Д-р Вильям Генри Голкомб

Д-р Вильям Генри Голкомб

Как я стал гомеопатом

Чикаго, 1867

Перевод Елены Загребельной (Фукуока, Япония)
Голкомб Вильям Генри (1825–1893) – американский мыслитель, писатель, поэт и врач-гомеопат, редактор "Североамериканского журнала гомеопатии" и президент Американского института гомеопатии в 1874–76 гг.





Я сын врача, я родился и получил воспитание в медицинской среде. Кабинет отца был любимым местом моих игр, когда я был мал, и чтения и учебы в юности. Внушительные полки, заполненные толстыми томами, большие банки с жуткими заспиртованными образцами, воздух, пропитанный запахами камфорной настойки и лаванды, имеющая кровавый вид карта "большой симпатической системы" на стене, долговязый белый скелет, ухмыляющийся в шкафу, и загадочная коробка, в которой хранились разъединенные кости черепа младенца, производили сильное впечатление на мое детское воображение. Старые коричневые переметные сумки с невероятным запасом флакончиков, пакетиков и коробок с пилюлями вызывали у меня особое восхищение. Врачи, по моему мнению, были мудрейшими и величайшими представителями человеческого рода. Всех их я видел сквозь призму внушающих благоговение статуса и характера моего доброго отца. Мы так же отличаемся от самих себя в разные периоды жизни, как отличаемся от других людей. Я дожил до того момента, когда начал сомневаться и отвергать прежних оракулов, покинул "чрезвычайно почтенный" путь рутины, обнаружил в старых коричневых переметных сумках наполненный злом ящик Пандоры и смог увидеть, сколько невежества и злонамеренности бывает иногда скрыто и возвеличено в медицинских дипломах!

Отец дал мне свое имя, а я жаждал перенять и его профессию. В этот счастливый период мальчишества, когда наши деревянные лошадки для нас так же реальны, как пони для взрослых, я играл в маленького доктора и скакал от дерева к дереву и от столба к столбу, посещая воображаемых пациентов. Я прочел наполовину литературные, наполовину научные "Вводные лекции" д-ра Раша1, когда мне еще не исполнилось и пятнадцати лет, и рвался к профессиональному обучению. "Кто есть Дитя? Отец Мужчины"2. И хотя меня мудро заставили придерживаться длинного курса академической подготовки, моя любовь к медицине проявлялась во всем. Я применял свои ранние познания в латинском и греческом к анализу медицинских терминов в старом словаре Хупера3, я приобретал знания по естественным наукам лишь в качестве ступеней к знаниям о Живом. Я учил французский не для того чтобы читать "Жиль Бласа"4 или "Коринну"5, но ради "Зоологии" Милна-Эдвардса6, а на уроках по ботанике, несмотря на то, что в классе были дамы, я больше обращал внимания на свойства лекарств, чем на поэзию цветов.

Мой отец был джентльменом старой школы из Виргинии, консерватором во всех своих принципах. Его коллеги по работе за всю его сорокалетнюю карьеру смогли бы подтвердить глубокое подлинное достоинство его натуры и его безупречную профессиональную честь. Он был частным учеником знаменитого д-ра Чапмена7, и когда пришло время, с гордостью и уверенностью отдал меня на воспитание и попечение старому Университету Пенсильвании. Так я шел по стопам своего отца, посещал больницы и морг, конспектировал лекции и стал выпускником этого превосходного учебного заведения. Я вернулся домой, полный l'esprit du corpse8, преданный своим учителям, гордый своим дипломом, с головой, переполненной принципами, которые я был готов применить на практике и за которые предстояло уплатить деньгами и здоровьем моим пациентам.

То, что я пишу, это не автобиография. Эти детали моей личной жизни были бы неуместны, не будь они чем-то вроде психологического ключа к тому, что я напишу дальше. Я собираюсь описать борьбу пылкого и пытливого ума на пути освобождения от рабского повиновения авторитетам и постижения света и свободы истины. Мой опыт типичен. Каждый, будь он врач или неврач, кто игнорирует, искажает, осмеивает и презирает гомеопатию и врачей-гомеопатов как это делал я, делает это по тем же самым причинам и побуждениям. Все мы находимся под бременем традиций прошлого, учений мастеров, примеров друзей, сил привычки и моды, мнений общества, и все это отнимает не только возможность, но и желание исследовать новую истину с независимой точки зрения. Эти безмерные силы, которые тормозят прогресс человечества, давят на нас как атмосфера, невидимо и неощутимо. Мы не осознаем, как мы слепы и слабы, как невежественны, предубеждены и глупы. Есть глупость, которая считает себя мудрой, и невежество, которое горделиво расхаживает в наряде знания. Правители, доктора, первосвященники и фарисеи человеческой мысли и моды, занимающие в этом мире высокие посты и доходные места, никогда не признают гения галилеев, гарвеев, дженнеров, фултонов и ганеманов до тех пор, пока доктрины последних не достигают успеха благодаря их собственным достоинствам; до тех пор, пока они как солнце не поднимутся высоко в небеса, рассеивая густой туман ошибок и предвзятости, которые вначале прятали их от взора людей.

Я слышал о гомеопатии в Филадельфии, как и все студенты-медики. Один профессор, претендуя на философский подход, подверг ее пародийному анализу и развеял ее по воздуху с таким же легкомыслием, с каким девятнадцатилетний безбожник отвергает христианство. Другой, частной практике которого она, по-видимому, нанесла урон, ожесточенно осуждал ее как ужасающее мошенничество, пользующееся доверчивостью человечества. Третий встал на доброжелательную игривую позицию по отношению ко всей этой ситуации и потешался (и все студенты отвечали ему смехом как эхо) над бесконечно малыми дозами как над абстрактной медицинской ерундой. Все они были в согласии относительно того, что гомеопатия — это одна из тех недолговечных форм медицинской мысли, какими были броунизм, бруссеизм, перкинизм и месмеризм9, которые появлялись и расцветали, а затем в одно прекрасное утро исчезали как блуждающие огни из поля зрения введенных ими в заблуждение последователей. Они предсказывали ее скорую смерть и окончательное отмирание. Конечно же, я верил каждому их слову. Никто не ожидал от меня поисков истины, да меня этому и не учили, а учили принимать все, что мои наставники внушали мне в качестве истины. Они делали категорические заявления, а я принимал их. На одной странице своей тетради я записывал: "Ipecac — рвотное средство", на другой — "Гомеопатия — надувательство".

Таким я и вышел в большой мир — фанатичным, самоуверенным и невежественным относительно того, что было более всего достойно изучения. Вокруг меня занимался рассвет новой эпохи, но я его не видел. Повсеместно назревали великие перемены, но я не знал о них. Десятки разумных врачей начинали пользоваться новым методом, тысячи разумных семей становились его приверженцами, печатались книги, появлялись журналы, основывались школы; величайшая научная школа росла рядом со мной, как растет любая подлинная истина, медленно, но верно, и обо всем этом я не имел живого представления, для меня все это было таким же нереальным, как сонмы ангелов, которые, как говорят, невидимо сопровождают нас в нашем земном пути. Я был подобен старому моряку, который продолжал держаться бесплодных берегов традиции, тогда как другие, вооруженные магнитными компасами, смело исследовали океан истины. Я был похож на юного греческого ученика, который только что вышел из афинского портика10, гордясь мудростью древней философии и с презрением смеясь над бродяжничающими петрами и павлами, проповедовавшими на рынках новое учение, которому судьбой было предназначено заставить замолчать языческих оракулов и преобразить мир.

Мне повезло вступить в профессию в товариществе со своим отцом, у которого была большая практика в одном из наших западных городов. Это не только дало мне возможность наблюдать больных в то время, когда большинство молодых врачей просто ждут обращений пациентов, но и немедленно обеспечило мне повседневный и крайне поучительный контакт с широко образованным, проницательным, осторожным и практичным умом. Опыт многих врачей состоит лишь из повседневного повторения ошибок; опыт моего отца включал в себя неуклонное продвижение к истине. Его скептицизм постоянно охлаждал мой энтузиазм. Он был холодным практиком, презиравшим измышления и не доверявшим авторитетам. Я считал, что у нас было по двадцать спецификов для каждой болезни, а он знал, что у нас было семьдесят заболеваний, для которых не было ни одного специфика. Я полагал, что врачи были ангелами-хранителями, дарующими окружающим здоровье и благословение, а он знал, что они были слепцами, бьющими во тьме то ли по болезни, то ли по пациенту, и им везло, если они убивали болезнь, а не пациента. Я верил, что медицина была одной из неизменных наук, истинной в своих теориях и безошибочной на практике, а он познал мудрость и остроумие известного изречения Вольтера, объявившего медицину "искусством развлекать пациента, пока природа излечивает его болезнь"!

Я уже год или два занимался активной практикой, учась думать под руководством отца (заимствовать мысли других и думать самому — совершенно разные вещи), когда внезапно столкнулся с тем, что считал величайшим мошенничеством нашего времени — гомеопатией. Это произошло так: одной холодной зимней ночью меня вызвали к славному пухлому маленькому мальчику, страдавшему от ужаснейшей формы дифтерийного крупа. Я дал ему рвотное; ему стало хуже. Я поместил его в горячую ванну, но его голос становился все более хриплым. Я повторил рвотное и ванну, но это не вызвало никаких улучшений. Его дыхание стало пугающе затрудненным. Затем он погрузился в состояние отупения, голова была горячей, а зрачки расширенными. Меня охватило беспокойство. Я видел, что если не удастся быстро изменить его состояние к лучшему, то смерть будет неизбежна. Я решил сделать ему кровопускание, для того чтобы облегчить его мозг, к которому прилила кровь, а затем поручить его судьбу дробным дозам каломеля.

Когда я объявил о своем кровожадном намерении, бедная мать ударилась в слезы, которые лились в перемешку с восклицаниями о том, что ее ребенку не нужно пускать кровь. Я возражал, объяснял ей свою тактику, умолял, но все безрезультатно. Она дико восклицала, прижимая к груди малыша: "Кровь — это жизнь, ее нельзя отбирать!" Муж отвел меня в другую комнату и сказал мне, что у его жены после смерти ребенка было сумасшествие, и она несколько месяцев провела в сумасшедшем доме. Он сказал, что не станет перечить ей в таком важном и деликатном деле, и что ребенку нельзя делать кровопускание. Он просил меня сделать что-то другое, все что угодно, чтобы спасти ребенка, но только не кровопускание. Я откровенно объяснил ему с толикой профессиональной гордостью, что мое мнение значило больше, чем его и жены, и что нельзя было надеяться спасти ребенка без кровопускания и каломеля, и я не могу взять на себя ответственность за ребенка, если мне не будет позволено распоряжаться лечением. В результате всего этого меня освободили от обязанностей по лечению ребенка, о чем я не сожалел, так как это позволяло мне избежать ответственности за его смерть, которую я считал неизбежной. Ангел жизни, наверное, хлопал в ладоши от радости, когда я вышел из двери их жилища.

На следующий день я ожидал вестей о смерти своего маленького пациента, но ни о чем подобном не сообщалось. Днем позже утром я просмотрел газеты в поисках приглашения публики на его похороны, но не смог найти некролога. Я был озадачен. За каким же доктором, способным спасти ребенка при таких обстоятельствах, они могли послать после того, как я ушел? Как я завидовал его знаниям или его удаче! Представьте себе мое изумление, когда в середине дня я увидел, как этот ребенок играет во дворе своего отца! Это возбудило мое любопытство, которое оказалось сильнее моей профессиональной гордости. Я решил узнать, кто же был моим искусным преемником у постели этого больного. Я позвонил к ним, вызвал хозяйку дома и с некоторым замешательством стал выяснять то, что меня интересовало. Мне сообщили, что был вызван врач-гомеопат, что он повязал вокруг шеи ребенка отжатое полотенце, предварительно смоченное холодной водой, и дал ему на язык несколько маленьких сахарных пилюль. Пилюли продолжали давать каждые пятнадцать минут до тех пор, пока пациенту не стало легче дышать, кашель не стал влажным, и он не пришел в себя, после чего он быстро поправился.

Рассудительный механик, обнаруживший, что другой механик выполнил какую-то часть работы быстрее, лучше, надежнее и научнее его, страстно возжелал бы узнать, как эти новые принципы были применены на практике. В моей ситуации можно было бы предположить, что я скажу себе: "Это поистине замечательно. Я встречусь с этим новым врачом, я выясню, что он дал ребенку, и почему. Мы по крайней мере дружески обменяемся мнениями. Я смогу узнать что-то полезное для себя и других". Этот был бы обычный здравый смысл, но это был бы не аллопатический здравый смысл. Это было бы то, что сделал любой человек в здравом уме, который действительно обладал совершенной свободой мысли и действий, но я был связан по рукам и ногам невидимыми, но мощными тенетами образования, предвзятости, интересов, моды и привычки. Я осмеял лечение как апогей глупости, и у меня хватило нахальства утверждать, что ребенок вылечился благодаря моим методам, которые начали оказывать свое действие после того, как я ушел. Дама не согласилась с этим мнением и, по-видимому, была обращена в гомеопатию. Мое подозрение, что новая система была бесчестным мошенничеством, теперь переросло в убеждение, и несколько позже я отказался от того, чтобы быть представленным тому достойному джентльмену, который спас моего пациента.

Этот д-р Бьянкини, который навлек на себя мое ребяческое презрение, был почтенным как по возрасту, так и по заслугам достойным выпускником Университета Генуи. Через семнадцать лет после этого случая я познакомился с ним при более благоприятных обстоятельствах. Я узнал его секрет лечения крупа и применил его для сотен больных без единой неудачи. Конечно же, мы видели друг друга уже совсем в другом, лучшем свете, и вместе смеялись над моим безобидным аллопатическим самомнением. Наша встреча напомнила мне о двух валлийцах, встретившихся на рассвете на одной из необитаемых гор своего края. Завидев друг друга издалека, каждый из них ужаснулся огромной и причудливой фигуре, приближавшей к нему в океане испарений. После того, как они подошли друг к другу ближе, они обнаружили, что каждый из них походил на человека, хотя силуэты и были причудливо искажены тусклым утренним туманом. Когда же они встали лицом к лицу, подумать только! — оказалось, что они братья! Вот такими туманами и испарениями и являются все веры, системы и условности, разделяющие людей друг от друга!

Обращаясь к своему умонастроению в тот период и спрашивая себя с удивлением, почему же такое поразительное исцеление с помощью гомеопатии не произвело никакого впечатления на мое мышление, я вспоминаю, что находился под влиянием двух больших заблуждений относительно гомеопатии, которые не позволили ей занять никакого места в моих убеждениях. Такое ожесточение владело мной потому, что я пребывал в невежестве, подобно тому как некоторые животные бывают наиболее свирепыми в темноте.

Во-первых, я считал учение гомеопатии неким уродством, а не учением, а тех, кто ею занимается, необразованными самозванцами. При этом я никогда не читал ни единой книги или журнала новой школы. Я ни разу не говорил ни с одним из врачей-гомеопатов. Я не знал решительно ничего на эту тему, как не знают и девять из десяти врачей-аллопатов в Соединенных Штатах в настоящее время. Причиной и меркой моей нетерпимости было мое невежество. Моим пророком был лондонский "Ланцет" — могущественный Гектор11 ортодоксального воинства. Я все узнавал из вторых рук и все видел как те валлийцы, сквозь клубы тумана.

Мне нужен был здравомыслящий, умный друг, который показал бы мне то, что сейчас я вижу так ясно, что гомеопатия — это венец, вершина медицинской науки, что она только начинается там, где кончается аллопатия. Это величайшая философская реформа в важнейшем и наименее изученном разделе медицины — применении лекарств для излечения болезней. Полный курс научного обучения, необходимый квалифицированному врачу, это основа, опираясь на которую истинный гомеопат должен продвигаться выше и дальше в своей благородной миссии. Ганеман на целую голову возвышался над толпой своих хулителей. Жан Поль Рихтер12 называет его "редким сочетанием гения и образованности", и он действительно был таким.

Немцы, которые завезли новую систему на наш континент, Геринг, Вессельхефт, Грам, Хайнель, Пульте и другие, все были джентельменами с обширной и разнообразной эрудицией. Их первые американские ученики, апостолы нашей школы в разных городах, в большинстве случаев были людьми выдающихся умственных способностей и всесторонней классической и научной культуры. Например, Грей, Вильсон, Ченнинг, Хал, Кертис, Байард и другие ранние гомеопаты Нью-Йорка добавили бы своим присутствием блеска любым медицинским или общественным кругам Лондона и Парижа.

Во-вторых, я был лишен возможности ощущать малейший интерес по отношению к социальному или научному статусу гомеопатии из-за предвзятого заключения, что бесконечно малые дозы были просто ничем, будучи разведены так сильно, что у них не могло остаться никакой материальной силы, и поэтому гомеопатия была абсолютным мошенничеством. Верно, что я никогда не пробовал применять бесконечные дозы, а также не верил свидетельствам тех, кто пробовал. Пока я в достаточной степени не убедился в почему, как и для чего явлений, я был склонен отрицать сами эти явления. Это ложная и порочная манера рассуждений почти универсальна. Однако все истинные философы, начиная с Бэкона13 и Джона Хантера14 и закончивая Бартлеттом15 и Хью Миллером16, говорят нам, что никакие априорные размышления и соображения не смогут установить ни подлинности, ни ложности внушающих сомнение фактов. Только опыт может беспристрастно подтвердить или доказать ошибочность чего-либо. Джон Хантер любил повторять своим ученикам: "Не думайте, а проверьте!", однако, в отношении гомеопатии люди продолжают думать, вместо того чтобы проверить ее.

Как все знают, очень удобно, когда кто-то другой проверяет что-то вместо нас, думает за нас, готовит за нас еду. Надо сказать, что я и все другие конвенциональные врачи были освобождены от обязанности рассмотрения гомеопатии благодаря г-ну Андралю17, одному из величайших медиков Франции, который долго экспериментировал с ней в парижском госпитале. Он испробовал ее на пятидесяти четырех пациентах и опубликовал лечение и его результаты в медицинском журнале. Эта публикация была, конечно же, перепечатана во всех других журналах по всему миру. Андраль от имени аллопатии подверг нашу бедную молодую гомеопатию тому, что сам назвал честным испытанием, и весьма решительно высказался против нее. Об этом знал я, знал любой врач-аллопат. Андраль списал гомеопатию в архив. Мы все согласились, что там она и должна оставаться. Поскольку еще не перевелись рипы ван винкли18, которые до сих пор верят, что опыты Андраля были точны, не зная о них ничего, кроме имени их автора, я приведу здесь несколько поразительных фактов об этом известном испытании, которые мне удалось обнаружить в "Британском журнале гомеопатии", где оно было скрупулезно проанализировано.

Испытание проводилось свыше тридцати лет назад, когда гомеопатия была в самом раннем периоде своего развития, до того как гипотетическая ценность многих ее лекарств была проверена на опыте, и когда в ее запасах не было и половины тех замечательных лекарств, которыми она обладает в настоящее время. Результат опытов по лечению девятнадцати из пятидесяти четырех больных не был сообщен вообще. Может, он был настолько благоприятен для гомеопатии, что его нельзя было публиковать? Три четверти больных, прошедших гомеопатическое лечение, страдали серьезными хроническими и органическими болезнями, как-то: чахотка, подагра, гипертрофия сердца, аменорея, хронический гастрит, бронхит и т. д., то есть, болезнями, требующими долгого курса лечения и смены лекарств во время этого курса, и очень часто не излечимыми никакими лекарствами вообще. Можно ли поверить, что каждому из этих больных давали всего одну дозу гомеопатического лекарства (в высоком разведении), а если болезнь не излечивалась в течение нескольких дней, то больного передавали аллопатам, и составлялся отчет не в пользу новой системы?

Двадцати пяти из тридцати пяти больных, описанных в отчете, давались лекарства, которые вовсе не были гомеопатичны болезням. Какой здравомыслящий непрофессионал, занимающийся гомеопатией лишь с помощью своего маленького "Домашнего справочника", не знает, что не дают Аconitum при перемежающейся лихорадке, Аrnica при чахотке, Нyoscyamus при плеврите, Сhamomilla при безболезненном поносе, Вelladonna при бронхите, Оpium при болезнях матки и т. д.? Однако именно такие назначения наудачу делал больным прославленный Андраль, сам признавший, что не умеет читать на немецком, то есть на том единственном языке, на котором в то время существовала книга, способная научить его, как пользоваться вышеупомянутыми лекарствами гомеопатически. Из десяти больных, которым было выбрано более-менее сносное гомеопатическое лекарство, как сообщалось, семь на следующий день почувствовали себя лучше.

Эксперименты Андраля были попросту фарсом, постыдным и для него, и для его школы, и к тому же напоминавшим уловку людей, которые специально взялись вынести заключение против гомеопатии, а также предотвратить возникновение любых вопросов у врачей на эту тему и в будущем. Однако я и не подозревал, что так обстоит дело, и продолжал практиковать одну систему и с легкой совестью поносить другую. Но Провидение приготовило мне лучшую роль, нежели та, которую исполняет слепой конь, вращающий ступальное колесо.

В 1849 году нас посетило ужасное бедствие — азиатская холера. Она маячила черной тучей на Востоке и с пугающей быстротой двинулась на Запад, неся с собой горе и смерть. Мы готовились к ее приходу серьезными размышлениями и изучением. Мы изучили мнения и практику тех, кто был свидетелем предыдущих эпидемий. Суждения были настолько противоречивы и неудовлетворительны, что мы оказались перед лицом этого великого врага исполненные опасений относительно нашей способности успешно сражаться с ним. Одержимые нашим бессильным слепым аллопатическим суеверием, что болезни следует лечить противоположностями, мы восклицали: "Какие сильные должны быть вяжущие вещества при таких обильных выделениях! какие успокоительные при такой рвоте! какие спазмолитики при таких судорогах! какие опиаты при таких ужасных болях! какие разогревающие для такой смертельной холодности! какие быстродействующие стимуляторы для такого ужасного коллапса! какие могучие специфики для таких фатальных приливов крови!" Ах, этот сбивающий с толку хаос иррациональных теорий и отвратительная полифармация!

И вот мы принялись за работу со всем, имеющимся под рукой. Если у пациента не выделялась желчь, то это было не из-за того, что ему досталось мало каломеля. Если страдания бедных пациентов нельзя было облегчить, то не из-за нехватки опиатов. Если у них наступал фатальный коллапс, то потому, что бренди, стручковый перец, эфир и сотня других стимулирующих средств не смогли их взбодрить. Если они становились холодны как смерть, это было потому, что ни горчичные и нарывные пластыри, ни натирания и обжигающие мази, ни парные, ни горячие кирпичи, ни бутылки, ни вареная кукуруза, ни все те приспособления, что предназначены создавать искусственное тепло извне, не могли заменить то животное тепло, которое уже не вырабатывалось у больных внутри. Теории и практические методы при холере в той же степени неисчислимые, что и противоречивые, наиболее ярко выявляют всю ошибочность, абсурдность, non sequiturs19 и чудовищность аллопатической философии. Будущие эпохи рассудка и истины поставят их вровень со старым негритянским рецептом: "Квасцы и смола, сэр; квасцы свяжут стул, а смола починит его!"

Очень многие больные с поносом, у которых несомненно развилась бы холера, были вылечены отдыхом, диетой и простыми смесями, в которые обычно входила камфора. Но при далеко зашедшей холере, когда у больных были рвота и выделения, напоминающие рисовый отвар, спазмы, холодная кожа, холодный язык и ослабевающий пульс, наши успехи, если о них говорить честно, были очень скромны. Куда бы мы ни отправились, за нами по пятам следовала смерть, и мы отнюдь не были неудачливей наших коллег-врачей. Парадокс: я даже заработал себе весьма приличную репутацию в лечении холеры! Журналы и отдельные публикации, слухи и традиции расхваливали многочисленные специфики. Все они были нами испробованы, и со всеми мы потерпели неудачу. Мы падали духом, и среди стенаний осиротелых друзей и на улицах, почерневших от похоронных процессий, мы сокрушались по поводу бессилия нашего искусства. Мой честный отец как-то раз воскликнул в разговоре со мной в своем кабинете: "Сын мой, вместо любого из лекарств из Материи медики мы могли бы с таким же успехом давать всем пациентам ледяную воду. Те больные, которые у нас поправляются, выздоровели бы и без всякого лечения".

Это откровенное и правдивое заявление опытного и непоколебимого врача-аллопата настолько же верно сегодня, как и шестнадцать лет назад, когда оно было сделано. Аллопаты не совершили ничего для человечества, что позволило бы изменить к лучшему ситуацию с этой ужасной болезнью, решительно ничего. Они готовы отрицать это, продолжать снова хвалиться каломелем и настойкой опия, объявлять холеру такой же излечимой, как зубная боль или невралгия (которые, кстати сказать, им редко удается излечить), и превозносить свои "философские" теории и "рациональную" практику перед лицом смерти, паники и обезлюдения. Время от времени те немногие стойкие, честные мыслители, которых иногда приходится встречать в их рядах, говорят правду. Пусть молодые эскулапы, которые в своих переметных сумах возят с собой целую аптеку и считают, что достаточно подготовлены, чтобы вылечить любого больного холерой, прочитают следующий отрывок из "Науки и практики медицины" Аиткена20 (аллопата), стр. 2441, и пусть этот отрывок проникнет им глубоко в душу, так как рано или поздно они увидят и почувствуют заключенную в нем истину:

Мало есть таких болезней, для излечения которых использовалось так много различных лекарств и способов лечения, как холера, но, к сожалению, так и не удалось найти ни одного противоядия этому яду. Говорят, что в Москве в различных госпиталях использовалось двадцать различных способов лечения, но доля скончавшихся пациентов была одинаковой во всех из них. Кроме того, предполагают, что в том же самом городе смертность среди людей, лишенных медицинской помощи, не была выше, чем среди тех, кто был окружен заботой и вниманием. Поэтому можно справедливо утверждать, что при более серьезном течении этой болезни действие этого яда настолько сильно, что конституция больного теряет чувствительность к нашим самым мощным лечебным средствам.

Эта ощутимая неудача аллопатии (называйте ее "обычной", "рациональной", "научной" медициной, если вам угодно) при лечении болезни, симптомы которой настолько поразительны и показания к лечению так ясны, заставила меня задуматься, и я начал спрашивать себя, не переоцениваем ли мы ее настоящую ценность и важность и при лечении всех других заболеваний. Я постепенно приходил в скептическое состояние ума. Практика моей профессии стала вызывать у меня отвращение. Я начал думать вместе с Биша21 и Ростаном22, что Материя медика была странной смесью неточных идей, незрелых наблюдений и иллюзорных методов. Я восхищался замечанием умирающего Дюмолена23, который сказал, что он оставляет после себя двух самых великих врачевателей — питание и воду, а в своих раздумьях я восклицал вслед за Фраппаром24: "Медицина, бедная наука! доктора, бедные философы! пациенты, бедные жертвы!"

Из этого состояния отвращения, неверия и апатии меня вывели осенью 1849 года слухи об успешном лечении холеры в Цинциннати гомеопатией. Сначала один мой друг, затем другой повторяли эти изумительные истории, утверждая, что они им верят. В газетах было опубликовано письмо преподобного Б. Ф. Барретта из Цинциннати, умело рассчитанное на то, чтобы привлечь внимание и пробудить желание изучить этот вопрос. Я лично знал г-на Барретта (который впоследствии стал моим добрым другом) как человека безупречных достоинств и незаурядного ума, а также несомненной честности. Я прекрасно знал, что если человеческое свидетельство хоть что-нибудь да значит, то свидетельству г-на Барретта нужно было верить.

Суть утверждения г-на Барретта была такова: в его пастве было сто сорок семей. Из них восемьдесят шесть семей, в которых насчитывалось четыреста семьдесят шесть человек, полагались исключительно на гомеопатическое лечение. Семнадцать семей, что в которых насчитывалось сто четыре человека, пользовались старой системой медицины. В первой группе холерой заболели сто шестьдесят человек, из них умер один, а во второй группе заболели тридцать человек и умерли пять. Эта поразительная разница между двумя методами лечения подтверждалась сообщением, что на чугунолитейном заводе г-на Джеймса Рута, уважаемого члена его конгрегации, двадцать человек заболело холерой, все получили гомеопатическое лечение и ни один из них не умер.

Примерно в это же время д-ра Пульте и Эрман из Цинциннати опубликовали статистику результатов своего лечения за три месяца. Они лечили тысячу сто шестнадцать больных холерой, из которых у пятиста тридцати восьми была тяжелая форма болезни. У шестидесяти-семидесяти из них наступил полный коллапс, а тридцать пять умерли. Они привели имена, даты и адреса всех своих пациентов, чтобы эти факты можно было проверить, и призывали изучить и сравнить их лечение.

Конечно, я знал, что священники и дамы-аристократки имели особое расположение к гомеопатии и другим новым вещам, и что все шарлатаны и самозванцы в мире, равно как и "обычные" представители разных профессий, обращаются к статистике для подтверждения своих притязаний. Однако даже принимая в расчет всю нелепость энтузиазма, легковерия, воображения и пристрастий, а также ошибки в диагнозе и неточности в деталях, во всем этом оставалась доля веской истины, достаточно большая, чтобы я мог сделать для себя молчаливый вывод: "В гомеопатии что-то есть, и она заслуживает изучения".

Когда я решился по справедливости разобраться в гомеопатии, я сделал это должным образом. Я не стал читать ни направленной против нее большой книги профессора Симпсона25, ни направленной против нее маленькой книги профессора Хукера26, ни направленной против нее забавной прозы и поэзии профессора Холмса27, а потом рассказывать своим друзьям, что я изучил гомеопатию и ничего не нашел в ней — это один из очень часто встречающихся аллопатических способов изучения гомеопатии с аллопатической точки зрения. Не стал я также добывать работы Ганемана и читать их сквозь свои старые патологические очки и делать вывод, что невозможно было понять ни почему, ни как и ни с какой целью нужны все эти бесконечно малые дозы, а потому гомеопатия — это заблуждение. Это еще один из аллопатических способов изучения гомеопатии, почти такой же абсурдный, как и первый. Нет, вместе с Хью Миллером я считал, что научные вопросы можно разрешить только экспериментально, а не посредством априорных размышлений. Я раздобыл себе карманный набор для лечения холеры, в котором содержалось шесть маленьких флаконов с гранулами и отпечатанная таблица с указаниями. Я решил на время забыть все, что знал до сих пор, и подчиняться порядкам нового режима с безусловным послушанием маленького ребенка. Я ждал своего следующего пациента как охотник поджидает утку.

Меня вызвали посреди ночи, чтобы я осмотрел беднягу, который, по-видимому, умирал от холеры на только что причалившей плоскодонной барже. Я нашел его в полном коллапсе, холодного и посиневшего, у него были частые испражнения и он весь корчился в судорогах. Голос у него был сиплый, пульс слабый и колеблющийся, он постоянно вертелся, прося своих товарищей растирать ему руки и ноги. Я немедленно выписал рецепт на пилюли каломеля, морфий и стручковый перец и отправил посланца в аптеку. Эти лекарства должны были быть у меня наготове, если бесконечно малые дозы не сработают. Я справился в таблице: в ней советовали Сuprum, когда самым заметным симптомом являются судороги. Я растворил несколько гранул в стакане воды и давал ему по чайной ложке раствора каждые пять минут. Я давал ему простое лекарство, по всей видимости, не содержавшее ничего, с недоверием и некоторой тревогой. "Я не имею права, — говорил я себе, — небрежно обращаться с жизнью человека. Если ему не станет лучше к тому времени, когда принесут пилюли, я тут же дам их ему".

Ах, как к месту были бы в тот момент слова Джеймса Джона Гарта Вилкинсона из Лондона, или страница из его блистательных работ, рассекающих светом темноту его эпохи как небесный огонь. Слава Вилкинсона (заметьте, он был врачом-гомеопатом!) была такова, что Эмерсон28 объявил его величайшим человеком из тех, с кем он встречался в Европе, "Бэконом девятнадцатого века", чей ум был "поистине гигантским свитком мыслей"! Как бы воодушевил меня и придал бы мне сил такой, например, абзац работы Вилкинсона "Война, холера и Министерство здравоохранения":

Сила измеряется ни весами, ни делениями градуированной бутыли, а сделанными делами. Когда меня вызывают к больному с воспалением, я знаю, что Аconitum и Вelladonna в биллионных долях капли обладают огромной силой излечивать болезни, потому что я излечил и продолжаю ежедневно излечивать, используя эти средства, опасные воспаления в самом их начале. Я смотрю на свои маленькие бутылочки как на гигантов, как на слова, которые до основания сотрясают мощные болезни, низводя их в прах и избавляя всего человека от врага размером в целую жизнь. Поэтому прочь пусть идет величие, основанное на количестве, которое как примитивный громила сидит в медицинских магазинах. Единственное величие, которое больные или их попечители могут признать в медицине, определяется великими излечениями.

Посланцу, который был отправлен за пилюлями, пришлось проделать немалый путь и долго звонить, чтобы разбудить спящего аптекаря. Прошло более трех четвертей часа, пока он не вернулся на баржу с драгоценным аллопатическим пакетом. Мой пациент успокоился, его судороги прекратились, и он хриплым шепотом благодарил меня за то, что я спас его от таких ужасающих болей. Аллопатический пакет остался не у дел. Я снова проконсультировался с указаниями. Там говорилось, что при испражнениях, напоминающих рисовый отвер, и продолжающемся холодном поте, спецификом является Veratrum. Я растворил несколько гранул Veratrum и наказал давать их пациенту по чайной ложке каждые 10 или 15 минут, если только он не спит. Однако до того, как я покинул баржу, на меня нашли аллопатические сомнения, подобные острым колющим болям в боку, и я оставил распоряжение, что если больному станет хуже, то ему нужно будет давать пилюли каждые полчаса до тех пор, пока ему не станет лучше. Либо, мне следовало бы добавить, пока он не умрет.

Я отправился на свою кушетку, но не смог спать. Подобно Макбету, я "умертвил свой сон", во всяком случае на одну ночь. Дух аллопатии, ужасный как ночной кошмар, неистово набросился на меня и не давал мне покоя. Какое право я имел давать этому бедняге медицинский вздор Ганемана, когда сам он, без сомнения, не смел бы и шага ступить без каломеля и опиума, и всех конвенциональных пилюль, снадобий, припарок и прочего! Я не сказал больному, что я собирался лечить его гомеопатией. Его кажущееся облегчение было, вероятно, только обманчивым успокоением. Возможно, в тот самый момент он уже угасал, впав в безнадежное состояние, из-за моего небрежного обращения с человеческой жизнью. Он был как тонущий человек, зовущий на помощь, а я протянул ему всего лишь соломинку! Я был охвачен странными и плохими предчувствиями. Я жаждал прихода утра как больной, так как у меня болели совесть и сердце.

Я покинул свое тернистое ложе на рассвете и поспешил на лодку, дрожа от страха, что застану предмет своего опрометчивого эксперимента в виде холодного трупа. Он сладко спал. Понос и потоотделение прекратились, и по его коже вновь распространялось тепло. Он был вне опасности и поправился с такой быстротой, какую мне еще не приходилось встречать у больных после холеры. Я был в восхищении, с моего сердца упала тяжесть, а в голове прояснилось. Я начал верить в гомеопатию. Я чувствовал себя как старый еврей, который стал свидетелем битвы между Давидом и Голиафом. Как он, должно быть, был потрясен, когда огромный великан, которого не могли испугать ни мечи, ни дубины, ни медные трубы, пал перед пастушонком, единственным оружием которого был маленький голыш из ручья!

Я вспомнил своего больного крупом, которого так быстро вылечил д-р Бьянкини, и почувствовал, что готов признать за новым методом лечения несколько бóльшую заслугу, чем думал вначале. Однако пусть мой читатель не воображает, что я с энтузиазмом принялся за изучение и практику гомеопатии, как я должен был сделать. Вовсе нет! До того как я пожелал признать себя гомеопатом, прошло два долгих года сомнений и неудач. Такие блестящие свидетельства как вышеприведенное, могут поразить нас настолько, что мы признаем реальность фактов, однако от предвзятости и ошибок, которых мы придерживались всю жизнь, мы отказываемся очень медленно. Я излечивал множество людей с помощью бесконечно малых доз, но больные при этом оставались так же скептически настроены к ним, как и до своего излечения. Я сам был свидетелем триумфа этих препаратов при лечении десятков, даже сотен больных, пока мой разум не продвинулся хотя бы на один шаг дальше той позиции, которую можно выразить словами "В гомеопатии что-то есть, и она достойна изучения".

Мой отец, будучи разумным человеком, не насмехался и не глумился над моими гомеопатическими экспериментами. Он признавал частичную правоту принципа Similia similibus29. Он говорил, что и сам слишком часто излечивал рвоту малыми дозами ипекакуаны, а диарею от разлития желчи — незначительными дозами каломеля, чтобы сомневаться в том факте, что в малых количествах лекарство может облегчить тот самый симптом, который оно вызывает в больших дозах. Однажды он пришел от больного холерой в плохом (действительно безнадежном) состоянии и предложил мне попробовать свои Сuprum и Veratrum на нем. Бедняга скончался, и мой юный энтузиазм сильно поостыл. От новой системы мы ожидаем всего — совершенства, волшебства, чудес. Аллопатия может допускать промахи сколько угодно — эту привилегию она заработала частым применением, но стоит не справиться гомеопатии, как все изыскания прекращаются до тех пор, пока что-то не заставит нас обратить на нее внимание вновь.

Когда я вскоре после того посетил Цинциннати, я побеседовал с г-ном Барреттом, а также с д-ром Н. С. Бернхемом, который оказался самым первым врачом-гомеопатом, с которым мне довелось говорить, и я получил много поразительной информации о гомеопатическом лечении холеры и других заболеваний. Я запасся книгами и лекарствами и начал систематическое изучение системы. Признаюсь, что мне она показалась очень трудной и даже отталкивающей ввиду ограниченности доступного нам тогда материала. Однако я обнаружил то, чего не могут разглядеть многие исследователи-аллопаты, а именно: гомеопатия предлагает нам всего лишь одну медицинскую теорию, опирающуюся, как она считает, на неизменный естественный закон, и что для правильного ее понимания и успешных занятий ею требуется тщательная научная подготовка. Теперь меня удивляет мое тогдашнее медленное восприятие, то, как я лениво и с частыми перерывами изучал ее, мои апатия и безразличие того периода. Иногда я целыми неделями занимался аллопатией и начинал думать о гомеопатии, только встретив больных с неясными, трудными, упорными или неизлечимыми болезнями.

Ежедневно гомеопатия становится жертвой необычайной несправедливости как со стороны врачей, так и со стороны обычных людей. Больные, неизлечимые в аллопатии, — эпилептики, паралитики, больные чахоткой, старые подагрики и ревматики, астматики и золотушные, страдающие водянкой и несварением — все они приходят к гомеопату за быстрым, блестящим и полным излечением. Если этого не удается достичь через несколько дней или недель, они уходят и сеют недоверие к гомеопатическим лекарствам. Все эти больные лучше излечиватся новой, чем старой системой. Они излечиваются чаще, их страдания намного чаще облегчаются. Они живут дольше, с меньшим количеством болей и бóльшим комфортом. Но эти больные не позволяют дать справедливую оценку возможностей гомеопатии. Когда аллопатия очистит свои Авгиевы больницы от таких opprobia30, наступит время, когда мы сможем показать такое же всесилие. Если кто-то действительно желает выяснить, чего может достичь гомеопатия, он должен испробовать ее в таких острых ярко очерченных неосложненных заболеваниях как холера, круп, рожа, пневмония, дизентерия, кровотечения, невралгия и различные формы воспаления и лихорадок. Установив ее ценность в этих простых и понятных заболеваниях, он сможет приступить к испытанию ее на заболеваниях сложнее, и он никогда не будет разочарован настолько, чтобы пожелать вернуться к хитросплетениям старых теорий и прошлой практике.

После холеры по всему западу страны распространилась дизентерия. Я лечил многих больных гомеопатически с превосходными результатами. Мне представился случай испробовать на себе мою новую практику при этом мучительном заболевании. Я упорно пользовался своими бесконечно малыми дозами, хотя чувствовал очень плохо, и мой отец, которого охватило нетерпение, принес мне чудесную дозу каломеля и опиума, которую он попросил меня принять. Я отказался от этого на том основании, что должен быть готов так же экспериментировать на себе, как и на других. Я быстро поправился. Но я тогда не стал таким ревностным поклонником, как один мой друг, который был выдающимся адвокатом в Миссисипи и который поклялся жить и умереть, пользуясь только гомеопатией, — чтобы его смерть была легкой, а труп выглядел прилично. Я не мог похвастаться ни перед собой, ни перед другими особым превосходством гомеопатии перед старой системой при дизентерии, потому что аллопатическая практика моего отца была столь же успешна, сколь и моя. Он давал очень мало лекарств и прописывал строгую диету. Но я настаивал, и думаю, что правомерно, на том, что средняя продолжительность и тяжесть болезни были меньше при новой системе лечения, нежели при старой.

В 1850 году я переехал в Цинциннати, где было больше простора и побуждений для мысли и действий. Моя профессиональная активность приобрела бóльшую отточенность и блеск. Однако, как ни странно это звучит, мой интерес к гомеопатии ослабел и почти пропал. В моем кабинете были книги и лекарства и иногда я делал назначения в соответствии с принципом Similia similibus, но моя учеба, мои коллеги, мои амбиции и моя врачебная практика были аллопатическими. Я сторонился врачей-гомеопатов. Я утверждал, что, по моему мнению, гомеопатия имела некую неопределенную ценность, но она была еще слишком несовершенна и плохо развита для того чтобы на нее можно было положиться у постели больного. Я написал свой первый медицинский очерк для аллопатического журнала. Когда я размышляю о своем пути, я не удивляюсь, что некоторые семьи иногда пользуются гомеопатией какое-то время, по всей видимости весьма довольны ею, для чего у них есть все причины, а затем под влиянием друзей или моды тихо возвращаются обратно к старым, уважаемым, привычным заводям каломеля и Доверова порошка31.

У каждого человека есть магнетическая или духовная сфера, исходящая от него, которая гармонизирует его отношения с другими и при этом навязывает им его суждения и взгляды. Общество или организация, будь то церковь, политическая партия или школа научной мысли, это большая сфера такого рода, которая является скоплением отдельных сфер и обладает сильными магнетическими свойствами, крепко связывающими все похожие части и отталкивающими от себя все, что не является похожим и что выказывало бы сопротивление ее связующему началу или ставило бы под вопрос ее авторитет. Большинство людей не думают, они лишь притягиваются и удерживаются как маленькие частицы железа вокруг магнитного центра, не замечая своего рабского положения и с наивностью полагая, что способны мыслить и действовать независимо. Врачи — огромное, ученое, влиятельное и "чрезвычайно уважаемое" сообщество, — незаметно распространяют вокруг себя сферу достоинства, авторитета и силы, которые умело рассчитаны на то, чтобы привести тех, кто находится в подчиненном положении, к уважительной покорности.

В этом и был секрет непостоянства моего мнения. Мои надежды, мои стремления, мои дружеские отношения, мое общественное положение — все это было связано со старой системой медицины. Я опять, как и в Филадельфии, очутился в чарующей атмосфере колледжей и журналов, госпиталей и бесплатных амбулаторий, медицинских авторов и гениальных профессоров. Я любил книги старой школы, я восхищался ее учителями, уважал их знания и жаждал завоевать их хорошее мнение о себе. Выступать против того, что я так почитал и уважал, покинуть этот модный и удобный причал, броситься в объятия тех, кого меня так глупо научили считать менее уважаемыми, менее научными, менее профессиональными, чем я сам и мои друзья, было сделать очень нелегко. Открытие и принятие истины в равной степени болезненны. Это постоянная борьба с собой и с миром, это битва, в которой поражение означает моральную смерть, а победа не влечет за собой оваций. Мой бесславный покой под сенью аллопатического храма был внезапно потревожен для лучшего предназначения.

Весной 1851 года я посетил своего дядю на дальнем юге. Я скользил по пучинам великой Миссисипи, мерное дыхание которой, растекаясь по бесчисленным притокам, царило над краем, равным по размеру чуть ли не всей Европе. Я наслаждался воздухом, пронизанным солнечными лучами, восхитительными запахами и не знающей границ роскошью этого богатого климата, который соединяет в себе очарование и красоту умеренной зоны и тропиков. Я пробирался сквозь тусклые лабиринты реки Ред-Ривер далеко вверх по течению к самым ее истокам и охотился за волками и дикими кошками в лесах Техаса. Я вырвался из рабства книг, вечеринок и школ, и в бескрайнем одиночестве природы я вдохнул новый воздух, новый дух, новую свободу.

Я возвращался в Цинциннати освеженный и воодушевленный своей поездкой, когда среди немецких иммигрантов, заполнявших нижнюю палубу парохода, на котором я путешествовал, разразилась холера. Капитан судна, который был моим личным другом, пришел ко мне и сказал, что я единственный врач на борту, и он просит меня помочь этим несчастным. Я изучал запас медикаментов в большом обитом медью ящике красного дерева, который всегда имеется на наших речных судах, когда капитан заметил: "А, доктор, у меня есть ящичек получше этого, и из него я выбираю лекарства для пассажиров, у которых достаточно ума, чтобы предпочесть гомеопатию аллопатии". Он принес симпатичную маленькую коробку с гомеопатическими лекарствами, и я сразу решил провести на наших странствующих тевтонах великий гомеопатический эксперимент. Я совершал то же самое нарушение правил этики, которое спасло жизнь больному с плоскодонной баржи, но я оправдывал себя тем, что у меня не было уверенности в аллопатическом лечении холеры, и тем, что таково было желание старших чинов судна.

Мы давали каждому новому больному настойку камфоры по одной капле каждые пять минут, предписывая при этом полный покой и строгую диету. Далеко зашедшие случаи болезни лечились посредством Сuprum, Veratrum и Arsenicum в зависимости от симптомов. У многих больных развитие холеры было немедленно оборвано. У тринадцати развилась ярко выраженная холера, и у двоих из них был полный коллапс. Ни один больной не умер. Возможно, эта вспышка была более мягче, чем обычно, поскольку подобные эпидемии происходили на плантациях, где больных много, но смертность незначительна. Я не думал об этом, да и не знал об этом в то время, и мой успех произвел на меня сильное впечатление, склонив мое мнение в пользу гомеопатии. В Мемфисе на борт судна поднялись два врача старой школы, которые были полны обходительности и с большим интересом изучали моих больных, пока не узнали, что я лечил их гомеопатией, после чего задрали носы и удалились на расстояние, подходящее как для меня, так и для них.

В качестве одного из самых грандиозных триумфов человеческого гения часто приводят открытие новой планеты великим французским астрономом Леверье32. Этого удаленного небесного тела не видел никто. Леверье пришла в голову мысль о том, что определенное нарушение движения планет можно объяснить, только предположив существование другой планеты определенных размеров, находящейся на определенной орбите, расположенной на определенном расстоянии, дальше орбит всех других планет. На звездные просторы были наведены мощные инструменты, и новая планета, обнаруженная сначала человеческим умом, открылась нашим взорам. Единственный факт в истории, который сравним с этим открытием по грандиозности и превосходит его по полезности, это предсказание Ганемана, что Сamphora, Сuprum и Veratrum окажутся лучшими лекарствами при холере. Ни один европейский врач никогда не видел этой азиатской напасти. Не проводилось никаких экспериментов и не проверялись никакие теории. Ганеман, не встретив ни одного такого больного и не сделав ни единого такого назначения, опираясь только на обнаруженный им вечный терапевтический закон Similia similibus curantur, предсказал успешное лечение болезни с такой же уверенностью, с какой он мог бы вести судно по правильному курсу с помощью магнитного компаса.

Я с удвоенным рвением вернулся к изучению гомеопатии. Я читал не только Ганемана, но и все остальное, что я только мог раздобыть на эту тему, и за, и против. Начинающим я мог бы особенно порекомендовать старые номера "Британского журнала гомеопатии" (British Journal of Homœopathy), этого блестящего памятника гомеопатическим познаниям и таланту, которые остаются в расцвете и в двадцать пятом томе этого журнала. Я также проводил на себе прувинги Aconitum, Nux vomica, Digitalis, Platina, Podophyllum, Bromium, Natrum muriaticum и Eryngium aquaticum, и экспериментально убедился в истине революционизирующего Материю медику гомеопатического учения о действии лекарств. Я искал знакомства с врачами-гомеопатами и нашел д-ров Пульте, Эрмана, Прайса, Паркса, Гэтчелла, Биглера и других, умных и образованных господ, равных морально, интеллектуально и по общественному положению их нетерпимым и невежественным очернителям. Я стал практиковать гомеопатию с большей точностью и бóльшим успехом, чем ранее. Я выбирался из своей куколки и готовился взмыть в золотые сферы лучшей философии.

Самый последний из моих больных, которого я лечил исключительно аллопатически, был моим близким другом, обещающим молодым адвокатом. Он специально велел мне не пробовать на нем моих маленьких крупинок, ибо то, что я практиковал гомеопатию, стало известно довольно широко. Поэтому я лечил его болезнь, брюшной тиф, со всем аллопатическим мастерством, которым обладал. Ему становилось все хуже и хуже. Я пригласил для консультации знаменитого д-ра Дэниэла Дрейка33, а затем к числу консультантов добавился профессор Джон Белл из Филадельфии, который в ту пору занимал пост в Медицинском колледже Огайо34. Мой бедный друг прожил шесть или семь недель, и его организм боролся, подобно отважному кораблю в шторм, не только против болезни, но и против тех лекарств, которые исполненные благих намерений доктора придумывали для восстановления его здоровья. Скромность, конечно же, требовала, чтобы такой молодой человек как я молча внимал светилам медицины. Но во мне пробудился дух свободного критицизма, и я наблюдал за их постоянно меняющимися назначениями и туманными теориями, на которых они были основаны, со смешанными чувствами удивления, недоверия и жалости. Я вовсе не хочу проявить неуважение к этим выдающимся господам, которые относились ко мне с самой доброжелательной любезностью и посещали меня как друзья после того, как я формально отошел от старой школы. Но посмотрев, как аллопатия практикуется при длительном и мучительном заболевании в своем самом лучшем виде и самыми лучшими ее представителями, я решил навсегда отказаться от нее как от системы.

Я пришел к этому заключению, опираясь на контрастное сравнение двух систем, которое я мог теперь сделать на основе изучения и практики гомеопатии. За несколько лет до этого я принимал бы суждения д-ров Дрейка и Белла как мудрость пророков. Я записывал бы принципы и практические приемы, применявшиеся у постели больного, и думал бы, что я получил от этих консультаций какие-то ценные знания. Какой тарабарщиной казались мне теперь все их ученые фразы о коррекции секреций, выравнивании кровообращения, смягчении раздражения, необходимости избегать прилива крови, определении до кутикулы и так далее, и все их разнообразные средства и способы достичь этого, когда я знал, что Bryonia и Rhus в крохотных дозах предотвращали развитие тифозного состояния по той простой причине, что в больших дозах они вызывали подобное состояние, так как каждое лекарство имеет противоположные полюса действия, один из которых представлен большими дозами, а другой малыми!

Насколько бесполезны и даже вредны были их опиум, черная белена, лупулин35 и т. д., которые останавливали выделения, отупляли чувствительность, лишали ясности картину болезни, когда нескольких гранул Сoffea обеспечили бы сон или успокоили раздражительность! А после того, насколько лучше бесконечно малые дозы Аrsenicum или Mercurius остановили бы упорную диарею в сравнении со всеми содержащими мел микстурами и вяжущими средствами из Материи медики! И то же самое относится к каждому характерному признаку болезни. Дело в том, что в аллопатии много очень ценных эмпирических препаратов для одного, другого и третьего болезненных состояний и симптомов, но общий способ рассуждений ошибочен, порочен и абсурден, а вытекающая из него практика часто пагубна. Поэтому, хотя я мог продолжать давать хинин при перемежающейся лихорадке, висмут для болей в желудке и т. д., я, отказавшись от всех аллопатических теорий и девяти десятых аллопатической практики, имея лучшую, чрезвычайно практичную, безопасную, быстродействующую, приятную и эффективную систему, не мог больше называть себя врачом-аллопатом, или согласиться на то, чтобы другие так называли меня.

И вот возник деликатный и трудный вопрос. Если вы верите в то, что гомеопатия — это просто реформа в высшей сфере медицинской науки, что для нее необходима и полезна вся научная культура, если вы намереваетесь сохранить многие из лучших эмпирических назначений, относящихся к старой школе, так как ваша новая система хотя и прекрасна, но несовершенна, то почему вам нужно отгораживаться от ваших старых друзей и коллег и помогать основанию новой антагонистической школы медицины, вместо того чтобы внедрять дух вашей реформы в старую школу? Но смог бы я выполнить эту благородную работу? Cмог бы я учить кого-либо возможностям бесконечно малых доз и сообщать о своих гомеопатических излечениях в признанных медицинских журналах? Конечно же, нет. А если бы не удалось сделать этого, то мог бы я писать книги о гомеопатии, подавать статьи в гомеопатические журналы, консультироваться с врачами-гомеопатами и оставаться при этом на хорошем счету у нетерпимых членов Медико-хирургического общества и поддерживать с ними теплые дружеские отношения? Конечно же, нет. Мои достоинство, самоуважение, искренность, честность и дух независимости — все они требовали, чтобы я подал заявление о выходе из этого общества как группы господ, для которых мое мнение и моя практика стали предосудительными.

Уже прошло пятнадцать лет с тех пор, как я стал гомеопатом. Я применял гомеопатию при всех наших южных заболеваниях в течение тринадцати лет. Честно изучив обе системы, я могу правильно сравнивать их. Во всех острых заболеваниях, начиная с самых худших, таких как холера и желтая лихорадка, и кончая болью в ушах или простудой, гомеопатия излечивает больных чаще и делает это быстро и окончательно. В хронических и органических заболеваниях она иногда добивается блестящих результатов. Но при некоторых неясных, сложных или неизлечимых болезнях, нам все еще нужно брать взаймы эмпирические костыли аллопатии, за которые мы ей искренне благодарны. Сохраняя верность себе и своей совести и, как я твердо верю, науке и человечеству, я пока что не обращал внимания на насмешки, колкости, примитивные инсинуации некоторых из моих собратьев, о существовании которых я почти забыл. Гомеопатия идет по пути стабильного, прекрасного, непрестанного роста, хотя лондонский "Ланцет" до сих пор продолжает извергать на нее обман и клевету. Гомеопатия не становится более аллопатической, как кажется некоторым, из-за того что новообращенные, которыми переполнена наша школа, сохраняют в большей или меньшей степени свои старые мнения и практику. Истинный дух Ганемана, дух подобия в теории и бесконечно малых доз в практике, никогда не был более живым или прогрессивным. Это надежда нашего медицинского будущего, путеводная звезда исследований, опорный пункт истины.

А что касается профессиональных критиков — симпсонов, хукеров и холмсов нашего времени, а также тех, кто повторяет за ними их неоднократно опровергавшиеся заявления, то поскольку они понимают гомеопатию примерно так же, как нудные старые датчане понимали характер Гамлета, то мы кинем им строку поэта: "А ты, о Полоний, так мало меня волнуешь!"36

ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА

1 Раш Бенджамин (1746–1813) — известный американский врач, профессор химии, теории медицины и клинической практики в Университете Пенсильвании, а также политический деятель. Имеется в виду его книга "Шесть вводных лекций к курсу лекций по основам и практике медицины, прочитанных в Университете Пенсильвании д-ром Бенджамином Рашем, профессором медицины того же университета", Пенсильвания, 1801.
2 Часто цитируемая в английской литературе строка из стихотворения английского поэта-романтика Вильяма Вордсворта (1770–1850) "Займется сердце, чуть замечу...", подразумевающая, что сущность человека формируется в детстве.
3 Хупер Роберт (1773–1835) — английский врач, известен как автор многочисленных популярных сочинений на медицинские темы, в частности, "Краткого медицинского словаря, включающего объяснение анатомических, физиологических и хирургических терминов" (1798).
4 Полное название "История Жиль Бласа из Сантильяны" — плутовской роман французского писателя Алена Рене Лесажа (1668–1747), написанный в 1715–1735 гг., считается последним шедевром плутовского жанра.
5 Полное название "Коринна, или Италия" (1807) — роман французской писательницы мадам де Сталь (1766–1817), героиня которого стала символом романтического свободолюбия.
6 Милн-Эдвардс Анри (1800–1885) — видный французский зоолог и естествоиспытатель, профессор Национального музея естественной истории, декан факультета естественных наук Парижского университета. Совместно с сыном Альфонсом написал многотомное руководство по анатомии и физиологии животных и человека.
7 Чапмен  Натаниэль (1780–1853) — врач, ученик Бенджамина Раша (см. выше), автор первого американского руководства по Материи медике, основатель "Американского журнала медицинских наук" (1820), первый президент Американской медицинской ассоциации, созданной в 1847 г.
8 Здесь: корпоративного духа (франц.)
9 Названные по именам их основателей течения медицинской мысли первой половины XIX века.
10 Портик (крытая галерея) в Афинах, где Зенон занимался со своими учениками.
11 В "Илиаде" Гомера троянский герой, предводитель армии Трои, старший сын царя Трои Приама и Гекубы.
12 Рихтер Жан Поль, настоящее имя Рихтер Иоганн Пауль Фридрих (1763–1825) — немецкий писатель, сентименталист и преромантик, автор сатирических сочинений, эстетик и публицист.
13 Бэкон Фрэнсис (1561–1626) — английский философ, родоначальник английского материализма.
14 Хантер Джон (1828–1893) — английский хирург и исследователь, один из основоположников экспериментальной патологии.
15 Вероятно, имеется в виду Томас Бартлетт (1789–1864), английский священник и теолог.
16 Миллер Хью (1802–1856) — шотландский писатель, геолог, фольклорист, теолог.
17 Андраль Габриэль (17971876) — известный французский врач и автор ряда трудов по клинической медицине, член Французской академии наук, профессор общей патологии и терапии в Парижском университете. Считается основателем научной гематологии.
18 Рип ван Винкль — герой одноименной новеллы В. Ирвинга (1783–1859), житель голландской колонии в Америке, который выпил волшебное вино, поднесенное ему гномами, и проспал 20 лет. Проснувшись, он обнаружил, что жизнь кругом сильно изменилась, а сам он уже гражданин США. Имя героя стало нарицательным (цит. по "Англо-русскому лингвострановедческому словарю 'Американа-II'", 2005).
19 Нелогичности, непоследовательности (лат.).
20 Аиткен Вильям (1825–1892) — шотландский патолог, член Королевского общества.
21 Биша Мари Франсуа Ксавье (1771–1802) — французский анатом, физиолог и врач.
22 Ростан Эдмон (1868-1918) — французский поэт и драматург.
23 Предположительно Питер Демюлен Бори (?–1839) — канонизированный в 1988 г. папой Иоанном Павлом II католический священник-миссионер, казненный во Вьетнаме.
24 Предположительно Р. П. Фраппар, капуцин, автор брошюры "Réponse à l'Épître au capucin, par le R. P. Frappart, capucin indigne" (1819).
25 Книга проф. Джеймса Симпсона-мл. (1811–1870) "Homœopathy: its tenets and tendencies, theoretical, theological, and therapeutical" (1853).
26 Книга д-ра Уортингтона Хукера (1806–1867) "Homeopathy: An Examination of the Doctrines and Evidences" (1852).
27 "Holmes's Lectures on Homeopathy and Its Kindred Delusions" (1842) проф. Оливера Уэнделла Холмса-ст. (1809–1894).
28 Эмерсон Ральф Уоло (1803–1882) — американский философ-идеалист, поэт и эссеист, глава трансценденталистов.
29 Similia similibus curantur (лат.), принцип гомеопатии "подобное излечивается подобным".
30 Вероятно, опечатка, имелось в виду opprobria (лат.), означающее "бесчестий, поношений".
31 Названный по имени английского врача Томаса Довера (1660–1742) лекарственный порошок, состоящий из ипекакуаны и опиума. Использовался как анальгетик и спазмолитик.
32 Леверье Урбен Жан Жозеф (1811–1877) — французский астроном, изучавший теорию движения больших планет и устойчивость Солнечной системы. На основании исследования возмущений Урана вычислил (1846) орбиту и положение планеты, названной Нептуном (открыта И. Г. Галле по указаниям Леверье в 1846).
33 Дрейк Дэниэл (1785–1852) — известный американский врач, практиковавший в Цинциннати, автор ряда работ на медицинские темы, преподаватель медицины в Университете Луисвилла (Кентукки) и Джефферсоновского медицинского колледжа в Филадельфии (Пенсильвания), учредитель ряда общественных организаций.
34 Белл Джон (1796–1872) — преподаватель медицины, Материи медики и медицинского права в Медицинском институте Филадельфии, автор большого числа публикаций о диете, гигиене и санитарии, а также о холере.
35 Лупулин, или хмелевина — горькое клейкое вещество, выделяемое соплодиями хмеля и используемое в пивоварении.
36 Строка из поэмы "Люсиль" английского поэта Литтона (Эдварда-Роберта Бульвера-Литтона) (1831–1891), сына известного английского романиста и политика Эдварда Бульвера-Литтона (1803–1873).