Д-р Томас Хадсон

Два десятилетия в медицине

Врач-гомеопат, 1893, 11–12, с. 485–494 и 552–556
Томас Говард Хадсон, ок. 1855—1928. В 1877 г. закончил медицинский факультет университета в Луисвилле. Диплом эклектического колледжа в Цинциннати, Огайо, 1879 г. Был членом Американского инcтитута гомеопатии (информация любезно предоставлена Джулианом Винстоном).





Почти двадцать лет тому назад я начал изучать медицину в одном из наших восточных аллопатических колледжей. Я никогда и не мечтал о лучшей школе, лучшем учении, лучших учителях. Действительно, учреждение это было обставлено превосходно; факультет состоял из добросовестных, мыслящих, умных людей. Мысль, что я ошибся в выборе школы, никогда не приходила мне в голову, а если бы и явилась, то преподаваемое в этой школе учение очень скоро прогнало бы ее из моего ума.

В особенности помню одного профессора крепкого сложения и величественной наружности, большого краснобая и способного преподавателя, который говорил нам: "Господа, когда вы оставите вашу alma mater, не ходите за чужими богами, не гонитесь за блуждающими огнями по топям и трясинам гомеопатии и эклектизма. Все, что заслуживает преподавания, мы знаем; все, что заслуживает знания, мы преподаем".

Итак, под руководством таких-то превосходных учителей и в такой прекрасной школе, я окончил курс и получил диплом.

Без малого десять лет я практиковал регулярную медицину с таким же успехом, как и мои коллеги, и я был доволен. Никакие блуждающие огни мне не попадались, а если и встречались, то не оказывали на меня никакого влияния.

Душа моя была вполне покойна, я твердо шел намеченным путем. Если пациент умирал, а это случалось довольно часто, иногда совсем для меня неожиданно, я слагал всю вину на неисповедимое Провидение. Когда же он поправлялся, то излечение всецело приписывалось данным ему хинину, каломелю и пр.

Лишь изредка я испытывал некоторое угрызение совести, когда внезапно умирал какой-нибудь пациент, которому, казалось, следовало еще долго прожить, но ведь я лечил его регулярно, научно, по всем правилам искусства, чего же можно было еще ожидать от врача?

Иногда было уж совсем ясно, что я предпринял слишком много, прописал чересчур много средств, и тогда Провидение не брало на себя ответственности, совесть не хотела успокоиться.

Расскажу один из таких случаев. Это был молодой человек, лет 24-х, настоящий Аполлон по красоте, Геркулес по силе, с незаурядным умом и отличным образованием. Окончив курс в одной из лучших коллегий, он вернулся домой не то чтобы больной, и не то чтобы совсем здоровый. За несколько недель перед тем у него был легкий приступ сочленовного ревматизма, и теперь он ощущал незначительные блуждающие боли в суставах, которые, впрочем, не мешали ему двигаться и заниматься. Однако его вскоре стала беспокоить неловкость в стороне сердца, с чувством слабости. Приступы эти первоначально появлялись в промежутках двух-трех недель, а затем стали возвращаться через неделю. Они сопровождались значительной слабостью в груди, так что он едва мог говорить. Когда oн ложился, сердце начинало биться усиленно, но не очень быстро. При вставании, и даже при поворачивании в постели, сердцебиение ускорялось. Пульс был малый, медленный при спокойном лежании часто неправильный, иногда с пропуском третьего удара, продолжавшийся несколько часов, иногда с пропуском пятого или шестого удара. Он жаловался на тяжесть в руках и онемение в пальцах. Выдающиеся симптомы продолжались недолго, и при моих посещениях их уже почти не было, так как я жил милях в двух от него.

Все это продолжалось в течение весы, лета и осени. Я имел много консультаций, но они не приносили ни света мне, ни облегчения ему. Наконец, на консилиум нашей медицинской ассоциации, состоявшем из двадцати восьми регулярных врачей, решено было пригласить из дальнего города известного специалиста. Он приехал через день, и, взглянув на больного, шепнул мне, что у него органический порок сердца. Тщательно освидетельствовав его, он определил перикардит, соглашаясь в этом с мнением прежних врачей. Прогноз был сомнителен; лечение должно было состоять в даче ртути, до появления конституциональных эффектов, и дигиталиса, по десяти капель три раза в день.

Больной до этого принимал дигиталис по одной капле через шесть часов, но ему всегда делалось настолько хуже, что мы нашлись вынужденными бросить это средство. Вследствие нашего протеста доза была уменьшена до восьми капель, что и было дано ему немедленно.

Так мы и расстались; наш консультант уехал по железной дороге, а мы разбрелись по домам.

Едва успел я достигнуть своего дома, как прибегает посланный с известием, что мой пациент умирает. Я поспешил к нему и застал его почти мертвым. Я всячески старался побороть действие дигиталиса, давая в течение нескольких часов возбуждающие средства и применяя внешнюю теплоту. После внезапной вспышки жара появились холод и упадок сил, осунувшиеся черты, побелевшие губы, тусклые глаза и предсмертное выражение. По временам одна сторона тела была холодна, другая жгучая. После полуночи пароксизмы прекратились, и он заснул спокойно.

В продолжение нескольких дней ему было лучше. Само собой разумеется, что лекарство было отменено. Я сообщил консультанту подробное описание симптомов, выразив мнение, что это явное отравление дигиталисом. Он отвечал: "Это случайность; повторите дозу; продолжайте лекарство". Я передал этот ответ больному и его отцу, присовокупив, что если они повторят дозу, то я решительно слагаю с себя всякую ответственность. Несколько дней они колебались и обсуждали вопрос; наконец, решили его в пользу дигиталиса. Злосчастное решение! Эта доза была последней. Снова появились те же неблагоприятные симптомы. Когда за мной пришел посланный, меня не было дома. Прежде чем я мог к нему прибыть, он уже находился в безнадежном состоянии и через некоторое время умер.

Много лет прошло, прежде чем я постиг тайну этой кончины. Теперь она совсем ясна, но книга, которая бы мне открыла эту тайну, была в то время закрытой для меня книгой. С того времени много разрешилось для меня задач, много тайн раскрылось, многие темные места озарились светом.

Припоминаю другой случай. Служивший на ферме парень лет двадцати, крепкого сложения, проснулся поутру с незначительной пульсирующей головной болью и головокружением. Несмотря на бившую его лихорадку, он, позавтракав, по обыкновению отправился в поле на работу. К полудню боль усилилась до того, что он должен был вернуться домой. Обмыв голову холодной водой и посидев спокойно в тени, он почувствовал облегчение. После обеда он не выходил из дому, лег спать рано, но не смог заснуть. Поутру послали за врачем, который прописал бромистый калий. Днем ему стало хуже, вечером опять послали за врачом, но так как ухудшение продолжалось, то к полуночи я был приглашен на консультацию. Я нашел его страдающим жестокой головной болью, с сильным биением в сонных и височных артериях; лицо у него было красное, голова горячая, глаза налитые кровью и зрачки расширены. Температура равнялась 40°С; он был очень беспокоен, слегка бредил, часто садился в постели, и пытался встать. Сидя он засыпал, и просыпался с внезапным вздрагиванием. Лежа он спать не мог.

Гомеопат, имея при ceбе пузырек с белладоной, спас бы этого юношу, но как же нам-то было это знать? Ведь мы были регулярные врачи! Итак, мы его купали, пускали кровь, давали хлоралгидрат, бромистые соли в больших приемах, делали подкожные вспрыскивания морфия. Что же еще могли мы сделать? Видя, что ничего более не поделаешь, и что всё, что было сделано, никакой пользы не принесло, я предоставил его судьбу другому врачу.

Возвращаясь домой при потухающих на небе звездах, я поздравлял себя, что не я его лечу, хотя и не мог вполне отделаться от чувства личной ответственности. Прогноз мой был неблагоприятен.

За несколько дней перед тем, у меня с одним молодым человеком был подобный же случай, окончившийся смертью. Никакие средства не помогли. Я ехал в раздумье. Отчего это такие сильные средства не охлаждали разгоряченного мозга? Я пришел к заключению, что они не так пригодны, какими казались, и я был уверен, что подходящее лекарство должно существовать.

На следущий день я был опять позван. Все симптомы ожесточились; беспокойство заменилось диким метанием, легкий бред бешеным. Он дрался, кусался, постоянно перебрасывался с одной стороны постели на другую и делал такие отчаянные усилия встать, что четверо сильных мужчин едва могли удержать его. Температура была необыкновенно высока. Ему давали всевозможные успокаивающие средства, но они как будто только подбавляли топливо к пламени. В продолжение всей ночи мы давали все, что могли, но борьба была неравная. Наше оружие не могло остановить косы смерти, и рано утром он скончался.

Впоследствии я узнал, почему дигиталис причинил смерть в первом случае, и почему белладонна спасла бы жизнь во втором, и я не могу без раскаяния вспомнить, что мое неведение было причиной этих несчастий.

Тот же свет сиял и тогда та же проповедь читалась, но мы не видели первого, не слышали второй.

Случалось иногда, что я давал средство, которое излечивало с такой изумительной скоростью, что мой диагноз становился сомнительным, а прогноз оказывался ошибкой.

В одном случае воспалительного ревматизма, где мой коллега предписал единственное средство — оставаться в постели в течение шести недель, исключительная дача аконита в малых дозах вылечила больную в два дня. Она не могла оставаться в спокойном состоянии, хотя малейшее движение причиняло боль, и до того боялась смерти, что приводила близких в ужас, предсказывая час, когда умрёт.

Помню один случай мочереза, не уступавший никаким средствам, и где я решился прописать несколько капель рекомендуемой в таких случаях гомеопатами тинктуры кантариса в четырех унциях воды, по чайной ложке через два часа. Больной пришел ко мне на следующий день и сказал: "Ради Бога, доктор, не забудьте дать мне то же средство; это единственное лекарство, которое мне помогает". И на самом деле, он излечился. Это заставляло меня опять призадуматься, но, к несчастью, мысли мои не могли долго следовать по прямому пути, не встретив непреодолимые преграды в виде обычая, привычек, традиции, суеверия, невежества и предрассудков, которые заставляли их снова идти вспять…

Однажды в 1880 г. за обедом я встретился с врачом-гомеопатом. Компания была малочисленна, и других врачей не было. После обеда мы, натурально, вступили в разговор друг с другом, и так же натурально, темой нашей беседы была медицина. До того времени я считал врачей-гомеопатов умышленными обманщиками, а их суеверных клиентов — бессознательно обманутыми. У меня было заготовлено несколько ошеломляющих вопросов для первого врача-гомеопата, с которым мне доведется встретиться. Новый мой знакомец оказался человеком интеллигентным и образованным. В начале войны между северными и южными штатами он был бригадным врачом, в исходе войны он состоял старшим врачем в одном из наших больших госпиталей. Все это, конечно, в качестве аллопата. Вскоре после войны он сделался гомеопатом. Мне часто приходилось слышать о нем как о выдающемся представителе новой школы. Я задал ему мои вопросы и надеялся ниспровергнуть его теории, уничтожить софизмы — словом, окончательно разбить его, но я слишком умалил своего противника, слишком низко оценил его теории. С моими вопросами он справлялся весьма легко и разбил все мои доводы. О старой школе ему было известно все, что я сам знал; о своей школе он знал все, чего я, по-видимому, не знал. Он повел меня в новую область, объяснил закон лечения, теорию потентизации, увеличения поверхности лекарств, их динамическую силу. Моя придирчивая критика была удовлетворена. В его присутствии я сидел пристыженным, сконфуженным, смущенным. Затем я стал расспрашивать его уже для получения сведений, он отвечал ясно, сжато, логично. Наша беседа длилась часа два, и по окончании ее он пригласил меня к себе. Быть может, он заметил, что в смеси невежества, эгоизма и предрассудков во мне было нечто лучшее, достойное его внимания; по крайней мере, мне хотелось этому верить. Он предложил посетить с ним пациента, говоря, что это послужит для меня иллюстрацией предмета нашего разговора. Мы отправились проведать больного ребенка, страдавшего, как он мне сказал, острой водянкой мозга. Вначале были призваны три аллопатические знаменитости. Их прогноз был: скорая неизбежная смерть. Тогда некоторые из друзей родителей ребенка посоветовали послать за гомеопатом, что и было сделано. Это был его третий визит, на третий день после приглашения. Жестокие судороги и бред прекратились, зрачки не расширены и сердце билось удовлетворительно.

На обратном пути я его спроснл: "Доктор, что вы ему дали?" Он отвечал: "Я дал ему гиосциамус". Я сказал, что слушал лекции об этом средстве, читал о нем, часто сам прописывал его, но никогда не подумал бы о нем в данном случае. На это он возразил, что в дюжине таких случаев оно может не потребоваться, но здесь было единственным пригодным лекарством и никаким другим заменить его нельзя, и подкрепил свое мнение вескими аргументами. И в самом деле, ребенок поправился без употребления каких бы то ни было других средств.

Я вернулся домой в печальном настроении. В первой стычке с гомеопатом я был разбит наголову. Мне было не досадно, а прискорбно. Как же я решусь исследовать систему медицины, идущую прямо вразрез с прежними моими познаниями, и возможно ли, что великие авторы и учителя нашей школы ошибаются?

Я старался убедить себя, что больной во всяком случае поправился бы. Но что сказать об ответах на мои вопросы и об аргументах, которыми подкреплялись эти ответы? Я решился вновь посетить доктора, Я пробыл у него с неделю. Я видел другие излечения, видел, как он вылечил перемежающуюся лихорадку, не уступившую большим дозам хинина, ипекакуаной. Помню как вчера, что характерными симптомами были: озноб без жажды, ухудшение в теплой комнате, рвота во всех стадиях, жажда и кашель в период жара и пр. Я отведал лекарство — в нем не было ни вкуса, ни запаха ипекакуаны, а между тем больной отделался от лихорадки.

На следующий же день был другой случай той же болезни, продолжавшейся четырнадцать месяцев. Здесь опять несколько вопросов обнаружили следующие симптомы: жажда только во время озноба, озноб обыкновенно на левой стороне, постоянное ощущение, будто желудок и живот наполнены газами. В этом случае дан был карбо вегетабилис, два порошка — один в приемной доктора, другой — если опять появится озноб. У больного был еще один легкий приступ озноба, и болезнь прекратилась.

Этих двух случаев настоящей перемежающейся лихорадки, излеченной гомеопатическими дозами лекарств, я не мог объяснить себе никакими законами логики. Первый год моей практики был посвящен почти исключительно случаям перемежающейся лихорадки. В болотной местности, где я жил, она господствовала круглый год, и я с нею встречался постоянно; с какой бы болезнью ни являлся больной, у него всегда была лихорадка. Иногда она оканчивалась смертью в первой стадии конгестивного озноба. В других случаях я давал больным хинин, ибо какой же регулярный врач не стал бы его употреблять при тяжкой перемежающейся лихорадке? Правда, он часто прекращал приступы, а иногда приостанавливал их на одну или две недели, но весьма часто они снова возвращались. Вот и все, что я мог сделать. А теперь эти два случая были излечены — один бесцветным углем, а другой ипекакуаной без запаха и вкуса; здесь было о чем подумать.

Вскоре затем меня пригласили к юноше, которого уже четвертый месяц лечили от длительной лихорадки. Он находился в самом плачевном состоянии, страдая общей водянкой. Кожа на животе походила на вздутый пузырь, готовый лопнуть от малейшего прикосновения или от укола иголкой. Вместе с водой накопились и газы, причинявшие боль. Желудок был до того раэдражителен, что удерживал лишь самую незначительную часть пищи. Отделявшаяся в скудном количестве моча была мутна и зловонна. Лицо больного выражало страх и беспокойство, иногда ужас, и едва можно было заставить его сказать что-нибудь, так как он был весь поглощен процессом дыхания — ему, по-видимому, казалось, что если он не будет всецело обращать внимание на дыхание, то оно остановится. Температура была ниже нормальной, пульс малый, слабый, ускоренный. Деятельность сердца едва заметная, а тоны его почти неслышны. Лицо пепельного цвета, губы багровые, ногти свинцового оттенка. От продолжительной лихорадки он исхудал до невозможности, а от лежания кости выступали из кожи. Редко приходилось мне видеть такое изнуренное, бескровное и жалкое существо. До меня его пользовали два или три врача, а мой непосредственный предшественник сделал лишь один визит и отказался от лечения.

Я сам не назначил никаких лекарств, а составив подробный список всех симптомов, послал его по почте моему новому знакомому врачу-гомеопату, прося его выслать средства и наставления. На другой день я их получил и стал давать лекарство, не заботясь о том, что это было. Я знал, что моих средств желудок больного не вынесет и что они ему пользы не принесут, а что это лекарство ему не повредит. Итак, я давал его, руководствуясь наставлением, и каждый день доносил моему приятелю о вновь появляющемся симптоме и об исчезновении прежних. Я сообщил родителям, больного, что состою в переписке с великим доктором или великим шарлатаном — я сам этого не знал, но что во всяком случае его средства не могут быть хуже моих. И вот я играл роль простого автомата. Но какое это было приятное положение! Никакой ответственности, никаких трудов и хлопот, никаких сомнений относительно пользы уксуснокислого калия, букко или элатериума как мочегонных средств, или азотнокислого калия, опия и ипекакуаны как потогонных, железа как тонического и дигиталиса как укрепляющего сердце. Только давать крупинки и сообщать о результатах.

Пациент также был чрезвычайно рад променять противные средства на приятные лекарства, и одной из первых его фраз была: "Дайте мне еще, мне это нравится". Родители были почти безнадежны, но не равнодушны. Лечение это было для них новое, и они не знали, полезное ли оно или вредное. Я не разглашал о своем положении в этом деле, желая сохранить его в тайне. Не стану вдаваться в подробности и скажу только, что благодаря Богу и гомеопатии, больной выздоровел, а мне досталось более чести, чем я заслуживал.

Спустя два года я встретился с бывшим скелетом в горах Кентукки. Он теперь человек семейный, рослый и крепкий, а когда требуется медицинская помощь, то он посылает за врачом-гомеопатом миль за двадцать, хотя в окрестности много врачей-аллопатов.

После этого я обратил внимание на "Органон" Ганемана, а затем приобрел "Фармакодинамику" Юза, "Лекарствоведение" Данхема и другие гомеопатические сочинения. Одних этих книг достаточно, чтобы убедить всякого скептика, но такова сила привычки и предрассудков, что хотя разум мой и был удовлетворен, но меня продолжали связывать прежние оковы; хотя вера моя в излюбленную школу и была сильно потрясена, я не был в состоянии стряхнуть ее и приняться за новый способ лечения. Я мог дойти до применения бесконечно-малых доз лишь постепенно. Если я прежде впал в ошибку, то я не должен теперь впасть в еще большую ошибку. Если аллопатия, говорил я себе, есть крайность, то и гомеопатия также крайность, и истина должна находиться между ними.

В этих поисках истины мне после долгих размышлений показалось, что ее можно отыскать в эклектической школе. С этой целью я отправился в Цинциннати и, поступив в тамошнюю школу, мог убедиться, что эклектик очень недалек от гомеопата. Слушая лекции преимущественно по медицинской практике, я посещал и другие колледжи, в особенности гомеопатический.

По окончании семестра, я вернулся домой и снова принялся за практику. Юз и Данхем стали для меня еще дороже прежнего, я читал и изучал их с усердием. Изучив основательно какое-нибудь одно средство, я давал его в тех случаях, где оно было показано. Таким образом, моя аптечка мало-помалу стала изменять свою физиономию. Морфий уже находился в гораздо меньшем употреблении, чем прежде, хотя я все еще на всякий случай носил при себе подкожный шприц.

Правда, я употреблял еще тогда гомеопатический средства в очень грубом виде, никогда не назначая их выше первого разведения. Но я делал, что мог, следуя показаниям, и иногда имел успех, который изумлял меня более, чем пациента.

Никогда не позабуду одного из моих первых опытов. Я был приглашен на консультащю к замужней женщин, у которой была пузыристая рожа. Больная была очень беспокойна и беспрестанно меняла положение. Воспаление началось на подбородке, распространилось по всему лицу и надвигалось на волосистую часть головы. Глаза были совсем закрыты от опухоли, температура 40,5°С; у нее был легкий бред и час от часу делалось хуже. По какому-то недоразумению мой коллега еще не приезжал.

Картина руса была до того точна, что я, хотя и новичок, был убежден в пользе этого средства. Я опустил одну каплю крепкой тинктуры в двенадцать чайных ложек воды, и приказал давать по одной ложке пока больная не заснет (она не засыпала в течение двух суток). Вместе с тем я написал извинительное письмо моему коллеге, сообщив ему, что я дал гомеопатическое средство, и высказав надежду, что к утру воспаление уменьшится. В полночь, после семи приемов лекарства, она заснула, проспала спокойно до десяти часов утра, проснулась освеженной и раскрыла глаза без всяких признаков светобоязни. Воспаление и лихорадка прекратились и более не возвращались.

Несколько лет спустя, мой коллега спросил у одного знакомого мне врача, не знает ли он, какое средство я дал тогда от рожи. Ему, конечно, не было известно, что мы, гомеопаты, употребляем разные средства против одной и той же болезни.

Ах, дорогие мои коллеги старой школы, если кто-нибудь из вас прочтет эти строки, могу ли я надеяться, что они пробудят дух исследования, который заставит вас сличить результаты вашей практики с гомеопатической, эмпиризм с положительным законом природы, и удостовериться, физическая ли сила или динамическая более могущественна при лечении болезней? Задавайте себе вопросы, и довольствуйтесь только беспристрастными ответами: "Понимаю ли я систему медицины, которую осуждаю? Испытывал ли я ее? Компетентный ли я судья? Имеет ли значение вердикт, вынесенный без надлежащего разбора? Что говорит статистика всего мирa? Правда ли, возможно ли, чтобы смертность была больше в аллопатических, чем в гомеопатических больницах? Обладает ли гомеопатия целебной силой или она инертна? Помогает ли она больным или только не вредит? Если она бессильна, а между тем излечивает большее число больных, то не вредна ли аллопатия?" Таких вопросов можно задавать себе без конца. Только будьте верны разуму, беспристрастны в суждениях, старательны в исследованиях, и вы придете к тому же заключению, к которому пришли многие достойные предшественники. Конечно, нелегко подвергаться остракизму и лишаться друзей; нелегко отрекаться от закоренелых мнений и привычек, но если раэум и правда требуют этих жертв, то им приходится подчиниться. Сочту себя вполне вознагражденным, если мои слова побудят кого-нибудь из моих сотоварищей приступить к испытаниям в духе справедливости.

Я практиковал гомеопатию уже около трех лет с успехом, соразмерным моему умению выбирать соответствующие лекарства, когда однажды ко мне обратилась за помощью молодая девушка, которая прострадала четырнадцать лет невралгией. Ей было тогда 28 лет, хотя ей казалось гораздо больше. Страдание, не годы, вызвали у нее морщины на лбу, а лицо выражало грусть и беспокойство, почти отчаяние. Она уверила меня, что половину своей жизни мучилась ужасными болями. Oни начались, когда ей было 14 лет, и с того времени повторялись каждую неделю, продолжаясь от трех до четырех суток. Приступы появлялись рано утром, постепенно усиливались и достигали высшей степени в полдень, затем уменьшались и прекращались с заходом солнца, и снова возвращались около десяти часов вечера, продолжаясь до трех или четырех часов утра. Боль была дергающая, стреляющая и жгучая, обыкновенно в левом глазном яблоке, откуда она распространялась по всей левой стороне лица и головы, редко переходя на правую. Пароксизм сопровождался обильным слезотечением из глаза, с нестерпимой болью. Независимо от этого, у нее в сырую погоду появлялось удушье с ревматическими болями по всему телу и в особенности с межреберных мышцах, с внезапными приступами боли в левой части груди и сильным сердцебиением.

Вначале она советовалась со многими известными врачами, затем обратилась к разным шарлатанам. Потеряв веру в людей, но не в медицину, она хваталась за всякие патентованные средства от невралгии и, наконец, услыхав о новинке — гомеопатии, решилась испробовать ее. Я прописал ей спигелию 30 утром и вечером. Кажется, самое большее, что можно было ожидать в данном случае, это то, что при постоянном употреблении этого средства она получит значительное облегчение, но на самом деле она излечилась совершенно в две недели. В продолжение последующих двух лет я с ней часто виделся, но не профессионально.

Четыре года спустя, путешествуя по штату, я остановился в одной деревне, в тридцати милях от места, где проживала эта девушка. Тут меня пригласили посетить тринадцатилетнюю девочку, страдающую лицевой болью. Оказалось, что моя прежняя пациентка гостила в этом семействе и узнав о моем прибытии, убедила родителей послать за мною. Она сообщила мне, что невралгия и ревматизм уже более ее не беспокоят. Случай этот я считаю одним из самых убедительных доказательств превосходства, истинности и простоты гомеопатии, равно как неодолимой силы верно выбранного лекарства. Хроническая болезнь, с которой в течение многих лет не могли справиться никакие врачи, никакие средства, радикально излечивается несколькими дозами простого, обыкновенного растения, не имеющего претензии на высокое положение, не считающегося полихрестом в нашей школе медицины. Случай этот также еще раз показывает, что никакое средство не может быть заменено другим; каждое имеет свою сферу действия.

Будь болезнь острая или хроническая, простая или осложненная, она должна уступить верно выбранному гомеопатическому средству. Неудачу свою следует приписать не закону подобия, а неправильному применению его.