Д-р Лев Бразоль

Д-р Лев Бразоль

Самуил Ганеман. Очерк его жизни и деятельности. Ч. 4

Фотография дома, где Ганеман жил с 1821 по 1835 гг., (сделана в 1895 г.) — из "Очерка" Льва Бразоля. Фотография памятника Ганемана в Кетене и портреты Ганемана — Copyright © Homéopathe International 2001

IV

Великодушный и просвещенный герцог Фердинанд Ангальт-Кетенский, ревностный приверженец гомеопатического лечения, тогда предложил Ганеману убежище в своей резиденции в качестве лейб-медика и с чином Hofrath'а, предоставив ему безусловную свободу медицинской практики с правом собственного приготовления и отпуска лекарств без вмешательства привилегированных аптек. Летом 1821 г. Ганеман переселился в Кетен, маленький, скучный и неприглядный городок последнего разряда, в котором он, несмотря на внешний почет, оказанный ему герцогом, должен был горько сожалеть и вспоминать о несравненном Лейпциге, бывшем в то время центром немецкой культуры. Он приобрел себе небольшой двухэтажный дом с маленьким садиком позади двора и повел совершенно замкнутую и уединенную жизнь, продолжая неустанно развивать и разрабатывать свой метод лечения, который уже деятельно практиковался его учениками, один из которых, Эрнст Штапф, в 1822 г. основал первый гомеопатический журнал "Archiv für homöopathische Heilkunst", отличавшийся серьезным и спокойным направлением и много содйствовавший распространению гомеопатии в Германии. Маленькая столица герцога, конечно, доставляла ему сама по себе лишь очень ограниченный материал для наблюдения каких бы то ни было, но особливо острых болезней. Но слава о нем уже гремела по всей Германии, и к нему теперь потекли со всех сторон больные, одержимые хроническими недугами. Это обстоятельство послужило причиной его особенного внимания к хроническим болезням. Он видел, что после устранения наиболее тягостных жалоб пациентов и после излечения поверхностных симптомов болезни во многих случаях не наступает полного выздоровления, а появляются какие-либо новые или выдвигаются старые симптомы, и пациент все-таки так или иначе остается больным. Вдумываясь в эти случаи и углубляясь в истории происхождения хронических болезней, он часто находил, что в тех случаях, где не достигалось полного излечения путем доселе испытанных гомеопатических средств, обыкновенно в прошлом пациента удавалось проследить какую-либо накожную болезнь, которая была согнана или "вогнана внутрь" посредством энергичного наружного лечения, и что с этого времени начинается внутренний недуг пациента. С другой стороны, ему приходилось неоднократно наблюдать, а также читать в медицинской литературе случаи излечения внутренних болезней вслед за возвращением старой или появлением новой сыпи. В то время большинство накожных болезней, сопровождавшихся зудом кожи и высыпанием пупырчатой и пузырчатой сыпи, называлось общим именем псоры вследствие сходства этих сыпей с настоящей псорой в тесном смысле, т. е. чесоткой, происходящей от чесоточного клеща. В таком жe неопределенном смысле употреблял и Ганеман слово "псора", смешивая под этим названием множество разнородных болезней и отождествляя их с чесоткой, чему нельзя удивляться и чего не следует вменять ему в особенную вину, так как то же самое заблуждение разделялось почти всеми предшествующими и многими последующими врачами, пока, наконец, Венская школа не положила основания точной патологии кожи. Ганеман пришел к убеждению, что все хронические болезни обязаны своим происхождением и своим упорством существования в крови особенных специфических миазм, из которых самая закоренелая есть псора, дающая начало хроническим накожным болезням, которые, будучи насильственно подавлены, обращаются на внутренние органы. Эта мысль лежит в основании его обширного труда "О хронических болезнях", изданного им в пяти томах в течение 1828—1830 гг.

Сочинение это до сих пор, к сожалению, недостаточно оцененное и мало читаемое, должно быть рассматриваемо с двух точек зрения. С теоретической оно может подлежать различным толкованиям и возражениям, но является интересным в том отношении, что Ганеман, который прежде так горячо и убедительно восставал против гипотетических попыток объяснять абсолютную сущность болезней, теперь сам построил фантастическую патологическую гипотезу, лишенную прочного и реального основания. Не менее интересно и то, что сущность его гипотезы, вызвавшей нескончаемые возражения аллопатических (а также и гомеопатических) авторов, вовсе не стоит в абсолютном и непримиримом противоречии с новейшей патологией; напротив, она даже близко согласуется с общепринятыми теперь воззрениями о существовании так называемых дискразий, кахексий или худосочий — например, туберкулезного, золотушного, подагрического или, особливо, герпетического, весьма сходного с псорическим Ганемана, допущение которых основано на предположении о циркуляции в крови или отложении в железистых или лимфатических депо болезнетворных возбудителей (materies morbi), налагающих особую печать на общий вид индивидуума и на каждое случайное заболевание его организма. Так или иначе, но теория псоры есть не более как патологическая гипотеза, и как таковая не имеет значения для практической гомеопатии, которая представляет метод лечения, совершенно независимый от патологических гипотез и руководимый лишь практическим правилом "лечи подобное подобным". Поэтому с теоретической стороны этот труд Ганемана имеет теперь лишь исторический интерес.

С практической же точки зрения за ним остается огромное значение на все времена, потому что, изыскивая на основании своего принципа лекарства, которые радикальнее действовали бы на организм и воспроизводили бы в здоровом организме многоразличные явления, свойственные скрытой или явной пcopе, Ганеман открыл целую группу лекарственных веществ, имеющих глубокое влияние на конституциональные условия жизни и питания, здоровья и болезни человеческого организма, и, применяя их по закону подобия, достиг возможности излечения таких закоренелых хронических недугов, которые считались неизлечимыми. Эти средства, каковы, например, Sulfur, Calcarea, Silicea, Graphites, Sepia, Carbo vegetabilis, Natrum muriaticum, Baryta carbonica и пр., он назвал антипсорическими, потому что предполагал, что они излечивают хронические болезни, разрушая псору. Это, конечно, опять гипотеза, не имеющая реального основания и касающаяся механизма действия лекарства, но нисколько не изменяющая самый факт способности этих средств оказывать поразительно благотворное действие на хронические болезни, причем выбор их по-прежнему происходит на основании гомеопатического принципа, только шире понимаемого. Введением в практику этих новых средств и сообщением точных показаний к их употреблению Ганеман внес драгоценный вклад в сокровищницу гомеопатического лекарствоведения и дал врачам целый арсенал могущественнейших орудий для борьбы с болезнями.

Памятник Ганеману в Кётене

В то же самое время и отчасти под впечатлением открытия вышеупомянутых средств, он увлекся теорий динамизации, или увеличения действия лекарств по мере их разведения. Ганеман в действии лекарств всегда и совершенно справедливо усматривал два отличительных характера действия: с одной стороны — физико-химическое и грубо-физиологическое, с другой — специфическое, или динамическое. Вся сущность его учения заключалась в том, чтобы отыскивать по известному плану эту специфическую сторону действия лекарств путем исследования их свойств на здоровом человеческом организме, списывать с натуры клинические картины этого специфического действия лекарств и затем применять эти лекарства у постели больного, представляющего сходную клиническую картину. Ганеман вскоре увидел, что применение лекарств по этому (гомеопатическому) принципу в обыкновенных дозах часто вызывает предшествующее и иногда довольно бурное ожесточение, вслед за которым уже наступает последующее улучшение. Для избежания этого ожесточения он стал уменьшать лекарственные дозы и вскоре увидел, что физико-химическое или грубо-физиологическое действие лекарства прекращается гораздо раньше специфического или динамического, причем он был приведен к в высшей степени важному и интересному открытию, а именно, что путем прогрессивного разведения растворов можно доходить до невероятного уменьшения лекарственного вещества без пропорционально-равномерного уменьшения его динамического действия. Возможность действия таких минимальных доз лекарств он объяснял специфическим сродством наималейших лекарственных частиц к больным частям, которые находятся в состоянии чрезвычайной восприимчивости к своим специфическим раздражителям; необходимость же употребления таких разведений он признавал ради устранения слишком сильной реакции организма, причем он также допускал объяснение, что уменьшение лекарственного содержания в разведениях и растираниях с избытком вознаграждалось размельчением лекарственных частиц, расширением их общей поверхности, увеличением точек их соприкосновения с всасывающими аппаратами и приведением их в состояние наиболее удобное для такого всасывания. Тем не менее, он прежде все-таки смотрел на разведения как на уменьшение силы лекарств. С течением же времени он изменил этот взгляд и стал смотреть на разведения как на увеличение силы лекарств, чему много способствовало его наблюдение над неоспоримым фактом, что многие вещества, каковы, например, кремнезем, уголь, известь, сера, графит, плаун и проч., будучи инертны и бездеятельны в своем грубом состоянии, приобретают свои специфические лекарственные свойства лишь после тщательного растирания нерастворимых средств с индифферентным веществом, например, с молочным сахаром, или после тщательного взбалтывания растворимых средств с индифферентной жидкостью, например, со спиртом, причем бóльшая пригодность их к лечебным целям в этом состоянии разведения или растирания привела его к убеждению, что с каждым последовательным разведением или растиранием они приобретают все бóльшую динамическую силу. Вместе с тем, он перестал смотреть на встряхивание, взбалтывание и трение как на просто механические способы размельчения и равномерного смешения вещества, но стал приписывать им особенное значение в смысле специального способа освобождения их динамических свойств. Таким образом, в учении о динамизации нужно также различать две стороны, фактическую и гипотетическую. Факт поразительно успешного терапевтического действия динамизированных лекарств, выбранных на основании гомеопатического закона подобия, не подлежит теперь ни малейшему сомнению, так как он выдержал уже строжайший контроль и проверку клинического опыта. Гипотеза же объяснения этого факта еще твердо не установлена, но по мере совершенствования естественных наук встречает все более и более опорных точек с этой стороны.

Об эти теории — псоры и динамизации — были внесены им в последние издания "Чистого лекарствоведения" и "Органона" как существенные части этих сочинений, между тем как они являются лишь несущественными и спорными объяснительными гипотезами, не имеющими ничего общего с непреложными опытными истинами его учения и не входившими в состав первых изданий этих сочинений. Но это было совершенно упущено из виду его критиками, как современными ему, так и всеми позднейшими, и им открылся широкий простор вышучивать "чесоточную теорию" и все теоретические затруднения, преувеличения и непоследовательности его "спиритуализации лекарств". Поэтому этот период особенно богат литературными вылазками против творца гомеопатии, его учения и его учеников. Некоторые критики, очень ничтожное меньшинство, более или менее спокойно опровергали теоретические соображения Ганемана, не давая себе, однако, никакого труда отделить теоретическую часть от практической и испытать практическое достоинство системы, но огромное большинство обращало литературную полемику в арену личной перебранки и самой необузданной клеветы. Таковы памфлеты Симона, Ковача, Закса и др., в которых на каждом шагу встречаются такие выражения: гомеопатия есть "шарлатанство", "фокусничество", "наказуемый обман", "дурацкая наука", "занятие для праздных сапожников"; Ганеман — "презренный бродяга", "шатающийся невежественный цирюльник", "лгун", "негодный развратник", "набитый дурак", "фальшивая лисица"; его ученики — "сводники Ганемана", "обманщики", "фальшивомонетчики", "бесстыжие лгуны", "уличные шарлатаны", "глупцы", "невежи и медицинские фигляры"; больные, пользующиеся гомеопатически, — "дураки". Ганеман по обыкновению сохранял презрительное молчание, а на основательные возражения отвечал, теперь уже более резко, но безлично и фактически, в текстах своих сочинений. Ученики же его, неоднократно пытавшиеся защищать честь горячо любимого учителя и достоинство его учения, встречали упорный отказ со стороны не только медицинской, но и общей прессы, которая находилась под давлением аллопатического большинства и не допускала случая, чтобы публика слышала оправдание гомеопатов. Тем не менее, некоторым из них удалось напечатать свои возражения и разъяснения, которые дышат глубоким убеждением и написаны большей частью в умеренном и благопристойном тоне, хотя, конечно, и с этой стороны бывали исключения. Кроме того, некоторые из наиболее талантливых и свободомыслящих учеников Ганемана, каковы Pay, Шрен, Грисселих, Гартман и др., сочли своим нравственным долгом взять под свою защиту несравненное открытие гомеопатии против увлечений ее творца и удержать ее на подобающей ей высоте опытной науки, независимой от каких бы то ни было и чьих бы то ни было фантазий и гипотез. Так, в 1833 г. была основана "Die allgemeine homöopathische Zeitung", существующая до сих пор, а в 1834 г.— "Hygea", два периодических издания, посвященных беспристрастной и свободной оценке гомеопатического учения. Таким образом, образовалась новейшая гомеопатическая школа, которая, сохраняя глубокую благодарность и беспредельное уважение к своему бессмертному учителю, удерживает за собой прежде всего свободу суждения по всем спорным вопросам теории и практики, отказываясь от абсолютного порабощения игу одного человека. Но Ганеман, который гордо и мужественно переносил самые язвительные выходки своих противников, стал очень чувствителен к возражениям своих учеников. Изолированная жизнь в Кетене, отсутствие общения и обмена мыслей с учениками, вся горечь незаслуженного изгнания и естественные слабости старческого возраста — ему теперь было около 80 лет — все вместе содействовало укоренению в нем известной доли морального деспотизма и догматизма по отношению к отступлению от текста последнего издания "Органона" со стороны его учеников, и с некоторыми из них он даже порвал прежние дружеские сношения из-за несогласия во взглядах.

Самуэль Ганеман

Жизнь его в Кетене складывалась следующим образом. Он вставал летом в 6, зимой в 7 утра, выпивал несколько чашек теплого молока, закуривал трубку и как летом, так и зимой, выходил гулять в сад, после чего принимал пациентов или занимался корреспонденцией с больными и друзьями. Насколько позволяло время года, он около 10 часов любил поесть фруктов, а обедал всегда в 12, причем особенно охотно крепкий мясной бульон, говядину, баранину и всякую живность и дичь, менее всего любил телятину и свинину; зелени вообще не любил, но иногда ел бобы, цветную капусту и шпинат; компот должен был быть очень сладким. За столом он обыкновенно пил белое пиво, а когда бывали гости, то немного вина. После обеда он отдыхал с час на диване, после чего опять принимал больных до 7; в 7 немного ужинал и после yжина, зимой и летом, прогуливался в саду в сопровождении маленькой комнатной собачки, которую он очень любил. Затем он отдыхал около часа в семейном кругу, после чего уходил в свой рабочий кабинет, в котором читал, писал и занимался обыкновенно до 12 или 1 часу ночи, но, кроме того, часто засиживался гораздо позднее. Больше всего он любил свой сад, в котором он не только гулял, но в хорошее время года принимал больных и знакомых, а также и проводил время отдыха и занятий. Один из многочисленных посетителей Кетена, много слышавший о Ганемане и об его саде, был введен к нему именно в то время, когда он был занят чтением в садовой беседке. Посетитель, ожидая увидеть большой и настоящий сад, спросил: "А где же сад?", на что Ганеман ответил: "Вот это сад". Приезжий с удивлением спросил: "Как, этот маленький клочок земли?" — "Да, — отвечал Ганеман, — он очень мал и тесен, но посмотрите, он бесконечно высок". При этом философ указал вверх на голубое небо. На улицу он почти не выходил вовсе, потому что в Кетене он не посещал больных на дому, а только принимал их у себя в свои приемные часы; единственные его отлучки из дому были посещения к герцогу и прогулки в экипаже загород. Так проходили дни за днями, годы за годами. Один из ближайших друзей Ганемана и вместе с тем один из первых его учеников д-р Штапф приглашал своего учителя навестить его в Наумбурге. Принося ему письменную благодарность за приглашение, Ганеман пишет:

Я не могу воспользоваться Вашим приглашением, потому что я не имею возможности отлучиться даже на одну милю расстояния: короткий срок существования, остающегося мне в удел, должен быть израсходован со строжайшей пунктуальностью, от которой я не могу отступить ни на волос. Потому-то все путешествия для меня теперь невозможны. Я даже не могу посетить мою замужнюю дочь в Лейпциге.

Это правильное однообразие жизни нашего героя было оживлено торжественным празднованием его 50-летнего докторского юбилея 10 августа 1829 г. По этому случаю его ученики, друзья, почитатели и пациенты, съехавшиеся в большом числе к этому дню в Кетен, поднесли ему поздравительный диплом медицинского факультета в Эрлангене, в котором он 50 лет тому назад получил звание доктора медицины, затем юбилейный адрес с самыми искренними пожеланиями от присутствующих и отсутствующих приверженцев гомеопатического метода лечения, прекрасную медаль, гравированную Крюгером в Дрездене, и большой портрет Ганемана масляными красками, писанный художником Шоппе в Берлине.

Кроме того, д-р Штапф к этому юбилею собрал и издал в одном томе бóльшую часть меньших по размеру, но неоценимых по глубине содержания медицинских статей Ганемана, рассыпанных в разных журналах, теперь уже не существующих или составляющих большую библиографическую редкость, чем оказана огромная услуга всем изучающим хронологическое развитие мысли и учения гениального реформатора. Герцог и герцогиня прислали маститому юбиляру собственноручно написанные письма с выражением самых сердечных желаний и с приложением двух ценных подарков — старинного бокала и золотой табакерки с бриллиантовым вензелем герцога. В тот же день было основано первое общество врачей-гомеопатов, существующее до настоящего времени под названием Гомеопатического центрального союза Германии, и имеющее с тех пор свое годичное общее собрание 10 августа каждого года в разных местах Германии, согласно выбору собрания. Ганеман был выбран его первым и бессменным председателем. Старик был тронут отовсюду оказанными ему знаками внимания и почета и провел несколько приятных часов в товарищеской беседе с учениками. Но как только замолк шум праздничного торжества, он опять погрузился в свои мысли и тотчас восстановил прежний механизм своей жизни, продолжая работать над усовершенствованием своего метода лечения, который теперь уже имел многочисленных и глубоко убежденных последователей во всех европейских государствах, а также проник и в Америку, в которой он пустил особенно глубокие корни и пользуется теперь в обществе и в медицинском образовании полной равноправностью наравне с прежним (аллопатическим) методом лечения.

Самуэль Ганеман, основатель гомеопатии

Вскоре Ганеману представился случай дать миру новое и блестящее доказательство верности и научности гомеопатического закона лечения, а вместе с тем получить высочайшее нравственное удовлетворение от повсеместного признания необыкновенной успешности гомеопатического лечения в борьбе с одним из злейших бичей рода человеческого. В 1831 г. появилась в Европе азиатская холера и, поглощая огромное количество жертв из всех классов населения, навела панический ужас и страх на целую часть света. Господствовавшие в то время способы лечения холеры, главным образом беспощадные кровопускания и опий в огромных приемах, конечно, не только не спасали больных, а, наоборот, значительно содействовали смертности от холеры, которая достигала 50–80%, т. е. из каждых 100 заболевших избегали смерти не больше 20–50 человек. В то время как врачи, совершенно деморализованные своим общепризнанным бессилием против этой болезни, спорили и не могли придти к соглашению относительно лучшего способа ее лечения, Ганеман, не видевши еще ни одного случая холеры, а только на основании описываемой картины ее проявления, нашел сходство ее симптомов с симптомами отравления камфарой, чемерицей и солями меди. Поэтому, руководимый законом подобия, он совершенно уверенно мог предвидеть и предсказать, что камфара, чемерица (Veratrum album) и медь будут гомеопатическими средствами против холеры. Он разослал несколько тысяч циркуляров во все концы света с точным наставлением, в какие именно периоды холеры и в каких дозах принимать эти лекарства, и отовсюду вскоре были получены единогласные радостные известия, что гомеопатия блистательно побеждает холеру. Но именно эти успехи гомеопатии возбуждали ярость противников Ганемана, которые не хотели допустить мысли, чтобы такая бурная и смертельная болезнь как холера могла поддаваться излечению без кровопускания и "героических" средств, и теперь на гомеопатов обрушилось свирепое обвинение, что они, отвергая пользу и необходимость кровопусканий в холере, убивают своих больных и содействуют распространению эпидемии. Но факты громко говорили за себя и красноречиво опровергали ложное обвинение. При аллопатическом лечении больные погибали, а при гомеопатическом выздоравливали, и с тех пор опыт всех холерных эпидемий во всех странах неизменно показывал, что из всех существующих способов лечения холеры ни один не может сравниться по своей успешности с гомеопатическим, и, таким образом, необычайно счастливые результаты гомеопатического лечения холеры, особливо в Италии, Австрии, Венгрии и Англии, завоевали методу Ганемана право гражданства в европейских государствах.

В 1830 г. Ганеман лишился жены, которая умерла, не дождавшись двух лет до 50-летнего юбилея супружеской жизни. Эрнст фон Бруннов, опубликовавший свои воспоминания о Ганемане, сообщает, что жена его имела властолюбивый и беспокойный нрав, что она дурно влияла на характер своего супруга, способствуя отрешению его от внешнего мира и возбуждая его против некоторых из лучших его учеников и последователей; что она нередко отравляла его существование ворчливостью и вспышками несдержанного темперамента, и называет ее сварливой Ксантиппой. Но другие литературные источники не оправдывают этого суждения и, наоборот, доставляют свидетельство, что Ганеман был счастлив в семейной жизни, и нигде и никогда не чувствовал себя так хорошо и спокойно, как дома в тесном кругу своей семьи. В жене своей он всегда находил верного друга и неизменного спутника всех его странствий и треволнений. Отказавшись от всяких светских удовольствий и житейской суеты, она всей душой предалась мужу и семье, нередко отдавала свои скромные сбережения на нужды дома, и всецело была поглощена заботами о хозяйстве и воспитании одиннадцати детей, которые все получили хорошее образование, несмотря на скудность средств первых лет супружества. Со своей стороны, дети питали к матери самые теплые чувства любви, преданности и привязанности, и Ганеман неоднократно выражал глубокую благодарность жене, которая и сама умела выносить тяжелые лишения, и в нем всегда поддерживала энергию и мужество в годины бедствий, преследований и душевных бурь. Пройти такой длинный и тернистый путь с такой твердостью и честью представляет высокий гражданский подвиг, достающийся в удел немногим женщинам.

После смерти жены Ганеман продолжал свой прежний образ жизни, пользуясь нежным попечением своих дочерей, которые взяли на себя все заботы о хозяйстве. Стечение же больных к нему со всех концов земли было настолько велико, что Ганеман один с ними не справлялся, и должен был иметь при себе помощника, каковым был сначала доктор Мосдорф, женившийся на младшей дочери Ганемана Луизе, а впоследствии доктор Леман, пользовавшийся его особым расположением.