего воздуха. Внешний воздух устремляется внутрь и приводит во вращательное движение крылья радиометра. Теперь если допустить величину молекул таковой, что в каждую секунду времени через это микроскопическое отверстие может проникнуть сто миллионов молекул, то, спрашивает Крукс, как вы думаете, сколько потребуется времени для того, чтобы этот радиометр наполнился воздухом? Час, день, год или столетие? Нет, гораздо больше — целая вечность; во всяком случае, такой период времени, который не может быть охвачен человеческим воображением. Если допустить, что этот разреженный шар неразрушим и что он был пробуравлен при возникновении Солнечной системы, что он потом существовал в бесформенный период сначала образования Земли, а потом и всех ее чрезвычайных геологических переворотов, что он был свидетелем появления первого и будет свидетелем исчезновения последнего человека на Земле; если предположить, что он будет существовать до тех пор пока Солнце, по мнению астрономов, через 4 000 000 столетий от своего образования обратится в пепел — допустивши все это, то и тогда еще этот шар за весь этот необъятный период времени не наполнится своим квадриллоном молекул, полагая, как выше сказано, что в каждую секунду времени проникает через микроскопическое отверстое сто миллионов молекул. Но что же вы скажете, продолжает Крукс, если пробуравив теперь этот шар на ваших глазах, я вам скажу, что весь этот квадриллион молекул устремляется в шар, т. е. последний наполнится воздухом раньше, чем вы успеете покинуть эту аудиторию? И так как величина отверстия и количество молекул остаются неизменными, то этот кажущийся парадокс объясняется только бесконечной малостью величины самых молекул, вследствие чего они устремляются через отверстие в количестве не ста миллионов (100 000 000), а в неизмеримо большем количестве, по крайней мере 300 триллионов (300 000000 000000 000000) в секунду.

Конечно, ввиду всех этих фактов должен бледнеть и смиряться человеческий ум. Но вы будете знать, что природа всегда и везде действует посредством бесконечно малых величин, и, выражаясь математически, сумма бесконечно малых дифференциальных влияний интегрируется в конечный эффект, который только тогда и делается доступным нашим грубым и несовершенным органам чувств. Бесконечно малые причины влекут за собою бесконечно великие последствия и, таким образом, "человеческий организм, да и вся природа, есть не что иное, как гомеопатическая лабоpaтория!"

(Продолжительные рукоплескания)


Стенографический отчет прений

По возобновлении заседания после 20-минутного перерыва было приступлено к прениям. Слово предоставлено члену комиссии А. Я. Герду.

А. Я. Герд: Я имею честь состоять членом той комиссии, в которой поднялся вопрос о гомеопатической системе лечения. Уже давно вполне сочувствуя этой системе, я считаю своим долгом как член этой комиссии публично о том заявить. Если бы доктор Бразоль выступал здесь на защиту какого-либо общераспространенного, общепризнанного принципа, то я, не будучи врачом, конечно не решился бы сказать ни слова. Но когда человек выступает на защиту принципа, который большинством встречается с глумлением, когда этот человек является защитником системы, которая большинcтвом врачей считается системой неврачебной, то в таком случае всякий член комиссии, даже и неврач, должен высказать свое сочувствие этой системе, если он действительно его имеет.

Когда я окончил курс в здешнем университете по естественному факультету — это было очень давно, лет 25 или 26 тому назад — мне случилось провести лето в Тамбовской губернии в семье генерала Ермолова. Ознакомившись с окрестным населением очень большого села, около которого было расположено имение генерала Ермолова, я узнал, что крестьяне не только из этой деревни, но и из других, отправляются за большое расстояние к какому-то врачу-помещику, который лечит водицей. Мне уже случалось раньше жить в деревне и я знал, как доверчив наш народ, как он массой идет к каждому, кто предлагает какие бы то ни было средства для лечения. Поэтому, конечно, такое сообщение меня нисколько не поразило. Затем из разговора с генералом Ермоловым я узнал, что этот помещик — гомеопат. Хотя я о гомеопатии ничего не читал, но тем не менее считал совершенно возможным глумиться тогда над ней: как мог молодой натуралист верить действию каких-то совершенно неощутимых частиц в таких малых дозах! Я позволил даже себе выразить непонимание того, как это до сих пор правительство дозволяет разным лицам надувать наш народ и отвлекать его от истинных врачей? На это я услышал от генерала Ермолова, что несколько лет назад в окрестностях была холера, и что в этих деревнях, население которых лечилось во время холеры у этого помещика-гомеопата, было гораздо меньше случаев смерти, чем в других деревнях. Это было так поразительно, что обратило на себя внимание правительства, и помещик-гомеопат получил за свою деятельность благодарность от министра внутренних дел. Вскоре после этого мне попалась книжка журнала "Revue de deux mondes", где была помещена статья известного физиолога Клода Бернара под названием "Кураре". Читая эту статью, я был поражен одной ее частью. Это было так давно, что теперь я не в состоянии ни воспроизвести эту статью, ни указать, какие такие опыты привели Клода Бернара к заключению, которое он в ней высказывает. Но я могу совершенно смело утверждать, что в этой статье он выражает удивление, что очень маленькая доза известного яда кураре произвела на животное действие обратное тому, которого он ожидал. Ни одного слова о гомеопатии, о гомеопатическом способе лечения в статье нет, но вероятно в силу того, что мои мысли были уже несколько заняты этим вопросом после слышанного о лечении помещика-гомеопата, мне показалось, что в статье Клода Бернара есть нечто, подтверждащее теорию гомеопатов, о которой, повторяю, я имел тогда очень смутное представление. Это заставило меня лично познакомиться с помещиком. Я получил от него много различных источников для ознакомления с вопросом о гомеопатии, проштудировал "Органон" Ганемана, ознакомился насколько мог с довольно обширным сочинением Яра и прочел с большим интересом небольшую брошюру доктора Горнера под заглавием "Как я сделался последователем рациональной системы лечения". Из этой брошюры я узнал, что в начале 50-х годов на одном из съездов британского общества врачей-аллопатов в Брайтоне решено было всеми силами преследовать гомеопатию как систему крайне вредную, как прямой обман публики. На этом съезде аллопаты занесли в протокол свое решение, чтобы всеми силами противодействовать распространению гомеопатии, и обратились затем к своему председателю доктору Горнеру, аллопату, который занимал должность старшего врача в одной большой больнице, с просьбой прочесть публичную лекцию, публично высказаться против гомеопатии, на что доктор Горнер согласился, будучи вполне убежден, что ему очень легко удастся совершенно опровергнуть это учение, но попросил только времени для ознакомления с литературой по этому предмету, так как никогда раньше он не читал ни одного сочинения гомеопатов. Он употребил на это изучение несколько лет и кончил тем, что сам стал гомеопатом. Конечно, он лишился своего места, на него посыпались насмешки товарищей и т. д., но это его не остановило, потому что он путем тщательных наблюдений и опытов вполне убедился в истинности гомеопатического способа лечения. Позже я узнал, что это далеко не единичный случай. Напротив того, примеров перехода врачей-аллопатов в гомеопаты очень и очень много.

Ознакомившись несколько с теоретической стороной предмета и запасшись аптечкой, я решился приступить к опытам, материала для которых у меня было очень много. Я не стану передавать этих опытов: я думаю, над моей практикой посмеялись бы не только аллопаты, но и гомеопаты. Вероятно, я делал много промахов в силу недостаточного знания, но я приступил к делу добросовестно, желая только получить ответ на интересовавший меня вопрос, могут ли гомеопатические лекарства производить благотворное действие на больных. Я не придавал значения всем тем случаям исследования, в которых выздоровление можно было, как мне казалось, объяснить каким-либо образом помимо действия лекарства. Случаев излечения, записанных подробно, у меня было несколько сот, но все случаи какой-либо недавно проявившейся острой болезни, если даже она исчезала в день-два, я откидывал. Мне приятно было, что люди выздоравливали, но я мог приписать излечение их действию самой натуры, а не лекарств. Для решения вопроса я только оставлял для себя те случаи, в которых невозможно было приписать выздоровление действию природы. Если, например, ко мне являлся больной, который в течение двух лет не мог работать и даже ходить вследствие страшной язвы на ногах; если эту язву удалось при помощи арсеника 6-го деления улучшить в течение трех недель настолько, что больной мог владеть ногой; когда я еще до отъезда из деревни видел, как этот человек стал уже принимать участие в полевых работах, то я не считал себя вправе отвергать в данном случае действие лекарства. Конечно, таких случаев было немного, но их было несколько, а это уже очень много значит. Затем, на меня еще больше подействовало другое обстоятельство. Как известно, гомеопат при выборе лекарства руководствуется главным образом симптомами, которые он подмечает в больном. Является больной — я записываю все признаки болезни, какие могу от него узнать и какие сам подмечаю, и затем подыскиваю соответствующее лекарство. Очень часто оказывалось, что я не мог найти такого гомеопатического средства, которое действовало бы разом на всю совокупность признаков. Были лекарства, два-три, которые обнимали почти всю эту совокупность, но не было одного такого, которое я мог бы дать и сказать, что от этого лекарства должны исчезнуть все намеченные мной признаки болезни. В таких случаях гомеопаты, кажется, прописывают одновременно два-три лекарства и дают их больному через известные промежутки, через час или два. Я этого не делал. Я давал всегда только одно лекарство, хотя бы оно не обнимало собой всех болезненных симптомов, и затем наблюдал его действие. Были случаи, правда всего два-три, не больше, когда от данного мной лекарства исчезали как раз те признаки, которым оно соответствовало, и оставались те, на которые это лекарство не должно было подействовать. Вот после этих случаев я вполне уверовал в гомеопатию, тем более что к этому времени у меня сложилось и некоторое представление, может быть неверное, о значении закона "similia similibus curantur", который вначале мне казался всегда таким нелепым, а я не находил теории гомеопатии, которая бы разъясняла суть этого закона. В некоторых сочинениях мне попадались только намеки на то, что работа гомеопата совсем не то, что работа аллопата; что гомеопатическое лекарство дается совсем не с теми целями, с какими дается лекарство аллопатическое. Гомеопат не смотрит на болезненные признаки как на что-то такое, с чем нужно воевать. Напротив того, гомеопат смотрит, например, на жар у больного как на спасительную вещь — это одно из выражений стремления организма спастись от какого-то болезнетворного начала, которое в него попало и нарушило равновесие. Следовательно, гомеопат смотрит так, что ему нужно пособить организму, а не так, чтобы идти на него войной и бомбардировать лекарствами. Если я возбуждаю маленькими приемами как бы подобную болезнь в организме, то может быть этим увеличиваю реакцию организма против болезнетворного начала — увеличиваю энергию тех сил, которые постоянно работают в нашем организме, чтобы привести его в равновесие; а что такие силы действительно работают, это мы слышали здесь от глубокоуважаемого профессора Тарханова.

Я не буду более распространяться. Повторяю еще раз, что я позволил себе высказаться только потому что считал это своим нравственным долгом. Я уверовал в гомеопатию лет 25 тому назад и остался ей верен до настоящего времени, т. е. я верю в справедливость ее основного закона и в действие малых гомеопатических доз. Я присутствовал на всех трех лекциях д-ра Бразоля, выслушал очень внимательно те возражения, которые ему делались, и должен сказать, что выслушав все возражения, верю столько же в гомеопатию, сколько и раньше в нее верил: эти возражения нисколько меня не поколебали. Собственно возражений по существу было мало; гораздо больше было вопросов с целью поставить доктора Бразоля в тупик, начиная с вопроса относительно терминологии гомеопатии и кончая вопросами более существенными, например, о том, как можно действовать на больного поваренной солью в такой малой дозе, когда в его крови всегда она находится в гораздо большем количестве. Я позволю себе сказать, что если бы д-р Бразоль отвечал на этот вопрос: "Я не знаю", то и тогда нисколько гомеопатия не была бы поколеблена. Неужели какой-нибудь доктор-аллопат возьмется ответить на каждый вопрос о действии лекарства внутри организма, что именно оно там производит и как оно может это производить? Я в этом сомневаюсь. Но д-р Бразоль ответил на этот вопрос; он дал и на многие другие вопросы удовлетворительные ответы; по поводу некоторых, мне кажется, можно было бы сказать больше. Д-р Бразоль, вероятно, не нашел это нужным. Меня лично особенно заинтересовало заявление профессора Тарханова, что самый критерий, который мы берем для определения верности гомеопатической системы, ложен. "Я знаю, — сказал он, — что многие излечиваются гомеопатией, но это не значит, что гомеопатические средства действуют", и указал при этом на то, что в Париже сотни и тысячи людей излечивались хлебными шариками, которые давал какой-то отставной солдат. Вот если бы можно было признать эти слова вполне справедливыми, то тогда мой личный опыт рушился бы, потому что я делал прямо опыты на больных и свое убеждение о действительности гомеопатического лечения основал на результатах именно этих опытов. Но я не могу согласиться в этом случае с профессором Тархановым. Я хорошо знаю, что во многих случаях больной выздоравливает без всякой помощи лекарств, но нельзя отрицать и того, что есть много таких случаев, в которых действие лекарства слишком явно, чтобы можно было его отвергать. Профессор придает большое значение вере больных в докторов и в лекарства и уверяет, что вылечить можно и хлебным шариком, и чистой водицей. Отрицать этого факта я не стану, но как понять действие лекарства на маленьких детей, даже грудных — нельзя сказать, чтобы тут влияло какое-то особенное отношение к доктору или лекарству, а между тем оно их вылечивает. Именно на детях гомеопатам и приходилось особенно много практиковать: в нашем, по крайней мере, обществе немало таких полугомеопатов, которые думают, что на взрослых малые дозы не могут действовать, а на детей могут, и потому сами прибегают к помощи аллопатов, а детей лечат у гомеопатов. Профессор Тарханов говорит, что надо делать опыты не над людьми, а над животными, но гомеопаты отнюдь не против таких опытов, и во всех странах есть гомеопатические лечебницы для животных. Вот почему я не могу согласиться с профессором Тархановым. Приняв его заявление, нужно быть справедливым и применить его точно так же и к аллопатическим средствам, нужно пойти дальше и отринуть всякую возможность лечиться по какой-нибудь системе. Если мы достигнем того, что по одному приказу "будь здоров" больной выздоровеет, тогда, конечно, не будут нужны ни гомеопаты, ни аллопаты. Но пока этого нет, мы имеем право лечиться по той или другой системе, которую считаем наилучшей. Наконец, профессор Тарханов указывал на то, что он привык в своей практике видеть, что лекарственнное вещество в большем или меньшем количестве всегда производит одинаковое действие на собак и других животных, с которыми ему приходилось делать опыты. Я думаю, профессор оговорился, или я неверно понял его: ему, конечно, хорошо известны опыты передовых физиологов, доказавших, что некоторые лекарственные вещества в малых дозах производят действия как раз обратные тем, какие они вызывают в больших дозах.

В заключение позволю себе обратиться к М. Ю. Гольдштейну. Я особенно не согласен с Михаилом Юльевичем в тех словах, с которыми он обратился к студентам-медикам. Он сказал, что выступает здесь против гомеопатии главным образом ввиду того, что в этой аудитории находится много студентов-медиков, и что он хотел бы предостеречь их от этого учения. Во-первых, я думаю, что молодые люди не нуждаются в нашей опеке, а во-вторых, они без нас услышат от своих профессоров, что гомеопатия ничто, как наглый обман, так что в этом отношении едва ли есть необходимость в большом давлении на них. Если бы я мог рассчитывать, что мой голос имеет какое-либо значение для молодых людей, посвятивших себя врачебной деятельности, то я сказал бы иное, я сказал бы: ищите истину. Я сказал бы им: поработайте как можно больше над собой, чтобы стать выше всякого предубеждения, выше всякого предрассудка, чтобы быть готовыми совершенно добросовестно приняться за изучение любой системы. Если ваши опыты и наблюдения приведут вас к тому, что гомеопатические лекарства не могут действовать и что основной гомеопатический закон ложен, то ваш священный долг опубликовать ваши опыты и наблюдения и повсюду громить гомеопатию. Но если произведенные вами добросовестно опыты и наблюдения приведут вас к противоположному заключению; если вы увидите, что действительно гомеопатическая система есть истинная система лечения, что закон подобия действительно существует и что система лечения на основании этого закона представляет значительные преимущества перед другой системой, то я скажу: имейте мужество выдержать насмешки ваших товарищей и выступите борцами за истину. (Рукоплескания.)

М. Ю. Гольдштейн: Мне, милостивые государи и милостивые государыни, приходится начать свои замечание при весьма неудобных условиях. Одновременно отвечать на те замечания, которые сделал многоуважаемый А. Я. Герд, и в то же время коснуться существа тех обобщений, которые сделал доктор Бразоль в своей сегодняшней прекрасной беседе, чрезвычайно трудно. Для того чтобы не потерять нить, так как я не записывал всего того, что говорилось, я позволю себе начать с того, что всего свежее в вашей памяти и моей, а именно с того, что я говорил в прошлый раз.

Не касаясь вопроса о гомеопатии и аллопатии, я говорю следующее: господа врачи, господа помещики, господа люди вообще, если вам есть возможность излечить человека каким ни на есть способом, чистой ли водой, хлебными ли катышками или катышками из всего что угодно — лечите, ибо это есть первая задача. Так как вопрос зашел и о молодых врачах, то я позволю себе сказать: господа молодые врачи! если будете лечить аллопатией, то помните, что иногда никакая аллопатия ни к чему не приводит, а хлебные катышки и стакан воды, на который известным образом посмотрели, приводят иногда к блистательным результатам; не брезгуйте этим, ибо здоровье человека есть высшая задача, которую надлежит преследовать. Я отнюдь не задавался целью говорить врачам: не лечите гомеопатией, презирайте ее. Я не хотел и отстаивать так называемой старой медицинской школы, потому что она стара. Напротив того, тот же самый лектор д-р Бразоль, с которым уже давно я имел удовольствие не раз беседовать по этому поводу, знает отлично, что я был скорее на стороне гомеопатии. Я уже раньше заявлял, что я не медик, но также получил в известной степени медицинское образование, потому что я по преимуществу натуралист. Повторяю, тот же д-р Бразоль отлично знает, что я был на стороне больше гомеопатии, чем аллопатии, и когда мы беседовали с ним по поводу его будущих лекций, то я, между прочим, первый указал ему, что он должен прочитать свои лекции публично. Из этого я делаю заключение, что не как врач, а именно как искатель истины отнесся я к тому, что сообщил мне д-р Бразоль по поводу гомеопатии. Я начал читать гомеопатические сочинения. Могу сказать, прочитал основательно "Органон" Ганемана и могу смело сказать, что нет той страницы, которой бы я не мог цитировать; прочитал массу фармакологий, существующих в области гомеопатической науки, массу лечебников, причем, должен сказать, да вероятно и д-р Бразоль не станет этого отрицать, что значительная масса всевозможных лечебников представляет сплошной вздор от начала до конца. Но есть, конечно, сочинения, и во главе их сочинения чрезвычайно выдающиеся — это главным образом сочинения Ганемана и затем вышедшее в 50-х годах сочинение Яра, на которое ссылался А. Я. Герд и которое имеет явные признаки того, что это сочинение написано врачом. Я хотел только сказать, что после такого основательного изучения и знакомства с предметом для меня представляется наиболее существенным вопросом, что такое гомеопатия: есть ли это система теоретически обоснованная или это есть просто экспериментально или эмпирически доказанная форма лечения? Система теоретически обоснованная есть та, которая имеет в основе теоретические принципы. Поэтому я, разумеется обратился к принципу "similia similibus curantur", или "curentur", как выразил Ганеман — это дает маленькую разницу. И вот я позволю себе всем натуралистам указать тот мотив, который приводился Ганеманом для установления этого принципа. После Ганемана никто этого принципа теоретически не мотивировал. Вот что он говорит: для того чтобы остановить движущееся тело, которое двигается с известной скоростью, надо употребить силу равную и противоположную направлению и силе его движения. Но это верно по отношению к телам неживым, грубым, мертвым, а живое тело это есть нечто противоположное мертвому, и потому для него нужен другой принцип. Я утверждаю, что Ганеман установил вот какое положение. В 1810 г. точка зрения на живое и мертвое была абсолютно непохожа на настоящую. Тогда считали, что в теле есть какая-то жизненная сила, но в 1828 г. это было разбито и в 1840 г. вышло окончательно из общего употребления. Ганеман эту силу признавал, и тогда общее воззрение ученых — а он стоял на высоте своего времени в смысле познаний — было такое: живое и мертвое — это два царства, не имеющие ничего между собой общего, перехода от одного к другому нет, и только с 1828 г. переход был найден, а в 1840—1850 гг. все уже стали ясно сознавать отсутствие этой резкой разницы между живым и мертвым, хотя учебники физики и химии, из которых доктор Бразоль взял пример относительно шелкового кокона, до сих пор еще продолжают говорить о жизненной силе. У нас учебники физики и химии 40-х и 50-х годов еще и до сих пор существуют и продолжают распространяться, это одно другому не мешает. Поэтому принцип "similia similibus curantur" был обоснован только на этом ложном с нашей точки зрения положении — на положении противоположности между живым и мертвым6. После Ганемана ни один гомеопат не мотивировал принцип "similia similibus curantur" чем-нибудь теоретическим, а мотивировался он только тем, что опыт над больными, над кем угодно, показывает то-то и то-то7. Теперь какое выходит вследствие этого противоречия. Доктор Бразоль, выслушав замечание А. Я. Герда, никаких замечаний со своей стороны не сделал, а я нахожу, что А. Я. Герд, защищая гомеопатию, погубил принцип "similia similibus curantur"...

Председатель: Доктору Бразолю еще будет дано слово и тогда, может быть, он сделает свои замечания.

Г. Гольдштейн: Тогда я беру это слово назад. Я говорю о замечаниях А. Я. Герда. Принцип "similia similibus curantur" он выставил следующим образом: врачи сами знают, что большие дозы многих веществ производят действие прямо противоположное малым дозам. А доктор Бразоль в прошлый раз говорил, что мы наши опыты обосновываем следующим образом: исследуя действие больших доз, мы замечаем, какие последствие они производят, и на основании этих последствий даем малые дозы. Как же "малые" дозы, когда они производят действие, противоположное большим? Следовательно, одно из двух: либо большие и малые дозы производят одно и тоже дейcтвие, либо противоположное. Если одно и то же, то то, что сказал А. Я. Герд, не представляет истины, и мое замечание остается во всей силе. Если же тут действие противоположное, то никаких опытов нельзя установить. Вы даете большую дозу атропина — видите одно действие, даете малую — действие противоположное. Но лечить малыми дозами атропина болезнь, которая обнаруживается явлениями, аналогичными отравлению атропином, невозможно. Но это то, что я хотел только вскользь заметить по поводу сказанного сегодня в ответ на мои возражение, сделанные в прошлый раз.

Теперь я перейду к существу той лекции, которуя я имел удовольствие выслушать сегодня. Начинаю с фактической стороны.

Совершенно верно указано доктором Бразолем, что аллопаты и комиссии ученых врачей очень охотно забрасывают публику бесконечными числами, что если одна капля лекарства придется на целый Атлантический океан, то как же она может действовать? Но доктор Бразоль тоже погрешил, потому что он столько миллиардов упомянул, что я, должен сказать, потерял счет этим миллиардам. Так что с той и с другой стороны тут способы равные8. Дело только в том, что факты говорят сами за себя. Сегодня доктор Бразоль приводил доказательства действия минимальных доз. В этих доказательствах я отмечу прямо фактическую неверность. Именно он приводил такой случай в больнице, где один больной получает ртуть, а у другого больного, находящегося от него на далеком расстоянии, оказывается слюнотечение и признаки ртутного отравление. При этом доктор Бразоль говорил, что ртуть испаряется так медленно, что невозможно открыть при помощи точных химических весов, что ртуть испарилась в течение года; я говорю, что в течение получаса, если я повешу над ртутью золотую пластинку, она покроется ртутью, и если поставлю на ранее заготовленные весы, то они вот как опрокинутся (показывая телодвижением), а не то, что это невесомое количество. Ртуть испаряется в громадном количестве — это известно всякому. Это есть способ, чтобы определить упругость паров ртути: прямо погружают золотую пластинку в сосуд с ртутью над ртутью, так что расстояние довольно велико, и наблюдают при известной температуре, как изменится вес ртути.

Что касается до того, что хлор и йод открываются в 6-м делении, то я не знаю, о каком 6-м делении говорится. Если о шестом децимальном делении, то это будет одна десятимиллионная грана9.

Я прошу указать мне способ, которым хлор может открыться в 1/10 000 000, включая сюда и гомеопатический способ. Я утверждаю, что химия до сих пор этих способов не имеет, а спектральный анализ дает очень точный способ определения. Но если взять гомеопатические дозы в шестом или третьем делении, то там никаким химическим реактивом, даже самым чувствительным, например, на крахмал и т. п., открыть хлор и йод невозможно.

Что касается до опытов Майергофера, что он открывал в 7-14 делении при помощи микроскопа частицы материи, то известно, что микроскоп дает увеличение в 3 000 раз. Мы можем, следовательно, видеть тот предмет, который имеет примерно 1/10 миллиметра в диаметре. Если микроскоп увеличивает в 3 000 раз, то частички того железа, которые растирается в гомеопатическом приготовлении, будут в 1/30 000 долю в диаметре. Но 1/30 000 миллиметра далеко не такая доза, какую гомеопаты указывают как действующую, потому что если взять 1 миллиметр и разделить на 30 000 частей, то не нужно особых приемов. Мы имеем для этого способ в делительной машине, так что можем прямо делить миллиметр на 10 000 частей. Следовательно, если видеть под микроскопом такую частицу, то это не доказывает, что вещество распространено сильно. Весь вопрос в следующем. Если я смотрю под микроскоп на гомеопатически приготовленное вещество, что я вижу? Если в поле зрения видна одна частичка железа, то это железо вовсе не так измельчено, потому что при растирании железа, как бы ни растирали пестиком, но каждый пестик сразу 6-10 частиц зажмет, и растереть их так, чтобы сразу размельчить, невозможно.

Затем, доктор Бразоль говорит, что вода в металлической пocyдe имеет металлический вкус, но никаким химическим реактивом она не может быть открыта. Конечно, ни один химик не начнет открывать металл, если посуда будет серебряная, потому что знает, что химическим способом не в состоянии открыть металл. Но, скажут, как же мы вкусом чувствуем? Да, но мы вкусом совсем не металл чувствуем. В металлическом сосуде вода всегда получает значительное количество перекиси водорода, находящейся в растворе, и если кому-нибудь предложить выпить такую воду, то всякий скажет, что она из металлической посуды, но не потому, что в воде растворился металл, а потому, что в воде есть перекись водорода, вследствие чего она и приобретает металлический вкус. Вот отдельные замечания относительно фактической стороны. Затем отвечу на принципы.

Нам говорят, что здесь необыкновенно большая поверхность. Этот принцип один из самых сильных, и я в теории действия гомеопатических лекарств на этот принцип наткнулся. В первый раз я был склонен принять, что тут есть истина, что такая размельченная увеличенная поверхность действительно представляется в значительной мере резоном для объяснения действия лекарства. Но, спрашивается, к чему эти миллиарды? Ведь лекарство действует так. Предположим, что я принял лекарство в известном количестве, оно распространится по всей поверхности кишок. Если поверхность лекарства будет больше поверхности кишок, то частицы лекарства к поверхности кишок не будут прикасаться, они будут лежать одна на другой и пройдут бесследно, а будут действовать только те, которые непосредственно прикасаются к поверхности кишок. Если растирание перейдет к такой границе, когда поверхность растиравшегося вещества больше поверхности кишечного канала, то частицы одна на другую налегают и остаются без действия. Но если бы вся пыль вводилась внутрь — ведь это вводится в крупинках, крупинка проглатывается — что же, она дает всю эту поверхность сразу? Она катится по стенкам кишок и касается своей поверхностью. Что же лучше: я возьму хинин и сделаю из него крупинку, или сделаю крупинку, в которой будет одна миллионная грана хинина — какая поверхность будет больше прикасаться к кишкам: та ли, которая вся из хинина, или та, которая не вся из хинина, а в которой где-то сидят частицы хинина? Я думаю, что та поверхность, которая вся покрыта хинином, будет сильнее. Если бы гомеопаты действовали таким образом, что брали бы крупинку и покрывали ее с поверхности лекарственным веществом, то этот шарик, касаясь поверхностью, мог дать увеличенную поверхность, а если это вещество в крупинке, то организму нужно вытаскивать это вещество из крупинки. Следовательно, теория увеличенной поверхности не выдерживает критики. Кроме того, мы знаем, что поверхности растут пропорционально квадратам радиусов, а объемы — пропорционально кубам радиусов. Если я уменьшаю дозу, то если бы поверхности росли известным образом и объемы тоже одинаково, тогда я мог бы сказать, что действие неизменно. Если же объем уменьшается быстрее, то поверхность действует сильнее. А тут мы имеем такое явление: объемы уменьшаются пропорционально кубам, т. е., раз объем уменьшается в 8 раз, то поверхность уменьшается только в 4 раза, но все-таки уменьшается, а не увеличивается. Следовательно, это доказывает, что по сравнению с объемом поверхность возрастает, но не абсолютно. Я не могу сказать, что если возьму это вещество и разделю его на миллионные части, то каждая миллионная часть имеет бóльшую поверхность, нежели это вещество. Если были такие математики, которые так вычисляли, то я сомневаюсь в их знании. Математика вычисляет таким образом: если я возьму это вещество и разобью на бесконечно малые части и все эти части приму в себя, то поверхность всех их будет в биллион раз больше, чем поверхность этого вещества, но если я разобью вещество на бесконечно малые части и возьму одну часть, то поверхность ее не будет больше поверхности этого вещества. Следовательно, такого рода теории и с этой стороны не выдерживают строгой критики.

Есть еще одна теория, о которой доктор Бразоль сегодня только упомянул. Эта теория, которую создавали неоднократно гомеопаты и которая представляется довольно сильной, основывается на явлениях, наблюдавшихся Круксом, так называемого ультрагазового состояние. Эта теория привела Бутлерова к тому, что он выразился, что нельзя ли действие гомеопатических доз объяснить тем-то и тем-то. Но так как доктор Бразоль сегодня этой теории подробно не коснулся, то я скажу, что эта теория предполагает, что вещество, газ, взято в весьма разреженном состоянии, и если в этот газ вводить тысячи других газов, то как бы газ ни был разрежен, он никакого действия не имеет. Я в силу основного положения, которое я высказал в самом начале, утверждаю, что если у меня в этом стакане с водой налит раствор поваренной соли в количестве ложки, и если я выписал из гомеопатической аптеки поваренную соль и прибавил ее в этот стакан, то спрашиваю: что, он произведет действие как гомеопатическое лекарство, или нет? Всякий гомеопат скажет, что нет: что же вы съели? ведь тут все смешалось: вы съели вашу поваренную соль целую ложку, потом прибавили бутылочку моей — это не есть гомеопатическое лекарство. Хорошо, я скажу, что с этим согласен. Но если этот стакан будет у меня в желудке, а потом я введу три крупинки поваренной соли... я настойчиво стою на поваренной соли, и хотя А. Я. Герд сказал, что он моими возражениеми не был убежден, но это, вероятно, потому что мои возражения, может быть, недостаточно ясно выражены. Итак, я говорю, что если я имею этот стакан с поваренной солью в желудке и потом принял эти три крупинки вашей соли, то будет ли это действовать или нет? Я утверждаю, что научный человек, который будет стоять на строго научных принципах, не будет в состоянии сказать, что эта соль действует благодаря тому, что тут есть гомеопатическая поваренная соль. Может быть, она будет действовать благодаря тому, что ее дал тот или другой врач, или чему-либо другому, но не потому, что она есть соль.

Затем, последнее замечание заключается в следующем. Одно из сильных средств при воспалении легких, на которое ссылался д-р Бразоль, в гомеопатическом лечении и гомеопатической фармакологии есть фосфор, вещество всем хорошо известное, которое приготовляется в растворе. Когда вы растворите фосфор в большом количестве, в лошадиных дозах аллопатов, то замечаете следующее: если оставить его в темноте, то он светится, а через сравнительно небольшой промежуток времени фосфора не останется, он весь поглотится воздухом и превратится в фосфорную кислоту. Тем более увеличивается его поверхность, тем сильнее увеличивается действие воздуха на фосфор. Я и говорю, что если гомеопатический фосфор открыли только на один момент, вынули из стеклянки пробочку, то в этот момент фосфора там уже не существует, и когда его там приготовляли, его там уже не было, ибо он весь поглощается кислородом воздуха и превращается в кислоту. Спрашивается: каким образом действуют фосфор и фосфорная кислота? Одно из этих веществ действует при воспалении легких, другое — при болезнях костей совершенно иным образом. А я утверждаю, что фосфор и в том, и в другом случае отсутствует, а имеется только фосфорная кислота.

Таким образом, я говорю, что если кто примется внимательно изучать гомеопатию и не будет вводим в заблуждение опытом, потому что опыт вещь в высшей степени опасная и действительно приводит в заблуждение, в чем я сам отлично убедился на себе — мне один приказчик заговорил зуб, который не поддавался никакому лечению и, следовательно, тут не было действия врачебного — повторяю, что, если каждый человек отнесется совершенно научно к гомеопатии и спросит: что тут излечивает — лекарство или что другое, и если беспристрастный человек спросит: где научные подтверждения основных принципов гомеопатии, то он скажет, что по сие время их нет. Это не значит, что их не будет. Может быть, мы все скоро посыплем пеплом головы и будем готовы поглотить скорее бесконечно малый океан гомеопатический, чем бесконечно большой аллопатический — это все возможно. Но в настоящее время, беспристрастно ища научной истины, я убежден, что ни один человек не перейдет, если только не будет вводим в заблуждение опытом; а как можно быть введенным в заблуждение опытом, это всем известно. Я, например, молодым врачам и студентам сказал: испытайте действие гомеопатических лекарств на таком-то больном или на такой-то больной, и вы получите блистательные результаты, но помните, что здесь не гомеопатическое лекарство произвело это действие, потому что мы ничего не знаем о гомеопатии, и тогда это не есть предмет научного обозрения. Раз мы ничего не знаем о гомеопатии, это не есть предмет научного обозрения. А раз мы хотим научно обозревать, то должны иметь научные принципы; если же этих научных принципов нет, то за данной наукой права науки не признается. Школа гомеопатическая — прекрасно, гомеопатические врачи — прекрасно, но гомеопатической науки, гомеопатических принципов не существует и это, я утверждаю, выведет всякий человек, который станет изучать гомеопатию и не введется в заблуждение теми случаями, излечение которые он в своей практике имел. (Рукоплескания.)

Председатель (обращаясь к д-ру Бразолю): Так как температура в зале делается невыносимой, то поневоле приходится уже думать не о гомеопатии или аллопатии, а о гигиене; а потому не найдете ли вы возможным прямо перейти к вашим заключительным возражениям.

Доктор Бразоль: В таком случае, позволю себе сделать краткий вывод о результате моих трех бесед. Каждая из них имела целью представить в последовательном развитии характерные особенности гомеопатической терапии, а именно: 1) гомеопатический закон подобия, 2) гомеопатическую фармакологию и 3) гомеопатическую дозологию. Мне важно отметить факт, что ни на одну из моих лекций не было сделано ни одного возражения по существу, за исключением нескольких возражений г. Гольдштейна на несущественные частности моей сегодняшней беседы. Одиннадцать положений моей первой беседы, имевшей целью установить понятие о законе подобия, остались совершенно без рассмотрения. Все содержание моей второй беседы, имевшей целью выяснить современное состояние гомеопатической фармакологии и законную научность ее стремлений, ни единым словом не было задето ни одним из оппонентов. Наконец, главное содержание моей третьей сегодняшней беседы — необходимость терапевтических наблюдений и контрольных опытов для суждения о действительности гомеопатической дозологии — также не было подвергнуто обсуждению. Мои почтенные оппоненты, видимо, заранее приготовились делать возражение не против настоящей истинной гомеопатии в том виде, как она практикуется научно образованными врачами и в каком я имел честь ее вам изложить, а против какой-то фиктивной гомеопатии в том виде, в каком она создалась в их собственном воображении. Они говорили обо всем, только не о том, что составляло сущность моих основных положений. Вы помните, они говорили, что излечивает не искусство, а природа; что закон подобия противоречит биологическим гипотезам; что он не может называться законом, потому что не подлежит измерению; что для гомеопатического лечения будто не нужно исследования причин болезни; что простые лекарства, употребляемые в гомеопатии, не суть химически простые тела, потому что содержат примесь стеклянной посуды, в которой они приготовляются, и т. д., и т. д. Словом, были затронуты всевозможные детали, а главные основания нашей науки остались непоколебимы, неопровержимы и неприкосновенны.

Из числа высказанных мнений по поводу этих несущественных деталей моих бесед, я остановлюсь прежде всего на возражении проф. Тарханова как наиболее серьезного из всех оппонентов, тем более что за поздним часом мне в прошлый раз не удалось ответить ему на все пункты.

Профессор Тарханов, сам доктор медицины и физиолог, хотя и не практический врач, сделал добросовестное и чистосердечное признание, что он не читал ни одного сочинения по гомеопатии; он имел честность "прежде всего сознаться в своем невежестве по части гомеопатии" (собственные слова уважаемого профессора). Я глубоко убежден, что одна из важнейших причин профессиональной оппозиции против гомеопатии есть именно это незнакомство врачей с основами гомеопатии и с гомеопатической литературой по всей линии, начиная с клинических профессоров и кончая последним ротным фельдшером. Киевский медицинский факультет доставил достаточное доказательство такого невежества.

Затем, проф. Тарханов, по собственному его признанию, не имея раньше никаких сведений о гомеопатии, а только прослушав мою беседу, открыто и чистосердечно высказал, что гомеопатия не есть простой метод лечения, а целая наука, что обратно противоположно мнению, высказанному г. Гольдштейном. А в медицинских вопросах, где дело идет о личных мнениях, мне кажется, что мнение ученого врача и физиолога должно пользоваться бóльшим весом, чем мнение человека, специально не подготовленного и незнакомого с медициной. Буквальные слова проф. Тарханова, по стенографическому отчету, следующие: "Следовательно, мне кажется, что гомеопатия не представляет только метод лечения, это не есть только один метод, способ лечения, но это целое учение, целая наука. В наших аллопатических книгах, через которыя я должен был пройти для того чтобы сделаться врачом, я встречал такой взгляд на гомеопатию, что это есть метод лечения, а на мой взгляд, это не просто метод лечения, а целая наука или теория, совершенно новая, имеющая в основе определенные законы природы"10. Это признание имеет для нас громадную важность. Действительно, аллопатическая система лечения, со слов ее же лучших представителей, есть лишь искусство в грубоватой стадии развития, между тем как гомеопатическая система лечения в первый раз возводит терапию на степень точной науки, основанной на физиологических законах.

Проф. Тарханов старался даже подыскать опору закона подобия в предохранительных прививках. Хотя в этой попытке объяснения или аналогии мы с ним не сходимся, тем не менее весьма важно, что со своей точки зрения он видит в предохранительных прививках Пастера аналогию с гомеопатическим законом подобия. Но, будучи сам защитником предохранительных прививок и высказав мысль, что закон подобия стоит в противоречии с биологическими законами, требующими закона противоположности, проф. Тарханов, во-первых, впадает в противоречие с самим собой, потому что излечение гидрофобии посредством ослабленного контагия той же гидрофобии, или вообще предохранительное лечение инфекционных болезней посредством ослабленных контагиев той же болезни, представляет, по собственному его признанию, пример действия закона подобия. Во-вторых, он забывает, что закон "similia simlibus curantur" не выражает собой закона внутреннего процесса или механизма излечения, а служит лишь выражением закона выбора или практического нахождения излечивающего лекарства для данного случая, и хотя выбор лекарств происходит по закону подобия, тем не менее весьма вероятно и правдоподобно, и это уже сотни раз высказывалось в гомеопатической литературе, что механизм излечения, или modus operandi, происходит по закону противоположности.

Наконец, требование профессора, чтобы я привел убедительные доказательства в пользу действительности гомеопатического лечения, но только отнюдь не опираясь на опыты и наблюдения, мне кажется непоследовательным. Всякая наука имеет свои законы и свои методы доказательства, и все лучшие врачи-клиницисты согласны в том, что главное основание для терапии есть клинический опыт, и если отнять от нее терапевтические результаты, то на чем же можно будет основать достоинство научной терапии? Против требований профессора убедительных доказательств не на людях, а на животных, собственно, ничего не имею, но постановка этих предполагаемых опытов для меня непонятна. Проф. Тарханов, насколько я понял, предлагает вызвать у животного искусственный паралич, например, посредством кураре, и затем лечить его посредством гомеопатических средств. Но проф. Тарханову должно быть известно, что причинное показание (indicatio causalis) там, где оно возможно, одинаково обязательно для врачей всевозможных направлений; значит, если существует в теле заноза, ее нужно извлечь, глисты нужно изгнать, существует в теле яд — нужно его вывести вон или нейтрализовать. Поэтому отравление должно лечиться посредством соответствующих противоядий, и мы лечим гомеопатически не лекарственные, а естественные болезни. Пусть почтенный профессор убедится из гомеопатической литературы, начиная с Ганемана и до наших дней, что ни один гомеопат в мире никогда не отрицал значения химически-антидотарного лечения при отравлениях; пусть он также убедится, что закон подобия имеет, хотя и чрезвычайно обширную, но не безграничную сферу действия, за пределами которой он уступает место хирургическому, механическому, физико-химическому лечению и т. д. Искусственные травматические параличи, очевидно, также не могут служить подходящими объектами для гомеопатического лечения. Следовательно, постановка опытов над животными возможна только в том смысле, чтобы самостоятельную естественную болезнь животного лечить посредством гомеопатических лекарств; так, например, самостоятельный идиопатический паралич у животных лечить посредством кураре, если он индивидуально соответствует, а может быть и посредством свинца, атропина, кониума, Rhus toxicodendron или одного из средств, которые вызывают паралич в здоровом животном.

Что касается до возражения г. Гольдштейна, что наши простые средства на самом деле являются очень сложными, потому что при взбалтывании и растирании растворяются и примешиваются к лекарству частицы посуды, то это не имеет никакого серьезного значения для гомеопатии. Мы и не утверждаем, чтобы наши простые лекарства были химически простыми. Мы пользуемся ими в том природном или искусственном виде, в каком они нам доставляются химией, и нечистота препарата есть недостаток химии, а не гомеопатии. Тем не менее наши лекарства просты по отношению к многоразличным смешениям аллопатов. Мы их испытываем в этом относительно простом виде, и в том же простом виде назначаем больным. Поэтому посторонняя примесь, являясь более или менее постоянным коэффициентом, как в физиологических испытаниях, так и в терапевтических наблюдениях, не имеет влияния на конечный результат. Если железо не может быть получено в химически простом виде, то этот недостаток имеет силу как для гомеопатии, так и для аллопатии, но разница та, что гомеопат испытывает и употребляет это не абсолютно чистое железо в простом вид, а аллопат — с примесью разных солей, экстрактов, наркотических и прочих веществ. Поэтому возражение г. Гольдштейна имеет интерес в том отношении, что подрывает значение той науки, которой он является представителем, потому что мы до сих пор думали, что можем иметь химически чистые тела, химически чистую дистиллированную воду и т. д. Между тем из слов г. Гольдштейна видно, что эта чистота только мнимая и воображаемая, потому что при всех перегонках, растворениях, растираниях и при каждой химической манипуляции будут примешиваться растворимые и механические частицы посуды. Поэтому не нужно сваливать с больной головы на здоровую, и недостатки химии не следует ставить в вину гомеопатии. (Рукоплескания.)

Затем, рассматривая терапевтическое действие поваренной соли с весовой стороны, г. Гольдштейн обнаруживает опять односторонний взгляд на вещи. Если к одному грану поваренной соли прибавить одну триллионную часть, то от такого арифметического действия никакого эффекта не получится, потому что тут вопрос не в количестве, а в качестве этой минимальной частицы, и арифметический масштаб сюда неприложим, потому что в силу тщательного растирания и приготовления, увеличения действующей поверхности, удаления взаимного расстояния молекул друг от друга, увеличения амплитуды их качания и приобретения, быть может, новых физических и динамических свойств, эта ничтожная по весу частица может оказывать действие, несоразмерное с его весовым уменьшением. Из опытов Крукса несомненно, что по мере уменьшения весового количества и разрежения газов они приобретают новые весьма замечательные свойства. Значит, в действии на человеческий организм играет роль не только количество, но и качество, или свойство, известного лекарственного вещества, способ его приготовления, форма его употребления и физическое состояние его молекулярных элементов. Мне кажется, важнее всего констатировать сначала факт, что несмотря на ежедневное употребление грубой поваренной соли, употребление "динамизированной" соли, sit venia verbo, тем не менее обнаруживает несомненный терапевтический эффект, а теоретическое объяснение этого факта должно явиться впоследствии.

Относительно дальнейших возражений г. Гольдштейна я сделаю теперь только несколько коротких замечаний; более же подробные примечания будут приложены к стенографическим отчетам прений, которые печатаются в "Гомеопатическом вестнике", и всех, интересующихся нашим диспутом, прошу уже обращаться в наш журнал. Укажу только вскользь на следующее. Г. Гольдштейн утверждает, что ртуть, испаряясь в большом количестве, может быть при известных приспособлениях обнаружена посредством химических весов, а я утверждаю, что чувствительный человеческий организм, пробыв известное время в ртутной атмосфере, может обнаружить следы ртутного отравления ранее, чем г. Гольдштейн с точнейшими химическими весами будет в состоянии обнаружить уменьшение весового количества ртути — вот все, что я хотел сказать своим примером, и это верно.

Относительно хлора могу указать г. магистру химии на реакцию азотнокислого серебра, которая обнаруживает характерное окрашивание в растворе 1 части хлора на 1 020 000 частей дистиллированной воды, т. е. в разведении, приближающемся к 6-му децимальному делению. Клейстерная реакция на йод так же чувствительна.

Затем, опыты Майергофера и Бухмана обставлены строго экспериментально, а потому и опровержение их со стороны натуралиста должно быть только экспериментальное, а не диалектическое.

Повторяю, возражений по существу моих бесед я не слыхал. Правда, почти все оппоненты признались, что незнакомы с основами гомеопатии и с ее литературой, исключая г. Гольдштейна, который уверял, что знаком с гомеопатической литературой, чего, однако, отнюдь нельзя было усмотреть из его возражений. Домашние же лечебники, из которых он черпал свои гомеопатические сведения, по большей части действительно, плохи и дискредитируют гомеопатию во мнении критических врачей, но это не укор гомеопатии как науке: хороших аллопатических лечебников для домашнего обихода тоже не существует, потому что это дело довольно трудное. Но у вас могла зарониться мысль, что если, может быть, случайно выступившие оппоненты не сумели представить серьезных доводов против гомеопатии, то весьма возможно, что такими доводами обладают наши клинические авторитеты и рациональные врачи. На это могу сказать только одно: задайте себе в труд просмотреть всю антигомеопатическую литературу и вы убедитесь, что научных и серьезных возражений против гомеопатии не существует. Я знаком со всей английской, французской, немецкой и американской литературой по этому предмету, и могу смело и утвердительно сказать, что основы гомеопатии не только никем не опровергнуты, но даже и не поколеблены. Нет того сколько-нибудь серьезного антигомеопатического сочинения, которое не вызвало бы опровержений со стороны гомеопатов, и из сличения враждебных нападок со стороны аллопатов и их опровержений со стороны гомеопатов каждый беспристрастный читатель не может не придти к убеждению, что вся оппозиция в лучшем случае построена только на недоразумениях, софизмах и незнакомстве со спорным предметом. Я бы покорнейше просил интересующихся этим вопросом прочитать отзыв Киевского медицинского факультета, который вы можете получить у швейцара при входе в аудиторию, и вы убедитесь, что почтенные профессора решительно несведущи по предмету своей экспертизы, что они толкуют о нем вкривь и вкось, и в этом отношении являются поистине слепцами, судящими о цветах. Просмотрите также "Врача", наш лучший медицинский журнал, редактируемый известным профессором, зa 8 лет его существования, и в каждом номере его вы найдете инсинуации, что гомеопатия есть шарлатанство, проповедь невежества, профанация науки и т. д., но почему? на каких основаниях? на это не ждите ответа от его редактора11.

А между тем двое из моих оппонентов, прослушав спокойное и объективное изложение сущности гомеопатической терапии, сделали следующие важные признания. Один, проф. Тарханов, усмотрел в гомеопатии элементы строгой и точной науки, а другой, г. Гольдштейн, высказал, что не знай он меня за врача-гомеопата, он подумал бы, что здесь говорит профессор-аллопат — настолько содержание моей беседы, по его словам, было проникнуто духом современной рациональной медицины. Следовательно, не только не было усмотрено в моих беседах "проповеди невежества", но, наоборот, выведено заключение, что гомеопатия есть научная система, не противоречащая рациональной медицине, что и требовалось доказать. А если проследить историческое развитие этих сочувственных идей, соединяющих в настоящее время аллопатию и гомеопатию, то мы увидим, что приоритет их открытия, преподавания и распространения в сознании врачей исходит из гомеопатический школы, и прогресс университетской медицины в этом отношении состоит в сближении с гомеопатией во взглядах на патологию и симптоматологию болезней, на принципы исследования лекарственных веществ, в усвоении многих теоретических и практических истин, давно проповедуемых в школе гомеопатов, в заимствовании от нее многих драгоценных лекарств и назначения их по закону подобия, хотя бы и без упоминания источника, откуда они заимствуются, в упрощении лекарственных предписаний и в уменьшении лекарственных приемов благоразумными и осторожными врачами.

Нужно думать и можно надеяться, что раскол в медицине по мере постепенного ознакомления врачей с историей медицины и с основами гомеопатии скоро прекратится, что обе школы при взаимных уступках сольются в одну общенаучную, и не будет больше ни гомеопатов, ни аллопатов, а будут только одни научно-образованные врачи. (Рукоплескания.)

M. Ю. Гольдштейн: Так как здесь делалась ссылка на возражение профессора Тарханова, то я, ввиду его отсутствия, должен сказать несколько слов. Проф. Тарханов, говоря о том, что он не имеет понятия о гомеопатии и никогда не читал ни одного гомеопатического сочинения, в то же время говорит, что он усматривает в гомеопатии науку или целую научную систему. Проф. Тарханов был на единственной лекции д-ра Бразоля, которую мы имели удовольствие слушать прошлый раз. Если я сказал, что не знай я, что здесь читает лекцию д-р Бразоль, то мог бы подумать, что нахожусь на лекции аллопата, то конечно проф. Тарханов мог усмотреть здесь целую науку, потому что он считает аллопатию наукой. Если же я сказал, что не мог отличить лекции д-ра Бразоля от лекции врача-аллопата, то потому что в лекции д-ра Бразоля ничего гомеопатического не было. Он излагал нам то, что есть в любом учебнике рациональной медицины и что заставляют знать каждого студента 3-го курса. Вот в каком смысле я сказал, что слышу лекцию аллопата12.

Затем два слова по поводу сделанного укора моей науке. Если бы это сказано было лично мне, то я бы не ответил, но я отвечаю только как представитель науки химии. Я не виноват, что врачи-гомеопаты не знают того, что сказано тысячу раз в учебниках химии: нет абсолютно чистой дистиллированной воды. Если д-ру Бразолю показалось это новостью, то это не недостаток науки, а недостаток тех лиц, которые этой новости не знали, потому что это всем студентам известно. Я должен был защитить химию, потому что в химии никогда этого не говорилось13.

Председатель: Считаю спор конченным. Долгом своим признаю напомнить, что комиссия музея допустила научные беседы о гомеопатии ввиду, как думало большинство ее членов, большого общественного значения этого вопроса. Думаю, что те многолюднейшие собрания, которые состоялись в музее на всех трех беседах талантливого лектора, доказывают неопровержимо, что упомянутое большинство, признававшее за вопросом большое общественное значение, было вполне право. На этом основании должен высказать от нашего имени следующее пожелание: необходимо, чтобы метод гомеопатического лечения был обстоятельно исследован в специальных сферах, и чтобы результаты такого беспристрастного и строго научного исследования были опубликованы во всеобщее сведение.

В заключение, приношу еще раз нашу искреннейшую благодарность уважаемому лектору и его уважаемым оппонентам. (Рукоплескания.)

Заседание закрыто14

ПРИМЕЧАНИЯ

1  См. "Киевские университетские известия", декабрь 1886 г., а также "Ответ С.-Петербургского Общества врачей-гомеопатов на отзыв профессоров медицинского факультета университета Св. Bладимира о гомеопатической терапии с приложением отдельных возражений докторов Л. Бразоля, Солянского и Е. Габриловича", СПБ, издание Флемминга. Л. Б. В моей диссертации эта история излагается в главе "The Novgorod-Seversk zemstvo experience". А. К.
2  Д-р Бразоль прав в том, что именно закон подобия, а не малость дозы, является отличительной особенностью гомеопатии, и совершенно неправ, говоря о возрастании силы действия лекарства по мере его разведения как о чем-то "несущественном и гипотетическом". Уже к тому то времени, когда он читал эту лекцию, лучшие из американских гомеопатов доказали справедливость этого утверждения Ганемана. А. К.
3  Сейчас принята несколько отличная классификация. До тридцатого сотенного — низкие; до двухсотого сотенного — средние; от двухсотого сотенного и выше — высокие. А. К.
4  Этот случай хорошо иллюстрирует тот факт, что часто там, где низкие, "материальные" потенции не в состоянии принести быстрого облегчения, высокие и даже средние сделали бы это быстро и эффективно. Вряд ли можно сомневаться, что получи ребенок на первом же приеме дозу 200С, излечение было бы почти мгновенным. А. К.
5  По поводу Йегера см. прим. 7 к первой лекции. А. К.
6  Могу только пожалеть, что все содержание моей первой лекции осталось непонятным для г. Гольдштейна. Рекомендую ему внимательно ее прочесть и усвоить ceбе тот основной факт, что закон подобия основан не на спорных теоретических положениях, а на опытных наблюдениях, не имеющих никакого отношения к тому или другому взгляду на живое и мертвое. Л. Б.
7  Это неправда. Нет того сколько-нибудь выдающегося гомеопата после Ганемана, который не пытался дать теоретическое объяснение закону подобия. Из первых попавшихся мне на ум назову только следующих: Schrön, Schmidt, Müller, Koch, Gerstel, Trinks, Griesselich, Hirschel, Dudgeon и пр., и пр., и пр. Рискнувши на такое несостоятельное утверждение, г. Гольдштейн прямо обнаруживает новейшее незнакомство с литературой предмета, о котором взялся высказывать свои суждения, невзирая на уверение в основательном изучении и знакомстве с предметом. Л. Б.
8  Это правда, мне всегда доставляет особенное удовольствие обезоружить противника его собственным оружием. Л. Б.
9  В шестом децимальном разведении заключается лишь одна миллионная. Л. Б.
10  В редакции проф. Тарханова это место передано несколько иначе, чем в тексте обоих стенографических отчетов. Л. Б.
11  Не могу себе отказать в удовольствии привести выдержку из другого медицинского органа, из "Русской медицины" (№ 44, 1887 г., стр. 729), редактируемой также одним из профессоров Военно-медицинской академии: "Опять Бразоль на сцене со своими беседами о гомеопатических способах лечения болезней, и снова довольно легковерных, преимущественно женщин, выслушивает это негомеопатическое вранье. На этот раз из врачей, кажется, никто не вступил в собеседование с г. Бразолем; лишь проф. Тарханов заметил, что экспериментально и научно ничто не проверено и поэтому мало ли можно наговорить небылиц и фантазий. Обыкновенно последователи гомеопатии спрашивают, отчего наши врачи не хотят обратить должного и серьезного внимания на гомеопатию и так относятся к ней. Но как же относиться к заблуждению, которое уже не раз и самым опытом жизни было раскрыто как таковое, которое зиждется лишь на малом уровне естественных знаний среди общества, эксплуатируемого в этом случае разными искателями и знахарями!!" Вот это и все. Читая такие суждения взамен серьезной критики, становится ясным, что публичные лекции о гомеопатии настоятельно необходимы для поднятия "уровня естественных знаний" наших медицинских профессоров и руководителей медицинской прессы. Приложу и на будущее время все мое старание и умение для умственного и нравственного просвещения этих господ. Л. Б. Относительно профессора ВМА, редактора "Врача" — см. прим. 16 к лекции Бразоля "О гомеопатической фармакологии". А. К.
12  Если бы это была правда, то можно было бы только порадоваться, что учение гомеопатов даже проникло в учебники рациональной медицины и преподается студентам. Но в таком случае из-за чего вся позорная борьба против гомеопатии?! Л. Б.
13  Всегда хорошо договориться до конца. Теперь мы будем знать, что когда г. Гольдштейн говорит о химически чистой дистиллированной воде, то нужно читать и понимать химически нечистую воду. Л. Б.
14  В заключение еще несколько обещанных примечаний по существу возражений г. Гольдштейна.

Я охотно готов сознаться, что впал в гиперболический тон, говоря, что количество ртути, испаряющейся в открытом сосуде в течение одного месяца "или года", не может быть обнаружено химическими весами. На самом деле ртуть действительно испаряется довольно быстро и непрерывно, но под условием, чтобы она была совершенно чиста и не содержала свинца, потому что примесь 1/4 000 части свинца препятствует испарению ртути при обыкновенной температуре. В пылу красноречия такое невольное преувеличение извинительно, тем более что восстановление факта нисколько не влияет на мой заключительный из него вывод. Химическая же казуистика г. Гольдштейна не извинительна, потому что имеет целью подорвать правильность моего вывода посредством введения в опыт новых условий и таким образом искажения основного факта, мной приводимого. Существует большая разница, будет ли данное количество ртути испаряться в малом и ограниченном пространстве, например, в цилиндре, или в большом помещении, например, в комнате. А ведь г. Гольдштейн держит золотую пластинку непосредственно над ртутью, причем происходит следующее: золотая пластинка в силу большого сродства золота к ртути притягивает ртутные пары и тем заставляет испаряться все новые и новые количества ртути, которые и осаждаются на золотой пластинке. Еще скорее произойдет при таких условиях испарение ртути в барометрической пустоте. А пусть-ка г. Гольдштейн поместит сосуд с ртутью в один конец залы, а сам удалится с золотой пластинкой в другой: я желал бы тогда видеть, сколько времени ему потребуется просидеть, чтобы дождаться покрытия пластинки ртутью и констатировать уменьшение в весе сосуда с ртутью. Обладая восприимчивостью к ртути, у него во всяком случае появится слюнотечение раньше, чем успеют опрокинуться его весы, и это все, что требовалось доказать.

Относительно чувствительности хлора на реакцию с азотнокислым серебром, я уже сказал, Тут могу еще напомнить г. магистру химии, что по Schöne йод может быть открыт посредством перекиси водорода в разведении 1/20 000 000, т. е. приближающемся даже к 7-му децимальному.

Попытка объяснения г. Гольдштейном вкуса воды в металлическом cocyде мне представляется произвольной и неверной. Правда, что при беспрерывном протекании воды через цинковые опилки или по цинковой амальгаме образуется слабый раствор перекиси водорода, но весьма сомнительно, чтобы перекись водорода могла образоваться при спокойном стоянии воды в металлическом сосуде. С другой стороны, присутствие перекиси водорода в металлическом сосуде мне кажется сомнительным еще и потому что такие металлы как золото и серебро легко разлагают перекись водорода. Затем, если бы даже и уступить г. Гольдштейну сомнительное присутствие перекиси водорода, то она, во всяком случае, может находиться лишь в очень незначительном количестве, между тем как даже довольно значительные количества ее еще не обнаруживают никакого металлического вкуса. Наконец, от чего бы ни зависел вкус воды, побывшей в металлическом стакане, но факт в том, что химические реактивы не в состоянии обнаружить совершившейся перемены в воде, и физиологический реактив оказывается тоньше химического.

Что касается возражений г. Гольдштейна на наш препарат фосфора, то и тут г. магистр химии обнаруживает весьма неудовлетворительные познания — не в гомеопатии, что было бы понятно и извинительно, а... в химии. Относительно окисляемости фосфора в крупинках и сомнительности его существования в этой форме под видом фосфора как такового не может быть никакого сомнения, вследствие чего еще в прошлом году бывший провизор Центральной гомеопатической аптеки в С.-Петербурге и ныне содержатель Центральной гомеопатической аптеки в Одессе Ю. А. Леви в заседании Общества врачей-гомеопатов (16 апреля 1887 г.), как видно из протоколов общества, обращал внимание действительных членов общества на то, что фосфор, особливо в средних и высоких делениях, следовало бы прописывать не в крупинках, а исключительно в форме разведений. Но г. Гольдштейн говорит об окисляемости фосфора в фосфорную кислоту не в крупинках, а именно в растворе, и утверждает, будто достаточно открыть на один момент бутылочку с фосфором, чтобы его там не существовало. Это неверно. Без помощи сильных окислительных средств фосфор на воздухе никогда не переходит в фосфорную, а только лишь в фосфористую кислоту; выше этой ступени самоокисление фосфора не идет. Если бы наш фосфор находился в водном растворе, который заключает в себе воздух, то и тогда нужно было бы не одно-, а многократное откупоривание бутылочки для того чтобы вызвать окисление фосфора; скорее наоборот, это самоокисление происходит от содержание воздуха в воде. Но наши растворы фосфора, как известно г. Гольдштейну, приготовляются в свежедистиллированном крепком спирте, который не содержит воздуха, а поэтому даже многократное откупоривание бутылочки не может повредить содержащемуся в спиртном растворе фосфору. Вместо голословных фраз, которые по меньшей мере неуместны в опытной науке, пусть г. адепт точной науки и искатель истины потрудится испытать наше 2-е центесимальное, resp. 4-е децимальное разведение фосфора: он не замедлит открыть в нем его присутствие. Единственное, что может случиться, это постепенное ослабление и со временем действительное окисление фосфорного раствора в бутылочках или домашних аптечках, находящихся в обращении у публики. В аптеках же насыщенный раствор фосфора в спирту содержится всегда над размельченным фосфором, так что в случае действительного окисления его со временем, потеря в фосфоре тотчас вознаграждается растворением новых количеств его. В крупинках, как выше сказано, окисление действительно совершается быстро, и в них уже содержится не фосфор, как таковой, а фосфористая кислота, которая отличается от фосфорной минусом кислорода. Последняя представляет высшую ступень окисления фосфора, между тем как первая еще способна к дальнейшему окислению, и это может быть составляет причину, почему оба вещества имеют различное физиологическое и терапевтическое действие. Наконец, если фосфор требуется в сухом виде, то приготовляются растирания из красного аморфного фосфора, который сохраняется без изменения.

Наконец, все, что г. Гольдштейн говорил по поводу микроскопических наблюдений Майергофера и Бухмана и увеличения поверхности тел при их растирании, говорилось так неясно, сбивчиво и ненаучно, что понять смысл того, что хотел выразить адепт точной науки, я, к сожалению, не могу. Но нельзя не обратить внимание на то, что г. Гольдштейн, преподаватель физики и химии в нескольких учебных заведениях, впадает в непростительную ошибку, смешивая линейное увеличение микроскопа с кубическим. Если говорят о микроскопе с увеличением в 3000, то это техническое выражение означает линейное увеличение в 3000 диаметров; кубическое же, или объемное, увеличение тела, соответствующее линейному увеличению такого микроскопа, будет 30003=27 000 000 000. Из чего следует, что частицы, видимые под таким микроскопом, представляют такую степень дробимости, до которой в большинстве случаев не доводятся "гомеопатические" растирания макродозистов. Затем, не мешает заметить, что гомеопатические крупинки насквозь и равномерно пропитаны лекарственным веществом и, будучи весьма легко растворимы, растворяются уже в полости рта, т. е. всасываются гораздо раньше, чем попадут в кишки, а так как общая поверхность лекарственных атомов, вводимых pro dosi, по всей вероятности едва ли превзойдет поверхность всасывающих путей человеческого организма, поэтому и представление г. Гольдштейна о двойном или тройном ряде друг на друге лежащих и потому не действующих атомов лишено всякого основания. Упоминая о гомеопатических лечебниках, оставляющих действительно желать весьма многого, г. Гольдштейн сказал, что они представляют "сплошной вздор". Я желал бы знать, каким эпитетом можно было бы квалифицировать внутреннее достоинство всей этой части возражений г. Гольдштейна?!

Наконец, для характеристики г. Гольдштейна читателям, я думаю, будет небезыинтересно узнать, что он согласился на редакцию своего второго возражения, но отказался от редакции третьего (последнего) при письме следующего содержания:

Милостивый государь Лев Евгеньевич!

Прочитавши в "Гомеопатическом вестнике" за прошедший год Ваш отчет о наших прениях (NB.: тут говорится о № 3 "Гомеопатического вестника" за 1887 г., в котором помещен стенографический отчет моей первой беседы "О законе подобия", потому что нижеследующее письмо было писано г. Гольдштейном в то время, когда № 12 "Гомеопатического вестника" с отчетом моей второй беседы еще не выходил из печати), я нахожу, что мы стоим не в равных условиях, ибо Вы полемизируете со мной еще в Ваших примечаниях. Это обстоятельство заставляет меня, как не имеющего возможности отвечать Вам на Ваши замечания, отказаться от редактирования стенографического отчета, хотя в нем заведомо есть некоторые ошибки, и предоставить Вам таким образом все преимущества, которыми Вы воспользовались в книжках "Вестника" за прошлый год.

С почтением М. Ю. Гольдштейн

На это письмо я отвечал следующим:

Милостивый государь Михаил Юльевич!

Не могу не выразить моего удивления на Вашу претензию за мои примечания к тексту стенографических отчетов. Помещая на страницах своего журнала диаметрально противоположные одно другому мнения, редактор имеет, конечно, вполне законное, неотъемлемое и совершенно естественное право делать свои примечания и освещать спорный вопрос со своей точки зрения. Отказ Ваш проредактировать последний отчет под тем предлогом, что "мы стоим не в равных условиях", и что Вы будто не имеете возможности мне возражать на мои примечания, совершенно неоснователен, потому что Вы имеете полное право требовать помещения Ваших возражений, если бы Вы сочли их возможными и необходимыми, и я со своей стороны не имел бы никакого нравственного права отказать Вам в Вашем законном требовании, снабдив его, конечно, новыми комментариями.

С истинным почтением Л. Бразоль

Ответа, конечно, не было. Но если с первого взгляда может показаться странным, отчего г. Гольдштейн предоставил себе преимущество проредактирования одного отчета, а мне — преимущество воспользоваться нередактированным другим отчетом, то при чтении самого текста его последних возражений, сверенных по двум стенографическим отчетам, эта кажущаяся странность тотчас разъясняется. Такие вещи можно только необдуманно говорить, обдуманно же их редактировать невозможно. Такие возражения, как нам пришлось слышать от г. Гольдштейна в последний раз, даже в исправленном и дополненном виде никогда не подымутся в своей валюте, а потому лучше оставить в них "заведомые ошибки"; авось кто-нибудь подумает, что в этих именно заведомых ошибках и кроется суть дела. Создавая себе умышленно неравноправное положение и становясь в нарочито неравные условия, г. Гольдштейн действует под давлением чувства самосохранения: он знает, что при равных, т. е. честных условиях, поражение его еще более неминуемо, и что ему придется тогда лишиться последних клочков той ученой тоги, в которую он так самонадеянно драпировался.

В заключение, нельзя не поблагодарить г. Гольдштейна за его оппозицию: она ясно раскрывает бессилие оппонентов гомеопатии, и нельзя не пожелать, чтобы он постарался удержать свою позицию и на будущие беседы о гомеопатии, буде таковые состоятся. Л. Б.

предыдущая лекция О гомеопатической фармакологии   О положении гомеопатии среди опытных наук следующая лекция